Work Text:
В гараже душно. Железная дверь прикрыта от лишних ушей, только слегка пропускает полосу света, чтобы было хоть что-то видно. Тишина лезет из всех щелей, из-за неё становится трудно дышать. Пыли слишком много, она медленно взлетает в воздух, становится наконец заметна. И Чонину приходится грустно вдохнуть её себе в легкие.
В прошлом всё было гораздо проще.
Когда-то давно он и не мечтал обо всем этом. Хотел, но думал, что не сможет, не заслужит что-то большее. Сегодня он понял: лучше бы остался там.
Сейчас проблемы накрывают с головой: нужно писать песни, снимать клипы — нужно работать буквально на износ, чтобы доказать, что ты ещё что-то можешь. Они с ребятами собирают стадионы, счастливо скачут по сцене, пока адреналин вышибает мозги, а потом заходят за кулисы. И понимают, что всё. Когда в каждый концерт вкладываешься как в последний раз, на жизнь сил практически не остаётся. И Чонин это осознал.
Он бережно проводит ладонью по старому тканевому чехлу, убирая остатки пыли, и нерешительно берётся за замок. Тот поддается на удивление легко, видимо, время его пощадило, чего не скажешь о Яне. Под крышкой — старая добрая акустика с потрескавшимся лаком, без струн и покосившимся от противного гаража грифом. Струны лежат рядом, едва тронутые ржавчиной, зато живые, целые. Чонин с детским трепетом проводит кончиками пальцев по инструменту, и его руки начинают предательски трястись.
Первые слезы появляются как-то быстро, Ян не успевает за ними уследить, и ему только и остаётся чувствовать на щеках обжигающие подтеки. Шмыгает носом, всё ещё пытаясь удержать образ — даже здесь не может отпустить того, кем он стал — и старается дышать ровно. Знал ли он когда-то, что спустя почти пять лет будет стоять здесь и плакать над своей самой первой гитарой, подаренной ещё родителями на день рождения? Если бы знал, наверное, не полез бы в это всё с самого начала. Тот Чонин испугался бы себя в настоящем, это уж точно.
Скрип ржавых петлей обрушивается громом в абсолютной тишине. Чонин резко разворачивается, готовый к чему угодно, но сразу же смягчает взгляд, когда видит Сынмина.
— Прости, ты просил не заходить, но там… — Ким неловко топчется у входа, боясь потревожить, но как-то всё же замечает слёзы в уголках глаз и подходит ближе. — Боже, Йенни, что стряслось?
Чонин теряется. Теряется абсолютно и полностью. Он не знает, оправдываться ему сейчас, уходить от ответа или просто довериться и надеяться, что Сынмин всё поймет. Последнее притягивает его больше всего, и Ян без слов падает в успокаивающие объятия, наконец отпуская себя.
— Ну чего ты плачешь? Я рядом с тобой, лисёнок, всё хорошо, — гладит по голове, пока чувствует расползающееся мокрое пятно на плече и тихие надрывные всхлипы. Баюкает, покачиваясь на ногах, и Чонин наконец успокаивается. — Ты в порядке?
— Да, да я… Просто не сдержался немного, но знаешь, — отвлекается, чтобы переплести их пальцы. — теперь немного получше.
Сынмин так улыбается только ему, Ян уверен, от этих чуть приподнятых уголков губ на сцене и наедине с ним всегда разные эмоции. В теплоте, исходящей от Кима, Чонину хочется раствориться полностью, и тот прекрасно это знает.
- Гитару нашел, да? Ничего, я тоже иногда хочу в то время вернуться, но увы, — старший подходит к раскрытому чехлу и что-то из него вытаскивает. — Мы слишком далеко зашли, Йенни. Назад нельзя.
Сынмин тянет его за руку на потрёпанный жизнью и ночными репетициями диван у стены и садит рядом с собой. Пыль начинает летать по комнате гораздо быстрее, снова оседая на всём чём можно, но ни одного из них это не волнует. Чонин только чуть чешет кончик носа и укладывается на плечо своего парня.
— Помнишь тот день, когда я первый раз к вам пришел? — младший кивает. — Да, трудно, наверно, забыть человека, который с самого начала сказал, что хорошо работать умеет только ртом, правда? — Ким приобнимает его за плечи и запускает пальцы в волосы, аккуратно их перебирая.
— Зато все запомнили, — Чонин медленно тает в его руках.
— Это да… Но я не об этом вообще-то. Чан-хён тогда весь вечер на меня ворчал, потому что я подстроиться под вас не мог, а потом мы ещё и не репетировали неделю целую, помнишь? Мне с вами сложно было сначала, ты же знаешь. То Минхо грозился палочками в меня кинуть, то ты шипел, что мне медведь на ухо наступил, — Чонин чуть поворачивается и смотрит своими щенячими глазками, прося прощения. — Да ладно, я не обижаюсь, чего ты. Короче мы всю ночь тогда проторчали с Чаном, пытаясь довести всё хоть до какого-то уровня. А потом и всю неделю. Он никогда не ругался и только помогал, ну и в конце у меня получилось. Вы приняли меня в семью, Йенни. Спасибо.
— Ты же знаешь, что у нас ничего бы не вышло без тебя? Мы же все вместе через это проходили.
— Да. Вместе. Так что и сейчас тоже должны, лисёнок. Мне больно смотреть на тебя такого, просто до невозможности. Я ведь люблю тебя, и хочу помогать тебе, а не просто так смотреть, как ты после каждого выступления падаешь и чуть ли не плачешь. Я рядом с тобой, слышишь? — берет в ладони щеки Чонина, на которые уже снова набежали мокрые дорожки от слёз. — Ты не должен быть один.
Ян ревёт навзрыд, уже даже не пытаясь утереть влажные следы. Цепляется за кофту старшего, захлебываясь, пытается произнести «Я тоже тебя люблю», но выходит как-то оборванно.
Сынмин протягивает ему бумажку, которую достал недавно из чехла, и с пеленой на глазах младший читает:
«Если ты видишь это, Ян Чонин, то у нас всё получилось. Я люблю тебя, знай. И я всегда буду идти к тебе, даже если ты вдруг упадешь.»
p.s. я играю с вами в группе уже пару месяцев, кстати, но минхо-хён всё ещё пытается стукнуть меня барабанными палочками: (