Chapter Text
Нельо шёл, совершенно не помня, где он, кто он, куда он попал и куда идёт. Просто чувствовал: надо идти. И шёл, с восхищением и какой-то детской, беспричинной радостью оглядываясь вокруг. На душе царил покой, Нельо был твёрдо уверен, что всё обязательно будет хорошо и правильно, что скоро он встретит кого-то важного и любимого, что ещё немного — и он будет дома, в полной безопасности, где его ждали и ждут, и будут рады видеть…
В голове была восхитительная пустота, он не думал и не беспокоился ни о чём, лишь всем своим существом впитывая царящую вокруг радость и умиротворение. Сама природа, кажется, веселилась по поводу нового дня: пели птицы, летали бабочки, не боясь шагающего по тропинке эльфа, деревья шелестели на ветру, переговариваясь между собой.
Он ведь знал это место. Он… кто — он? Маэдрос. Майтимо. Руссандол. Нельяфинвэ. Старший сын Феанора.
Понемногу вставало в памяти прошлое — но вставало как нечто давно ушедшее в небытие. Не тревожили былые страхи, не беспокоили прежние мысли, не мучила совесть давних дней. Да и с ним ли это всё было?
Тогда он не знал, что видения прошлого будут возвращаться раз за разом. Ночью, в самый тёмный час перед рассветом, а порой и чаще. Возвращаться как нечто пугающе реальное, будто и не было перерождения, и не кончилось ничего.
Нельо посмотрел на свои руки. Две… непривычно. А вот ожог на левой не исчез, не исцелился — его оставил Сильмарилл. Маэдрос вздрогнул, вспомнив невыносимую боль, причиняемую Камнем, а затем жар вулкана, так и не вытеснивший её.
Ноги сами вынесли его к нужному дому. Он посмотрел во двор поверх изгороди — и едва не пошатнулся, увидев…
Рыжие волосы чуть светлее оттенком, чем у близнеца, беззаботный вид — родной, привычный… и ничто не напоминает о пламени, о горящих кораблях, ставших для него погребальным костром… ничто не напоминает о страшном, изуродованном теле, о вплавленном в кожу перстне, о волосах, обгоревших в огне — о картине, которую феаноринги запомнили на всю жизнь, хоть и воистину желали бы забыть, только вот эльфы не забывают…
…Наверное, он долго стоял бы, бессильно прислонившись к забору, если бы брат сам его не заметил.
— Нельо? Нельо! — радостно и весело, рассмеявшись по-детски. — Майтимо, неужели ты?
Рыжий вихрь, посчитав излишним бежать до калитки, легко перемахнул невысокую изгородь и замер в двух шагах от брата. Он был ниже Маэдроса на полторы головы. Младший брат, которого надо защищать… надо было защищать…
Перед глазами Маэдроса полыхали прекрасные корабли.
Амрод тоже молчал, во все глаза глядя на Нельо. Затем встряхнулся и неуверенно потянулся к нему.
Маэдрос опустил голову, прикрывая глаза. Амрод, как-то странно вздохнув, бросился к нему и крепко обнял, вцепился в плечи, едва не сбив брата с ног. Тот сморгнул невольно выступившие слёзы и сомкнул руки на его спине.
— Тэльво… Эру, как же я рад…
Амрод молчал, не в силах с собой справиться. Маэдрос тоже умолк, веря и не веря в происходящее. Всё вокруг казалось странным, как во сне, и настойчивое ощущение нереальности происходящего не оставляло.
— А я уже и забыл, какой ты высокий… — чуть дрожащим голосом сказал наконец Амрод и отстранился от брата, глядя на него снизу вверх блестящими глазами.
Тот не мог произнести ни слова: слишком многое вспоминалось сейчас, слишком многие чувства воскресали в сознании, будто лавина, стронутая единственным камешком, встречей с братом. Закружилась отчего-то голова…
— Осторожней! — Амрод поймал его за руку, и Маэдрос понял, что его немного повело в сторону. — Это нормально, это пройдёт, — говорил тем временем брат, утягивая его за собой во двор и усаживая на скамейку. — Просто ты ещё не привык, что жив, вот и… Уже к вечеру всё пройдёт.
