Work Text:
— Господи, блядь, боже! — разоряется Дима, ни капли не заботясь о случайных прохожих, которых сегодня — вечером пятницы — на Китай-городе особенно много. — Угадай с одного раза, кто из нас величайший в мире долбоеб!
— Мы оба, — мрачно отзывается Антон, не сбавляя шага, и Диме приходится частить, чтобы угнаться за его длинными ногами.
— Пра-а-авильно! — язвительно тянет Дима. — А все почему?
— Потому что надо было бронировать столик, — послушно отзывается Антон.
— А кто об этом не подумал?
— Ты?
— Нет, ты. Ты меня вообще позвал.
— А ты выбирал место.
Дима вздыхает — один-один, долбоебы оба. Дима — что не подумал, что в любимой рыгальне вечером пятницы определенно точно будет яблоку негде упасть. Антон — что вообще не подумал, не предусмотрел все в деталях, как обычно, не позвонил, как взрослый человек, по телефону и не обеспечил им красивую табличку «Антон 21:00» на столике человек эдак на четверых. В тандеме мозги должны быть хотя бы у кого-то одного, а когда мозгов у обоих нет, получается какая-то вот такая шляпа.
— Ну пиздец, — драматично заключает Дима. Драму есть откуда тянуть: Дима уже настроился выпить, и не где-нибудь, а в нормальном баре, каждый из которых сейчас под завязку. Даже денег скопил — потому что позволять Антону за себя платить — каждый раз испытание для нервной системы.
— Незачем так убиваться.
— Да, правда? У тебя что, есть другие идеи?
Дима злится — на пятницу, на Китай-город дурацкий, на каждого, кто решил в этот вечер пойти бухать, на себя и, конечно, на Антона. На Антона больше всего — на него просто удобно злиться. Антон в этом плане мало чем отличается от разношенного кроссовка или стертого медиатора: к нему привыкаешь, и пригревается уже где-то у груди мысль, что Антон как-то по дефолту виноват во всех мировых бедах.
— Есть, конечно.
— Кого-нибудь отпиздить и забрать столик? Или принести стол из дома и рядом поставить?
— Чего тебе так сдались столы?
Дима захлебывается воздухом. Пытается придумать остроумный ответ. Ответ не придумывается. Поймав за хвост повисшую паузу, Антон продолжает:
— Давай ты не будешь язвить и послушаешь. Мы сейчас идем в бар.
— В какой, бляха, все занято!
— Да хватит перебивать. В любой, — Антон звучит очень серьезно, только глаза веселым азартом блестят в фарах проезжающей машины. — Выпиваем там по шоту прямо так, не садясь. Потом — сразу в следующий. И в следующий. Под утро я вызываю такси, и мы пытаемся в нем выжить.
В Диминой голове — ни одной цензурной мысли. План, конечно, звучит весело — даже слишком, и Дима понимает, что живым с этой злосчастной улицы точно не выползет. А отказать — ах, если бы так просто было отказывать, особенно Антону — даже речи быть не может. Дима крутой, взрослый (на минуточку, ему целых восемнадцать лет) и вообще бронированный — и это непременно надо доказать если не себе, так Антону.
Поэтому Дима, проглатывая сомнение и торжественное обещание не блевать в центре Москвы, останавливается посреди тротуара и торжественно жмет крепкую Антонову руку.
— Забились.
Десять.
В первой рюмочной, примостившейся в неприметном дворе и сверкающей неоново-бегущей вывеской, Дима читает меню долго и настойчиво. Нужно что-то, что не укокошит в салат. Людей — ебанешься, и, протолкнувшись меж спин, Дима заговорщически наклоняется к бармену — потому что Антон не должен услышать, что Дима берет какое-то невообразимое сладкое безобразие, не то вишню, не то, прости господи, бабл-гам. Дима расплачивается смятой купюрой и, понадеевшись, что в полутьме Антон не различит в его стопке по-девчачьи ярко-красное пойло, ищет знакомую макушку.
— За дух авантюризма, — звонко сталкиваются стопки. Дима решительно выдыхает в локоть.
Настойка приторно-сладкая и почти совсем не крепкая — только тяжело ухает вниз слипшийся комок тепла, распутываясь где-то в желудке. На выдохе несет спиртягой, но в целом, как Диме кажется — успех. Антон едва заметно морщится — Дима вспоминает, что сам не морщился совсем, и от этого осознания становится еще теплее. Злорадно и весело — хотя глупо, конечно.
