Chapter Text
Кофе наполнил кухню приятным терпким ароматом арабики. Доходило два часа дня, и послеобеденные солнечные лучи падали на светлые стены крохотной квартиры. Несмотря на то, что Беатрикс пришлось потесниться, квартира ей нравилась — не так далеко от работы, не так близко к Ардессу; идеальное местоположение, чтобы убежать от всех плохих воспоминаний, но видеться с Поршей по выходным. К тому же, окна квартиры выходили на солнечную сторону. Конечно, у Беатрикс практически не было выходных, но иногда ей все таки удавалось застать теплые утренние или полуденные лучи, и в такие моменты она была искренне благодарна накопленной за время учебы в Ардессе сумме денег. Ей нравилось представлять, что через год к ней присоединится Порша, и тогда в и без того маленькой квартирке станет еще меньше места; меньше места, больше любви.
Кофе оказался горьким и кислым — таким, какой и нужен был Беатрикс, чтобы окончательно проснуться.
Беатрикс взваливала на себя работу, не зная меры. Она писала, пока не переставала чувствовать кончики пальцев, или пока её руки не затекали, а в голове не заканчивались мысли, которые можно было бы перенести в слова. Ей нравилась работа. Никакой конкуренции, никаких тайн и лжи. Коллектив интересовался ей — ей и её мыслями; её собственными мыслями — искренними, не спрятанными между строк. Год назад она и подумать не могла, что окажется здесь. Далеко от Ардесса и еще дальше от себя прошлой.
Выходные выдавались редко, и Беатрикс это радовало, потому что как только она оставалась одна, мысли превращались в пчелиный рой и жужжали, жужжали, жужжали... Кошмары не покидали её, пока звуки печатной машинки не разгоняли их. Она оставалась на работе допоздна как раз поэтому, и если ей не получалось вымотать себя окончательно, Беатрикс принимала таблетки, заставляющие её спать, как убитую. Другая сторона снотворных, конечно, не радовала — иногда она просыпалась слишком поздно и долго собиралась. Но это было лучше, чем ощущать на себе пристальные взгляды прямо из темноты и слышать шепот, обвиняющий её во всех смертных грехах. Её доктор говорил, что путь к исцелению всегда занимает много времени. Но прошел уже год — достаточно много для Беатрикс, — а улучшения можно было сосчитать на пальцах одной руки.
Кружка быстро оказалась снова пустой. Выходной в середине недели был чистой пыткой, и Беатрикс тяжело вздохнула, уже представляя, чем можно себя занять — печатная машинка ждала её с самого утра. Она поставила кружку в раковину, обещая себе, что помоет её чуть позже, и уже собиралась выйти с кухни, как взгляд зацепила горка писем на деревянном столе. Точно. Корреспонденция. Надо было разобрать её еще вчера, но Беатрикс вернулась с работы без ног. Придётся печатной машинке подождать еще немного.
Ей присылали много рекламы, но иногда среди всего мусора можно было найти что-то действительно стоящее. Например, античные выставки и картинные галереи неподалеку, на которые можно было съездить с Поршей на выходных. В этот раз реклама была скучной: новые магазины и кафе были похожи на все остальные. Беатрикс хмыкнула, отложила очередную листовку в сторону, и внезапно замерла, когда в её руках оказалось красивый конверт с красной восковой печатью, такой ровной, будто нарисованной. Отложив всю остальную рекламу, Беатрикс повертела письмо в руках, но так и не нашла адресата, однако в углу конверта красивым аккуратным почерком было написано её имя и адрес. С волнением в груди, Беатрикс открыла конверт, и достала ровно сложенный вдвое листок.
"Беатрикс Валерия Кэмпбелл,
Прошёл уже год с тех пор, как вы стали обладательницей Премии Фаэтона. К сожалению, поскольку вы пропустили церемонию награждения, вы были добавлены в список победителей заочно. Университет Ардесс ждёт вас для обсуждения Премии Фаэтона. Пожалуйста, свяжитесь с нами. Знайте, что двери университета Ардесс всегда открыты.