— Ага… — немного растерянно кивнул Маэдрос, слегка ошалевший от наплыва эмоций. — Расскажи хоть, как у вас тут? И… мама где?
— Она в гости ушла, к вечеру будет, — охотно отозвался Амрод. — Эру, Майтимо, ну как же я рад тебя видеть! Ты не представляешь, несколько непривычно одному с мамой жить. Обычно ведь всегда кто-то дома был, да и Амбарусса… ужасно непривычно, в общем. И тихо. Ни Кано не поёт, ни Турко с Морьо не ругаются, ни ты на них не ворчишь, ни папа с Курво в кузнице не работают… спокойно всё до скуки. Теперь же, наверное, вслед за тобой и остальные вернутся? Да?
— Не знаю, быть может… мне, если честно, казалось, что хоть кто-нибудь уже вышел, кроме тебя. Тот же Амбарусса, например…
— Амбарусса… нет, его ещё нет, — немного загрустил Тэльво, но тут же встряхнулся: — Нельо, ну как же я скучал! — и порывисто обнял его снова, уткнулся в плечо. — Ты правда здесь! Поверить не могу, Майтимо…
Тот обнял его в ответ, улыбнулся через силу:
— Ты не представляешь, как скучали мы…
***
Нерданэль действительно вернулась под вечер. Она была почти такая же, какой Нельо её запомнил, только разлука с мужем и сыновьями оставила на ней след. Рыжие волосы не полыхали больше пожаром, осенней листвой падая на плечи. Было заметно, как отвыкла она улыбаться.
Радостно болтающий что-то Тэльво глянул на застывшее лицо брата — и осёкся на полуслове. Неуверенно посмотрел на Нельо, на мать, затем подтолкнул брата в спину — ну иди же!
Нельо медленно, как во сне, поднялся. Нерданэль ещё не заметила его, а он всё не решался её окликнуть, оттягивая вроде бы такой долгожданный, но наступивший слишком внезапно миг встречи. Казалось, вот увидит она его — и что-то изменится непоправимо, мир сдвинется, звёзды рухнут.
Нерданэль прошла сквозь калитку, глядя в землю, думая о чём-то своём. Уже почти пройдя мимо скамейки, где были её сыновья, вдруг остановилась и замерла, не оборачиваясь, не веря. Нельо захотелось сбежать подальше, спрятаться — хоть бы и вон в тех кустах, в детстве там играли. Почему-то страшно было до одури, так, как не было страшно даже в битвах.
До крови закусив губу, он медленно, как во сне, подошёл к матери и преклонил перед ней колени, низко склонил голову, не смея поднять глаза.
— Nana… позволишь ли вновь называть тебя так? Руки мои в крови…
Долгое мгновение не происходило ничего. Затем Нельо почувствовал невесомое прикосновение к волосам лёгкой ладони.
— Yonya, до чего долго не было тебя дома…
Он медленно поднял взгляд. Нерданэль тепло улыбалась ему сквозь слёзы. Затем шагнула к нему и обняла, прижимая к себе бедовую рыжую голову. Нельо, так и не поднявшийся с колен, обнял её в ответ и закрыл глаза, чувствуя, как немного дрожащие руки матери гладят его по волосам, перебирая медные непослушные пряди.
Дома. Я — дома…
***
Маэдрос проснулся и теперь лежал, слепо глядя в потолок и пытаясь унять слишком быстро колотящееся сердце. Жар вулкана, такого реального в посетившем его видении, постепенно сменялся ночной прохладой Валинора.
Не успел лечь — уже кошмары. Ещё ночь-то путём не наступила, только-только Тилион появился на небе, даже закат не погас ещё до конца…
За дверью послышались шаги. Нельо сел на кровати, прислушиваясь, но звук не повторялся и дверь не открывалась. Послышалось?
Он уже хотел ложиться снова, когда обострившийся слух уловил чей-то вздох. Нет, так определённо не могло продолжаться!
В коридоре обнаружился Амрод, неуверенно топчущийся у двери с рыжим котом на руках. На звук открывшейся двери он подскочил и отступил на несколько шагов.
