Work Text:
1 мая. 1945 год. Берлин.
Победа русских была неизбежной. Сокрушительной и бесповоротной — так бы выразился рейхсминистр, будь он по-прежнему на посту в своём министерстве. Но сейчас Йозеф был в таком отчаянии, что почти не выходил из своей комнаты в бункере, ничего не ел и лишь завершал кое-какие записи в дневнике, готовил письмо с завещанием сыну, оставшемуся на дальнем фронте, и, как ни странно, сам готовился к смерти. Ведь это должно будет рано или поздно произойти.
Подумать только, он, Геббельс, ставил такие высокие цели, искренне любил свою страну, пытался вразумить народ и повысить его моральный дух, а теперь сидит здесь, за столом бункерского кабинета, который только отдалённо напоминает его кабинет дома, и пытается справиться с гнетущим, режущим душу и сердце чёрным чувством поражения, злости и обречённости. Здесь совсем нет окон. Нет возможности подышать свежим воздухом, оставив окно открытым; нет возможности услышать бодрое звучание шарманки или барабанную дробь, мастерски исполняемую кем-то из Гитлерюгенда. На улице поразительная весна, и если отбросить тот факт, что идёт война, вполне можно было бы выйти наружу, забыв про больную ногу, и прогуляться. Без цели, просто пройтись, дав волю мыслям о том, что всё тогда могло быть по-другому. Наверняка уже листья на деревьях распустились и местами не вытоптанная трава зеленеет… Но он, Йозеф, всё ещё здесь. И, похоже, отсюда выхода уже нет.
Как же так? Всё же хорошо начиналось. Тогда и мыслей не было о том, что однажды он впадёт в такое состояние и не захочет говорить даже с собственной женой. Магда подходила к двери, жалостливо умоляла её впустить, выражала беспокойство по поводу его состояния, но Пропаганда не открывал ей, как не открыл бы любому другому человеку, кроме самого фюрера. Просто не хотел никого видеть. Эта женщина напоминала рейхсминистру лишь о ныне недоступных ушедших мирных временах, о конце тридцатых годов и о всех тех светлых днях, когда над головой было чистое небо и яркое солнце.
Когда же она в очередной раз постучала, вырвав пропагандиста из душного круга собственных мыслей, сил отвечать не нашлось, и Геббельс просто промолчал. Он и без неё знал, что пора.
Где-то вдалеке шумели вражеские самолёты. Большинство прекрасных архитектурных зданий было бессовестно разрушено. Пара выбралась наружу из бункера. Жена не умоляла мужа остановиться, не плакала, а лишь шла с выражением глубокой печали на лице и поникшей головой. Пора ей отдать дань уважения государству, которое слишком сильно хотело победы и в итоге проиграло.
Почему они это делают? Почему глава семьи, отец шестерых детей, ослушался приказа фюрера уехать из горящего города? Никто другой бы не понял, как рейхсминистр, обладающий невозможной тягой к жизни, сейчас осунувшийся и побледневший сжимал в тонкой руке до побеления костяшек пальцев орудие убийства его жены и его самого.
Время вышло. Йозеф поднимает руку, слышит короткий выстрел, Магда падает в пыль, кровь заливает её одежду. Теперь его очередь.
И ни сожаления, ни грусти не осталось. Уже даже слёз нет. Пропаганда уверенно поднёс пистолет к виску и хотел нажать на спусковой крючок, но рука дрогнула, выстрел пришёлся в небо, а он остался стоять один, посреди руин, желая, чтобы всё это поскорее закончилось, вот только больше совсем не желая умирать.
В этот момент рейхсминистра кто-то схватил за плечо. Тот, не помня себя от лёгкого шока, замахнулся и наугад ударил, чтобы никто не смел помешать ему завершить начатое. Невидимый оппонент ослабил хватку, но вместе с тем по голове Йозефа пришёлся сильный удар чем-то тяжёлым, и он упал.
Кажется, получил, чего хотел.
***
3 мая. 1945 год. Бавария.
Невыносимо болела голова.
Сознание медленно возвращалось, но с его приходом в висках с новой силой вспыхнула тягучая боль. Будто бы вынырнув из воды, Йозеф, отчаянно вдыхая чистый воздух, подался вперёд, но тут же рухнул обратно.