Все еще трезвым на Китай-городе скучно до одурения — не мерцают в глаза разноцветные огоньки витрин и вывесок, не съезжают набекрень разухабистые холмы под ногами — только идти в горку тяжело. Иными словами — выпить надо, надо отчаянно и срочно, пока вечер окончательно коту под хвост не уехал, пока Антона еще можно выносить.
Девять.
Антон утягивает в очередной двор — гораздо более тесный и маргинальный, с провокационными граффити и убогими дверями. Бар оказывается в каком-то полуподвале — и в нем, конечно, тоже не протолкнуться. Дима чувствует — место хипстерское, только притворяется рыгальней. За шаткими столами, у обшарпанных стен звенят грубыми гранеными стаканами парни в модных очечах, девчонки с цветными волосами, а еще парни, похожие на девчонок, и девчонки, похожие на парней (пускай Дима уже знает, что за такие термины его бы отменили в твиттере). Все до ужаса пафосные и до ужаса китай-городские — Дима, не так давно оказавшийся в Москве, этот дух китай-городских ребят учуял бы уже за версту. Играет эмбиент, и снова полутьма. Раньше, чем Дима успевает опомниться, Антон протягивает ему стопку — такую же граненую и притворяющуюся, будто она от деда, а не из хипстерского заведения.
— Сколько я тебе должен?
Антон — как и всегда после этого вопроса — расплывается в гадкой улыбке.
— Забей христа ради.
Как и всегда — вот она, черт возьми, основная проблема их совместных тусовок. Впрочем, мысли о долге Дима запивает.
— Какая же, блядь, гадость редкостная!
Антон, глядя на него, смеется — от этого обидно.
— Это грейпфрутовая.
— Хуютовая! — ладно, не самый остроумный ответ. Зато честный. Настойка именно что хуютовая — ничего, совершенно ничего, кроме выжигающей горечи, в ней не чувствуется. Послевкусие перекатывается на языке.
— Ну прости, — отвечает Антон даже будто виновато. — Взять тебе пива?
Никогда, ни в какой другой день, кроме сегодняшнего, Дима бы не согласился. Честное слово.
— Похуй, раз так хочешь, бери сидр.
С пластиковым стаканчиком в руке и Антоном по правое плечо Дима чувствует себя ребенком, которому купили петушка на палочке. Но не жалуется — еще чего. Вспоминает, насколько же это плохой план — сидром запивать настойки. Живым Дима не выберется — это очевидно.
Восемь.
Да и черт с ним, реально. Третий бар — большой и какой-то понтовый, с кальянами и всем на свете. Триста рублей за шот — как это называется? Это называется «сам завел — сам плати». Антонова карточка гранями обжигает фаланги. «Хиросима» обжигает горло, в уши ломятся басы.
— Пойдем дальше!
Прохладная улица, живительный перекур — в голову ударяет сильнее, вместе с дымом поднимается тугая, веселая пена восторга.
— Ты как? — участливо спрашивает Антон. Рука его прожигает дыру на плече.
«О-ху-ен-но», — одними губами шепчет Дима, выдыхая дым.
И дышать легче, и идти легче, и Антона выносить легче. И вообще — жить хочется.
Семь.
Дима перепрыгивает через ступеньку, запинаясь носом кроссовка и едва не целуясь с полом. Кто придумал строить бары на втором этаже? Еще и в этих древних домах с крутыми покоцанными лестницами. С другой стороны, это только для Димы древность, а для Антона — историческая малоэтажная застройка.
Дима не помнит, что пьет и кто за это платит. Помнит, как Антон смеется в кулак над какой-то его идиотской шуткой. Хочется жить.
Шесть.
— Ты знаешь, что этот угол в народе называется ссаным?
Дима, до этого держащий довольно бодрый шаг, как в землю врастает. Не таких экскурсий он ожидал от коренных москвичей — ой, не таких.
— Чего?
Стены домов как врезались друг в друга, образуя острый угол. Нахера так строить — неясно.
— Тут в каком-то бородатом веке собственники землю не поделили, и получился угол.
— А ссаный он почему?
Антон пожимает плечами.
— Потому что в нем удобно ссать?