— Ты чего тут?.. — удивлённо спросил Маэдрос, переводя взгляд с брата на кота и обратно. Кот был смутно знакомый, особенно этот его вид, вроде бы недовольный, но безнадёжный: раз уж взяли — уволокут. Такой вид бывает у котов в домах, где много детей.
— Да вот думал — зайти или не стоит, — пожал плечами Амрод. — Тут кот пришёл после недельной отлучки. Я подумал, ты обрадуешься, вы с ним вроде всегда ладили. Только разбудить боялся.
— Эру, это правда Кулума? Он жив ещё? — приятно удивился Нельо. — Да этот кот едва не старше меня!
— А что ему сделается? — хмыкнул Амрод, наслаждаясь замешательством старшего. — Посмотрел бы я на собаку, которая попробует хотя бы загнать эту зверюгу на дерево! — он тряхнул протестующе вякнувшим котом, демонстрируя брату массивное животное. — Раз уж даже Хуан в своё время не сумел…
— В Эндорэ коты живут, если повезёт, лет по двадцать, — тихо сказал Нельо, беря Кулуму на руки. Тот сразу замурлыкал на весь коридор, почувствовав родственную (тоже замученную в своё время маленькими детьми) душу.
— А потом что? — хлопнул глазами Амрод. — Что, в Эндорэ настолько страшные звери, питающиеся котами?
— Нет, в Эндорэ старость. Болезни.
— Старость? — повторил младший, и Нельо запоздало сообразил, что в Валиноре все существа бессмертны, а понятие «старость» незнакомо вовсе либо известно лишь понаслышке.
— Пошли, расскажу тебе об Эндорэ, — хмыкнул Нельо, чувствовавший, что отдохнуть этой ночью всё равно не выйдет. Призрак прошлого не оставлял, незримо маяча за плечом. И вообще, в Чертогах отдохнул уже, хватит.
— Об Эндорэ и вообще о том, что было после Лосгара, — подхватил Тэльво. — Я же о вас ничего не знаю! — Тут он замешкался и произнёс: — Только на вопрос один ответь, пожалуйста…
Они уже дошли до гостиной и удобно устроились на диване. Кот помурчал ещё немного, потом заснул на коленях Маэдроса. Руссандол рассеянно чесал его за ухом, глядя на смутившегося брата:
— Что за вопрос? — Тэльво медлил, и Нельо добавил: — Говори уже, лисёнок, вижу ведь, что покоя не даёт.
Младший поморщился от детского прозвища и вполголоса спросил:
— Как ты думаешь, Амбарусса будет рад меня видеть? Столько времени прошло…
— Но вы же виделись в Чертогах, разве нет? — попытался вспомнить Маэдрос. Из того, что было в Чертогах, он почти ничего не помнил, лишь какие-то смазанные образы. Вот и сейчас он никак не мог сообразить, а пересекались ли там близнецы? Амрод ведь вышел к матери намного раньше остальных… и даже раньше, чем сам Маэдрос туда попал. Может быть, его не застал и Амрас?
— Я не знаю. Не помню. Да и Чертоги — это ведь совсем иное, непохожее… Каждый больше в себя смотрит, чем на других. А будет ли он рад меня видеть здесь?
Видимо, этот вопрос мучил его с самого перерождения. Маэдрос ободряюще положил руку ему на плечо.
— Будет. Я точно знаю. Он очень часто вспоминал о тебе и почти разучился смеяться, потому что ты не подхватывал его смех.
— Да?.. — его лицо будто осветилось. — Нельо, пожалуйста, расскажи, что происходило после сожжения кораблей! Я ведь о вас правда совсем ничего не знаю. Я очень скучал…
— Грустной будет эта повесть, — предупредил Нельо.
— И совсем ни одного забавного момента, с нашими-то братьями? Не верю. Рассказывай!
…А наутро Нерданэль нашла всех троих — сыновей и кота — мирно спящими в гостиной, причём и Амрод, и кот использовали Нельо в качестве подушки и, кажется, совершенно этим не тяготились. А на лице Нельо блуждала такая светлая, спокойная и мирная улыбка, какой у него не видели очень, очень давно.