Администрация."
Руки Беатрикс задрожали, и письмо упало на стол к рекламе и листовкам. Перед глазами предстал университет — с мраморными колоннами и арками, лозами, огромными библиотеками и высоким-высоким черным забором, отсекающим Ардесс от нормального, спокойного мира. Отсекающим Ардесс от Беатрикс. Черта с два она туда вернется.
Не после того, что случилось. Что они сделали. Что сделала она.
Это не было первым письмом от Администрации, но раньше они отправляли их на её место работы, и она могла легко игнорировать их — её коллеги знали, что письма из Ардесса должны были отправляться прямо в мусорку, а не в ее руки. Она всей душой надеялась, что больше никогда не получит ничего от проклятого университета. Единственное, что она ждала от Ардесса — это выпуск Порши. Ей было плевать на всё остальное, даже на Премию, чем бы она ни являлась. Беатрикс не нужны грязные, кровавые деньги, кубок, или что там подготовила Администрация? Беатрикс просто хотела продолжать жить своей скучной, размеренной жизнью в маленькой солнечной квартирке.
Откуда у Администрации её домашний адрес? Порша ведь не могла выдать её, да?
Беатрикс сжала губы в тонкую нить и сползла на пол, тут же обхватывая себя руками, заставляя держаться, напоминая себе, что она дома, в безопасности, а не в гуще кровавых событий университета. Она так много вложила в путь к исцелению, но Ардесс дышал ей в спину, смотрел из темноты и шептал обвинения во всех смертных грехах. Как она может сделать шаг вперед, если её упрямо продолжали тянуть назад?
Она аккуратно поднялась и смяла письмо. Вдох. Пусть Администрация сгорит в Геенне.
Она не вернется. Что бы там ни было, она не вернется.
В воздухе витал запах старых книг и пыли — почти такой же, как в библиотеке Ардесса, но мягче, потому что в отличие от университета, в книжном магазине не было темных тайных книг, прячущих на своих страницах секреты жизни и смерти. Единственными тайными книгами в магазине были истории, которые являлись и не книгами вовсе, а настоящими письмами любимым — между строк можно было прочитать самое разное, всё, о чем писатели хотели поделиться или о чем спросить. Слишком личные книги-письма стояли под толстым слоем пыли; покупатели их редко брали, боясь прочитать что-то, что не предназначалось конкретно им.
Однако Куинси не был покупателем — магазинчик принадлежал его тете и её жене, с которыми он переехал, когда бросил Ардесс. Он любил прятаться в саду и читать, находить тайны в том, что так боялись трогать остальные. Он понимал авторов; иногда собственные чувства напоминали запутавшийся клубок, распутать который могли бы только буквы.
Иногда он читал и другие письма — спрятанные не в старых пыльных книгах, а в черном ежедневнике, который Куинси бережно хранил в выдвижном шкафчике у кровати.
Эти письма он читал только ночью — когда дом засыпал и наблюдать за ним могла только луна. Он прятался под одеялом, доставал фонарик, прикасался к местами неразборчивым буквам так, как хотел бы прикоснуться к Винсенту — бережно, боясь случайно стереть. Ежедневник всё ещё пах им, даже спустя год; или Куинси это только казалось.
Ему всё ещё снились кошмары, но Беатрикс сказала, что это нормально, особенно после всего, что им пришлось пережить. Куинси верил ей.
На самом деле, после переезда случилось много всего. Жизнь с тётей оказалась лучше, чем он мог представить. Они часто выбирались на природу, вместе работали в книжном магазине. Куинси пытался оставить Ардесс позади, и тётя вместе со своей женой в этом ему помогали — особенно после того, как в слезах он рассказал им, что именно случилось на последнем году обучения в университете, после того, как он рассказал им обо всем, что так долго терзало его душу. Да, они были связаны кровными узами, но лишь когда стали жить вместе они стали семьей.