Он лежал на чём-то мягком. По крайней мере, так показалось сначала.
Открывать глаза не хотелось и, посильнее зажмурившись, министр попытался вернуться в бездну небытия, однако с каждым вдохом боль выталкивала его обратно к реальности, и поэтому пришлось смириться.
— Эй! — чей-то до боли знакомый голос пронзил мозг новой вспышкой. — Эй, министр!
С огромным усилием Геббельс приоткрыл глаза, но это действие не принесло даже небольшого успокоения. Перед глазами стояла полупрозрачная пелена, мешавшая разглядеть лицо того, чей именно голос он только что слышал.
Кто-то очень знакомый. Может, фюрер? Но он же мёртв… Значит, кто-то другой. Стоит выяснить.
Йозеф попытался подняться, но будто в наказание за всё почувствовал ещё и страшное жжение в горле, царапавшее кожу острым лезвием. Закашлявшись, он повернул голову в сторону, снова закрыв глаза.
— В-воды… — рейхсминистр сначала даже не услышал своего голоса, хотя потом он мог бы поклясться, что из горла вырвался вопль отчаяния.
Тишина. Может, ему показалось, что он здесь не один? Может, это наваждение, а он просто сошёл с ума?
Раздались тяжёлые быстрые шаги, затем скрип двери, отдалённое звяканье посуды.
— Держите, министр. Не разлейте только, — обладатель голоса, похоже, ухмылялся по началу, но комментарий к тому, как Пропаганда жадно схватил стакан, вышел безэмоциональным: — Осторожнее, захлебнётесь же.
Теперь Геббельс всё понял. Он очнулся окончательно и тотчас узнал спасителя. Перед ним сидел Геринг. Такой же, как и обычно, только слегка похудевший.
— Что я здесь делаю? — задал рейхсминистр первый пришедший в голову разумный вопрос, немного отойдя от шока. — Как я… как я сюда попал? И где мы вообще?
— Кимгау, Розенхайм. Добро пожаловать в мой скромный дом, — ответил ему Герман, не скрывая доли самодовольства. — Волей случая вам случилось здесь в кои-то веки побывать, хоть и находясь в отключке целые сутки… Но я уверен, что теперь придётся ещё и остаться.
Сутки! За это время могло произойти всё, что угодно! А он, как назло, не сведущ в последних новостях, ведь так бессовестно валялся без сознания.
— Розенхайм? Господи, глухая деревня! Куда меня занесло…
— Зато здесь тихо и безопасно. Нас никто не подумает искать в этих местах.
— Но я всё ещё не понимаю! Объясните же по-человечески, как я здесь оказался! Почему я всё ещё жив?!
Геббельс отчётливо прошипел последнюю фразу сквозь зубы, стараясь показать всё своё недовольство, но его бывшего коллегу это мало волновало.
— А что непонятного? Я помешал вам совершить самоубийство. И привёз сюда.
В голове сразу всплыли страшные картинки — повтор его личного кино с плохим финалом: огонь, кругом полыхает огонь, пистолет в руках, лежащая на земле Магда… Вспомнив всё про фюрера, жену и детей, про Берлин, Пропаганда встрепенулся и с видом человека, который провёл вдали от цивилизации десятки лет, воскликнул:
— А что же Берлин?! А наша страна? Какова наша позиция в мире на данный момент?
— Какая позиция, министр? Мы проиграли в войне. Иначе, зачем бы вы пошли стреляться? Благо, я оказался рядом! Самое главное, что вы живы, а остальное уж — дело времени.
Герингу было будто бы наплевать, и это раздражало Йозефа ещё больше. Он даже был готов задушить спасителя собственными руками, но сомневался, сможет ли вообще обхватить эту шею.
— Главное, что я жив? Да вы… вы… идиот! Просто прекрасно… Сколько миль отсюда до ближайшего города, где есть железнодорожные пути? Я собираюсь уйти как можно скорее. Мне нужно знать всё, что произошло за эти чёртовы сутки.