***
Среди ночи раздался стук. Нельо сел на кровати, пытаясь понять, что не так. Стук повторился, и до нолдо дошло: стучали в окно. Он встал и толкнул ставни. На той стороне кто-то вскрикнул и схватился за лоб, чуть не сверзившись с так удобно растущего дерева. Маэдрос, не раздумывая, перехватил гостя и втянул его в комнату, развернув лицом к лунному свету.
— Тэльво, какого… — начал было он, уже понимая, что ошибся. — Питьо, ты?..
Тот перестал ошалело мотать головой и кивнул.
— Эру, Питьо, и правда ты… но как? И почему не через дверь?..
Тот потёр лоб, смущённо пряча глаза, затем мальчишески улыбнулся.
— Не знаю. Будить никого не хотел, вот и решил вспомнить детство. Ты же не против? Я вообще думал, тут пустая будет комната. Так, на всякий случай постучался.
Нельо, глядя на него, тоже тихо рассмеялся. Питьо был почти таким же, как в детстве, будто и не было страшной смерти его близнеца, после которой Амбарусса так изменился.
— Нет, я не против. Рад тебя видеть.
— И я тоже. Нельо… — он обнял брата, счастливо вздохнул ему в плечо. — Я сначала хотел в саду посидеть до утра, но там холодновато. Дай, думаю, в одну из комнат заберусь, утром сюрприз будет.
— Ну да, сюрприз. Тебя Тэльво ждёт, а ты по окнам лазаешь.
Питьо как-то разом сник. Нельо выругался про себя: не стоило так сразу напоминать ему о брате. Только-только вернулся, ещё путём не понял, что жив…
— Что… правда ждёт? Как ты думаешь… он будет рад меня видеть? После всего…
Маэдрос подумал, что где-то он это уже слышал.
— Да, будет.
— Точно? Я же вроде как… виноват в его гибели.
— Ох, чудо ты моё, — Маэдрос взъерошил ему волосы. — Мы все виноваты, раз уж на то пошло, так что кончай казниться, лучше…
Он не закончил: скрипнула, открываясь, дверь. Появившийся на пороге Тэльво начал было говорить:
— Нельо, я слышал какой-то шум, всё нормаль… — и осёкся, попятился, увидев близнеца.
Повисло долгое молчание. Амрод и Амрас смотрели друг на друга, настолько поражённые, что казалось, будто оба вот-вот отправятся прямиком к Намо, Маэдрос переводил взгляд с одного на другого и тоже не мог произнести ни звука. Первым потупился Питьо, Тэльво зажмурился и помотал головой, будто чтобы отогнать видение.
— Я… пойду, наверное… — пробормотал он, явно навострившись сбежать.
— Нет уж, стой! — Нельо вскочил и успел его поймать за руку. — Так, а теперь давайте объяснитесь между собой, а то отдыха ведь вообще не дадите.
Те забормотали что-то насчёт того, что «не хотели беспокоить», но Нельо только фыркнул.
— Нет уж, лисята, я всё равно за вас буду беспокоиться, пока не помиритесь.
Те заявили, что они и так не в ссоре, старательно отводя друг от друга взгляды.
— И вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Ну?
Питьо набрал в лёгкие побольше воздуха.
— Слушай, я… мне… мне очень жаль. Ты на меня, наверное, сердишься. Погиб ты, получается, по моей вине… я недоглядел… не почувствовал… Прости. — Он искоса глянул на брата и виновато отвёл глаза. — Я ужасно скучал. Всё это время.
— Я тоже… — пробормотал тот. Питьо посмотрел на него, поймав встречный, такой же осторожный взгляд — и мгновение спустя оба рыдали в обнимку, выплакивая горе, радость встречи, вину, страх и всё, что накопилось за долгое время разлуки, цепляясь друг за друга так, будто что-то грозило вновь разлучить близнецов, которых с детства воспринимали как одно целое. Тогда казалось, что иначе быть не может…
— Лисята и есть лисята… — пробормотал Маэдрос и тихо вышел… чтобы тут же столкнуться с матерью.