Святые его оставили. Это закончилось также внезапно, как и началось, и Куинси даже не мог сказать, когда именно. Однажды он обнаружил, что их больше нет рядом — он перестал слышать их наставления, перестал причинять себе боль. Но до сих пор не переставал винить себя в том, что произошло.
Нет, он никогда не перестанет чувствовать вину.
Он пытался жить дальше, но без Винсента рядом это ощущается странно — будто важный кусок его души оторвали; мир изменился навсегда, и Куинси не знал, в какую сторону. Да, без кошмаров Ардесса и вечной погони за успехом жить было куда проще, но каждый день он ощущал увеличивающуюся пустоту в груди. Голос Винсента всё ещё звучал в голове, и Куинси боялся забыть его. Он хватался за каждый образ, за каждое письмо, в надежде держаться за всё хорошее, что было между ними, — что было у них, — и не упасть. И с каждым днем делать это было сложнее.
Работа в магазине успокаивала. Каждый день был циклом, состоящим из маленьких действий: подмести пол, расставить книги, протереть пыль, и иногда, когда никого не было за кассой, обслужить клиентов. Повторяя всё это изо дня в день, Куинси чувствовал, как жизнь приходит на свое место — больше ничего безумного, ничего пугающего... ничего, что было в Ардессе. Всё, что он сохранил из университета, было старым ежедневником и дружбой с Беатрикс и Поршей.
Куинси вздохнул, закрыл книгу и поставил её на место. И в этот момент услышал звон стационарного телефона.
Беатрикс редко звонила ему, чаще они обменивались письмами; этот раз был исключением. Администрация узнала, где она живет. Куинси не мог обвинять Беатрикс, но не мог её и понять ее целиком — разве после всего, что они пережили, не лучшим решением было бы забрать несчастный выигрыш и навсегда забыть об Ардессе? Если бы она нашла в себе силу и показалась в университете, они бы точно оставили её в покое. Вместо всего, что он мог бы посоветовать ей сделать, он просто посочувствовал ей, в который раз проклиная Ардесс.
Жизнь менялась. Медленно, но менялась. Больше никакого Ардесса. Никакой безумной конкуренции. Никаких убийств. Ничего, что заставило бы его снова хотеть причинить себе боль.
Он менялся. Медленно, но менялся. Кошмары стали сниться реже. Он стал больше улыбаться. Вместо погони за успехом он начал идти размеренно, он начал обращать внимание на мир.
Пусть Ардесс хоть сгорит — Куинси никогда туда не вернется.
Было холодно.
Холод в кончиках пальцев, в костях, в каждой клеточке тела. Холод был повсюду.
Деревья шумели слишком громко после бесконечной тишины, проведенной словно в компостере. Она чувствовала лишь запах сырых листьев. Она слышала лишь как в земле копошатся черви. Она не видела ничего, кроме темноты.
А потом смогла сделать вдох, и легкие зажгло адским огнём. Смогла открыть глаза.
Было больно.
Боль в спине, в мышцах, в каждой клеточке тела. Боль была повсюду.
Она пошевелилась и, будто ей помогала невиданная доселе сила, хрупкими руками смогла выкопать выход сквозь сырую черную землю. Сердце билось так громко после бесконечной тишины, проведенной в земляной ловушке, где только жуки были её гостями. Грязь испачкала форму, по спине ползли черви, но всю свою жизнь она считала их своими друзьями, поэтому не чувствовала ни капли мерзости от их шевелений. После темноты она наконец смогла увидеть огни впереди — и старинные арки, лозы и мрамор. Она поднялась с ледяной земли, будто невиданная сила ей всё ещё помогала, и зашагала, держась за деревья, к высокому темному зданию.
— Берта? Берта Гейзер? — послышался глухой, взволнованный голос.
Точно. Вот, как её зовут.