Намек Диме кристально понятен: только поссав в ссаном углу, он может чувствовать, что прошел боевое крещение.
— За боевое крещение, — Антон так и говорит, поднимая какую-то кроваво-брусничную настойку в следующей рюмочной. Дима впервые за черт знает сколько времени чувствует себя своим.
Пять.
Бар больше похож на клуб — все неоново и так громко, что умереть можно. От музыки все внутри клокочет, булькает и пузырится. Рюмку неясного приторно-сладкого пойла они опрокидывают на брудершафт — целуются по-мужицки, как Брежнев с Хонеккером. А потом — все тонет в неоне и хохоте.
Четыре.
— Я достаточно пьян, чтобы принять это.
— Я достаточно пьян, чтобы покурить это говно.
Это о сигаретах — выплеснув себя на улицу, Дима неожиданно для самого себя соглашается поменять свое бомжатское курево на понтовый «макинтош» в металлическом портсигаре. Господи, сколько пафоса.
Что они пьют, где они пьют — кто разберет? Антон, оперевшись грудью на стойку, флиртует с бар… как это называется? Барвуман? И снимает кожаную куртку — жарко.
Три.
«Яма» — легендарное место. Врастающий в землю амфитеатр у остатков старой городской стены. Антоновы колени почти достают до его подбородка, когда он сидит на низкой ступеньке-лавочке.
— Это вот здесь кончалась Москва?
— Ага.
— Ой, а разговоров-то было.
Антон смеется невесело. Время не движется — застыло, ждет, когда они надышатся воздухом, чтобы двинуться дальше искать приключения на жопу.
У Димы нет сил осмыслять все, что Антон тут наговорил. Дима вообще ненавидит, когда пьяные люди становятся слишком откровенными. А у Антона как шлюзы прорвало — и про права купленные, и про универ по блату и, господи, да кому не похуй прямо сейчас?
— В общем, я не лучший человек.
— Угу, да ты просто сволочь.
Дима ловит серьезный взгляд и гиенисто хохочет. Мол — забей. Мол — понимаю. Мол — я с тобой не из-за этого тут сижу. Антон хлопает себя по груди. Понимает, что его куртка на Диме — сам же снял в прошлом баре, а здесь еще и холодно. Бесцеремонно протиснув ладонь, достает флягу из внутреннего кармана.
— У тебя что, все это время было с собой?
Два.
«Зинзивер». Водка. Бутерброд со шпротами на двоих.
«Пиздец, — думает Дима. — Если мы в „Зинзивере“ делим бутерброд со шпротами, это как же низко пала русская интеллигенция?».
— Все нормально?
— Все круто.
— Прости, если я вдруг…
— С тобой круто.
Ага. Приехали.
С тобой, блядь.
Дима, ты там ок, мать жива? В чем еще ты сегодня собираешься ему признаться, Дима? «Я до тебя никогда так не пил»? «Я реально всю неделю жду выходных, чтобы пойти тусить с тобой»? «Мне вообще никогда так весело не было»?
Ну конечно, все это вместе взятое. И даже несколько раз. И кое-что — повиснув на чужом плече.
Один.
— Как мы дошли до Чистых прудов? — спрашивает Дима, действительно удивляясь.
— Ногами. Тут же недалеко.
Диалоги кажутся выдернутыми из фильма — какого-то вроде «Комнаты» Томми Вайсо.
— Думаешь, блевать в Чистый пруд — хорошая идея?
Антон смеется. Вызывает такси неизвестно куда — к себе, наверное, не оставит же Диму ночевать в клумбе перед общагой.
Приросшая к плечам Антонова куртка бьет по груди флягой. Дима так и не понял, вискарь там или коньяк — и сейчас, делая широкий глоток, тоже не понимает.
— Ту-ту-ту, — имитирует Дима паровозный гудок, лихо сворачивая к пруду. — Сорян, тут моя остановочка.
Перед черной, глухо искрящейся водой Димину грудь поперек перехватывает рука — Антонова, чья же еще.
А потом, не удержав равновесие, всем совместным весом двух полуживых тел — в пруд. Как в замедленной съемке, поднимая тонну тяжелых блестящих капель — Дима даже не успевает подумать, куда они сядут сушиться бухие в щи в центре посреди ночи.
Но прямо сейчас — чудовищно хочется жить.