— Что там такое? — кивнула она на закрытую за Нельо дверь. — Плачет кто-то?
— Да. Там Питьо вернулся. Да ты не вмешивайся лучше, — удержал он её, — не надо, пусть их… лучше не трогать.
— А тебя выселили? — улыбнулась Нерданэль.
— А меня выселили. Да ничего, не впервой. Иди спи, мам.
— Бедный старший Нельо, — с той же улыбкой произнесла Нерданэль, заправляя ему за ухо рыжую, как у неё самой, прядь. — Проблемы и тревоги у всех остальных, а отдохнуть не дают, как обычно, тебе одному. И что бы я без тебя делала? Порой мне кажется, что ты заменяешь им и мать, и отца.
— А мне порой кажется, что тебе не кажется, — вздохнул тот. — Но зато ты создаёшь прекрасные скульптуры.
— А ваш отец — камни. Слишком прекрасные. Может, если бы он проводил больше времени с семьёй, и не было бы этого всего.
— Ты не права, — мягко возразил Маэдрос. — Так или иначе, Моринготто объявился бы и рано или поздно уничтожил бы Древа. Но их свет не был бы сохранён в отцовских Камнях. Сильмариллы — это символ надежды.
— Что это за надежда, если за неё приходится платить такую цену?
— Это истинная надежда, nana. Такой она и бывает.
— Бедный сын мой, — прошептала Нерданэль, качая головой. — Сейчас ты кажешься мне много старше меня самой.
— Может, так и есть, — грустно улыбнулся Нельо. — В Средиземье само время течёт иначе. Оно отравлено, и год идёт как три. А здесь, в Валиноре, слава Эру, нет искажения. Люди называли нас вечно юными, но на самом деле это можно сказать только про обитателей Валинора; мы же, жившие в Эндорэ, и сами себе кажемся стариками. В нас, в эльдар, — юность мира, говорили люди, но потому лишь, что не видели Благословенного края. Ты не умирала, nana, и я молю Эру, чтобы ты никогда не увидела того, что видел я. А теперь — давай не будем об этом. Я слишком долго был Маэдросом — позволь же мне теперь быть просто Майтимо. Вечным старшим братом, на котором лежит ответственность только за шестерых балбесов, тревоги которых, пусть и не дают покоя по ночам, несоизмеримо меньше, чем тревоги целого народа. Всего шестеро братьев, которым не грозит ежедневно смерть.
— Пока их только двое.
— Они вернутся — и будет шестеро. И всё будет по-старому.
— Феанаро не вернётся.
— Что ж, — Нельо усмехнулся с горечью, — он и раньше надолго уходил в путешествия по Валинору. А в этот раз он просто ушёл немного дальше.
— Хорошо, yonya, пусть всё будет, как ты говоришь, — через силу улыбнулась Нерданэль, теперь вправду почувствовавшая себя младше собственного сына. — И если ты всё тот же Майтимо, а не суровый воин Маэдрос, говорю тебе как мать: иди отдыхай, давно уже ночь.
— Буду только рад, nana, — с улыбкой кивнул Нельо. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, yonya.
***
Если бы кто-нибудь заглянул в спальню Нельо, то застал бы умилительную картину: близнецы, так и заснувшие сидя, даже во сне не отпустили друг друга; Амрас обнимал Амрода, вместо подушки опираясь щекой на его голову, доверчиво склонённую брату на грудь, Амрод обеими руками держался за близнеца, будто даже во сне боясь вновь его потерять, а поперёк ног обоих, вальяжно вытянувшись, возлежал кот.
Тем не менее, при внешне идиллической картине в головах у рыжиков творился сущий ад.
Тэльво видит собственную каюту в ту злосчастную ночь: огонь, охвативший корабль, отчаяние, жар пламени, боль и страх. Дверь, ведущая на палубу, сначала не поддаётся, но затем открывается, и он, прорвавшись сквозь стену пламени, падает в упоительно прохладную морскую воду. Барахтается, всплывая наверх, глотает воздуха — каким вкусным он кажется после дыма! — и плывёт к берегу, к братьям, к жизни.
На середине пути его настигает чей-то страшный крик. Неужели на корабле остался кто-то ещё? Он оглядывается, видит, что с борта кто-то ныряет, и переводит дух: неизвестный тоже спасся.
На сушу он выбирается не сразу: напуганное перспективой сгореть тело не может плыть быстро. Но вот, наконец, твёрдая земля — берег, усыпанный камешками и морскими раковинами. Тэльво долго пытается отдышаться, бессильно лёжа пластом, затем бросается к братьям и с ужасом видит, что они плачут над чем-то, лежащим на песке: две рыжие головы склонились друг к другу, рядом виднеются три тёмных и одна светлая, все неосознанно жмутся к одному из рыжих, самому высокому из братьев. Над чем-то тёмным, на что феаноринги стараются не смотреть, стоит Феанаро, по лицу которого гуляют алые отсветы пожара, придавая безумное выражение застывшим чертам.
Тэльво переходит на бег, боясь и неистово желая взглянуть на причину горя. Подлетает, смотрит…
Остатки рыжих волос — знакомых волос. Столь же знакомый перстень на руке — теперь его не снять, он вплавился в кожу. Черт лица уже не разобрать, но Тэльво и так знает, какими они были — теми же, что он видит в зеркале каждый день.
Он с ужасом опускает взгляд, смотрит на себя и вдруг замечает, что его тело полупрозрачно и невесомо. Мог бы не плыть, мог бы просто парить над водой. А затем его начинает тянуть, тянуть к обгорелому телу, и противиться этому он не может — это всё равно что противиться ветру, огню, самой смерти…
Тэльво завозился и жалобно вздохнул, не просыпаясь. Кот недовольно дёрнул ухом.
Питьо помнит, что смотреть на близнеца нельзя. Нельо прижимает к себе его голову, чтобы он не видел, не оборачивался, да и сам он не хочет глядеть. Слишком страшно, слишком больно, слишком реально.
Но что-то зовёт его — и он, вывернувшись из хватки старшего, оглядывается.
Сначала — лишь бесконечный страх. И это — Тэльво? Его брат, с которым они так похожи? Брат, с которым они неразлучны с детства?
А потом страх сменяется истинным ужасом. Потому что тело, в котором, кажется, не может быть жизни, вздрагивает, поднимает голову, глядя на близнеца провалами глазниц, и начинает кричать — страшно, как от дикой боли, от которой давно бы потерять сознание, но почему-то не выходит. А потом падает обратно и замолкает, но Питьо видит, как шевелятся лохмотья губ, пытаясь сказать…
— Я сгорел там… за что, отец?!
Безнадёжный вскрик разбудил обоих. Близнецы судорожно вцепились друг в друга, не различая толком реальность и видение. Тилион сочувственно заглядывал в окно: ну что же вы, маленькие эльфы? Неужели так испугались, что не можете вспомнить, где вы и кто рядом?
— Амбарусса, — позвал Тэльво после долгого молчания, когда справился с голосом и смог немного разжать руки, стискивающие брата. — А кто зажёг тот корабль?
— Я не знаю, — отозвался тот. — С отцом мы об этом говорить боялись, а Курво сразу бледнел так, будто вот-вот сам к Мандосу отправится. Он очень себя винил, что в этом участвовал. Но кто поджёг — не знаю. Мы проснулись слишком поздно. И чтобы остановить отца, и чтобы спасти тебя…
— Ладно, неважно, — перебил его Тэльво и глубоко вздохнул. — Теперь это уже неважно. Может, он и вовсе сам загорелся. Случайность, не более того. Спрошу у Курво, как выйдет от Намо, может, он помнит.
— Я бы не надеялся, — качнул головой Питьо. — Он сам сказал когда-то, когда мы всё же вызвали его на этот разговор, что там было очень темно. Ну и замолчал намертво, сам знаешь — если он о чём-то говорить не хочет, ничем его не проймёшь. Я бы тоже не хотел говорить на его месте.
— Скажи мне… ты правда скучал? — спросил вдруг Тэльво, пытливо заглядывая брату в лицо и который раз удивляясь тому, насколько старше он кажется. Старше, серьёзнее, ответственнее… печальнее.
Амрас смог только кивнуть, снова прижимая его к себе движением, осознанным хорошо если наполовину.
— Там, в Эндорэ… страшно было? — не отставал Амрод.
— Страшно. Одиноко и страшно. Особенно когда Нельо в плену оказался. Я не знаю, как я там с ума не сошёл… — пробормотал Питьо, даже не замечая, что стискивает брата слишком сильно — не было бы потом синяков. Тэльво, впрочем, не дёргался, напротив — опустил голову ему на плечо и успокаивающе поглаживал по руке, всё так же ищуще глядя ему в глаза. Питьо говорил, будто через силу: — Как-то разом всё навалилось — ты, отец, Нельо… Все ходили, как потерянные. Темно так было. И да, страшно. Но отчаяние было сильнее. Не хочу вспоминать, честно. — Он через силу улыбнулся. — Главное — теперь всё закончилось. Живём!
— Живём, — кивнул Тэльво, пытаясь отыскать в брате тот весёлый огонёк, что пылал в нём так давно, до Исхода, и объединял близнецов, помимо прочего, тягой к приключениям на одинаковые рыжие головы и другие части тела, а ещё готовностью в любой момент подхватить смех или закончить за брата фразу.
Огонёк был. Неяркий и глубоко запрятанный, он всё же горел — чуть сильнее, когда Амрас улыбался, и слабее, когда боялся или грустил.
Огонь горел во всех феанорингах, просто разный.
Нельо — огонь домашнего очага. Тэльво подозревал, что там, в Средиземье, этот огонь преобразился в нечто более страшное — из очага выхватили пылающую головню и рванулись воевать с бесчестными ворами, спалив при этом половину дома. Сейчас всё понемногу восстанавливалось из руин, и очаг снова звал к себе озябших путников.
Кано — огонёк свечи, чутко ощущающий внешние дуновения ветра. Что-то с ним сейчас, когда он бродит по Эндорэ, одинокий и неприкаянный? Не задуло ли?
Турко — огонь лесного костра. Своих обогреет, но в любую минуту может взметнуться ввысь от неудачного хвороста или пролитого в пламя вина и так же быстро опасть. А может перерасти в лесной пожар, и уж тогда его ничто не остановит.
Курво — огонь в кузнечном горне. Жаркий, возле которого только свои могут без опаски находиться долго, других переплавит под себя и скуёт то, что потребуется — подкову, гвоздь или меч.
Морьо — огонь подземный и тёмный, из тех, что плавит даже камень. Даже своих не подпускает близко, только тронь — взметнётся пламя, обжигая протянутую руку.
Ну и близнецы. Тэльво знал, на что похожи их с братом огни: на те, что зажигал им отец, когда изобрёл особый состав, который наносился на проволоку и осторожно поджигался. Те огни, обычно белые, порой разноцветные, весело трещали и совсем не обжигали, роняя звёздчатые искры, которые можно было без страха ловить ладонями.
— Ты когда вернулся… — нарушил вдруг молчание Питьо. — Как мама тебя приняла?
— Мама? Она, кажется, даже не удивилась почти. Сказала, что правильно не хотела нас отпускать… — вспомнил Тэльво. — Ну и обрадовалась, что я вернулся.
— После Альквалондэ? — с горечью спросил Питьо. Тэльво не переставал удивляться тому, как изменился брат: да скажи раньше кто угодно, что близнецы могут хандрить и отчаиваться — рассмеялись бы ему в лицо, причём не только сами Амбаруссар, но и все, кто их знал хоть немного. А тут…
— После Альквалондэ.
Тэльво едва добрёл до дома от Чертогов. Сначала всё шло хорошо — пока не вернулась память. Две гавани — Альквалондэ и Лосгар — попеременно вставали перед глазами. Убийство таких же, как он, эльдар, знакомых даже, почти друзей — и собственная смерть в огне и дыме, глупая, нелепая, случайная… он надеялся, что случайная. Вдруг это отец узнал, что самый младший сын думал вернуться к матери? Да нет же, Тэльво помнил его крик, когда Феанаро, вдруг появившийся среди пламени, понял, что опоздал на несколько мгновений, чтобы если не спасти, так хоть попрощаться…
Тэльво добрался до калитки и обессиленно прислонился к ней. Хотел вернуться к матери — вот, вернулся. А стоило ли? После резни в Альквалондэ захочет ли она знать его? После того, как они все её оставили, примет ли обратно?
Тэльво прикрыл глаза. Выхваченные безжалостной эльфийской памятью фрагменты последних его дней вспыхивали под закрытыми веками — чьё-то лицо с навеки застывшим на нём испугом, охваченная огнём дверь на палубу, окровавленный меч в бессильно опущенной руке, когда после битвы пришло осознание: он отнял жизнь. Не у тёмной твари, порождения Моринготто — у эльфа. У знакомого. У такого же, как он. Который не виноват ни в чём, просто оказался в неудачном месте в неудачное время. Который жил бы да жил ещё, если бы не Тэльво.
Умбарто сдавленно застонал и опустился прямо на траву. Эру, как теперь вообще можно показаться кому-то на глаза? Не то что матери — кому угодно знакомому?
«Намо, зачем ты отпустил меня?»
Он уже решил уйти и даже почти собрался с силами, чтобы подняться. Не успел.
— Yonya?
Сначала его окатил жгучий страх. Потом — неверие и сумасшедшая надежда.
«Она назвала меня сыном?»
— Nana… — неуверенно пробормотал он, чувствуя, что его поднимают с земли и прижимают к себе, но не решаясь сделать встречного движения. — Я ведь тоже был там, в Лебединой Гавани. И столбом не стоял.
— Я знаю, — прошептала Нерданэль. — Верно просила я Феанаро оставить мне хоть тебя, hinya. Жаль, что он был слишком упрям.
Тэльво судорожно обнял мать.
— Я хотел вернуться…
— Я знаю, милый. Я знаю. И ты вернулся.
— У меня руки в крови, — хрипло произнёс Амрас, помолчав. Огонёк в его груди, и без того небольшой, съёжился совсем. — По локоть, а то и по плечи.
— Нельо так же говорил.
— И…
— И нормально всё. Амбарусса, — Тэльво на удивление серьёзно посмотрел ему в глаза, — всё уже закончилось. Совсем всё. И раз тебя отпустили — ты прощён. Прощён самими Валар. Неужели ты думаешь, что тебя простил Намо, но не простит мать?
— Нет, но… ладно, там увидим. А скажи честно, — Питьо прижмурил один глаз, другим насмешливо посмотрев на брата, — ты сам эту речь выдумал или чью-то пересказал?
— За кого ты меня принимаешь?! Не "чью-то", а мамину! — праведно оскорбился Тэльво.
Питьо заметно приободрился, хотя всё равно был непривычно серьёзным. Тэльво чувствовал себя так, будто вернулся не его близнец, а кто-то, кто старше на столетия.
Затем он увидел, как разгорается в душе брата знакомый огонёк, и Питьо улыбается чему-то краем губ — тоже, кстати, непривычно, обычно он улыбался шире, — и сам повеселел. Пусть всё будет не так, как было, но не повод же это унывать!
Амрас тем временем помедлил и осторожно спросил:
— Как хоть теперь называть тебя? Умбарто — слишком уныло.
— И не надейся забрать имя в свою полную собственность! — возмутился Тэльво. — Как назывались — так и называемся, одно имя на двоих. Или ты против?
— Нет, — усмехнулся Питьо. — И пусть нас опять все путают.
— А иначе — скучно! — привычно завершил его мысль Тэльво. Потом весело предложил: — Айда на кухню? Ты же с прошлой жизни не ел!
— Айда, — Питьо заметно "ожил", и его улыбка была всё больше похожа на ту, к которой Тэльво привык.
Близнецы, перебрасываясь, как мячиками, какими-то маловажными фразами, вылетели из комнаты и отправились на поиски перекуса. Нельо, дремавший в соседней, пока ещё свободной комнате, услышал весёлый смех на два голоса и удовлетворённо улыбнулся.
Вот теперь действительно — не беспокоят.