— И далеко вы уйдёте с вашей ногой? Здесь безопасно, а это — главное! Зачем испытывать судьбу во второй раз?
— Я не просил вас меня спасать! Зачем было вмешиваться не в своё дело?!
— Разве это не вы говорили, что жизнь — самое дорогое, что у нас есть? А, министр?
Пропаганда не слышал спасителя. Он с трудом поднялся, на подкашивающихся ногах дошёл до стола, найдя в нём опору, чтобы не упасть. Ходить стало ещё труднее. Бывший рейхсмаршал, глядя на это с укором, не вмешивался.
Геббельс дошёл до входной двери, не упустив возможность про себя едко отметить скромность интерьера в комнате, потянул ручку и неожиданно оказался на крыльце. Свежий воздух отрезвил сознание, и только тогда бывший рейхсминистр осознал, что же произошло. Он сейчас ощущал себя таким маленьким и жалким больше, чем на протяжении всей жизни. И самое главное — ничего изменить нельзя. Назад дороги нет. Он собственноручно застрелил жену, участвовал в планировании отравления собственных детей, предал фюрера, отечество, родной народ. Одним словом — проиграл. Дом, карьера, семья, личная жизнь… всё это осталось позади, там, в руинах Берлина. А он находится в этой деревне против собственной воли и не в силах что-либо изменить! О, лучше бы он умер!
Деревья зашатались от налетевшего внезапно холодного вихря. Пусть уже и май, но погода не всегда следует плану. Приусадебный участок был небольшим. В саду почти ничего не росло, лишь стояла пара деревьев, а высокий забор совсем не спасал от ветра. Где-то вдалеке лаяли собаки, блеяли козы, гоготали гуси. Жизнь в Розенхайме шла своим чередом, не завися от положения в мире. Собирался дождь. Небо словно налилось свинцом и угрожающе грохотало. А Герман успокаивал проявившего слабость Йозефа, сидя рядом с ним на крыльце.
— Я убил их всех. Я виноват в смерти фюрера, я не привёл Германию к победе, а лишь наоборот! Во всём виноват я! — сокрушался некогда быстрый на ответы и остроумный пропагандист. — Я должен был умереть!
— Ну, ну, что вы… И вовсе нет, — отрицал бывший рейхсмаршал. — Что бы, например, я без вас делал?
— Что бы вы делали? Наверное, жили бы, как жили до этого. Повторюсь, я не просил спасать меня. Пока я живу, я несу ответственность за наше государство, а если государства больше нет, то и жить незачем. Моя цель — служить рейху, и я больше ни для чего не нужен.
— Почему же не нужны? Мне нужны. Я бы не стал вас спасать, будь вы мне безразличны.
Эти слова заставили угнетённого министра повернуть голову и посмотреть, наконец, собеседнику в глаза. Вот он сидит и признаётся в чём-то, в десяти сантиметрах от него. Так непозволительно близко, что даже смешно. А толку ли?
— Что вы имеете ввиду? — Йозеф подозрительно прищурился. Ему ответили просто:
— Не делайте вид, что не понимаете, о чём я. Вы далеко не глуп.
— Я действительно не понимаю. Вы признаётесь мне, что я вам нужен? Но вы же знаете, как я к этому отношусь, и какие у нас строгие законы! Тогда почему?
— Рейха больше нет. Его законы и принципы уже не действуют. Плевать на мораль! Пока я ещё жив, я скажу вам всё, что думаю, а дальше делайте что хотите. Министр, вы мне нравитесь. И поэтому я вас спас. Всё.
Это было полной неожиданностью. Она повергла Геббельса в шок, и он долго сидел, буравя взглядом деревянные ступени крыльца. Либо Геринг свихнулся после поражения рейха, либо не совсем понимает, что говорит. В любом случае, Пропаганда не мог быть полностью уверенным в том, что чувствует в бывшему рейхсмаршалу то же. Они долгое время были коллегами, оба прошли путь от самых низов до своих званий. Но никто и подумать не мог, что однажды рейхсминистр авиации скажет такое.
Герман же, видя замешательство коллеги, чтобы как-то прервать неловкую паузу, всё ещё обращаясь к Йозефу на «вы», добавил:
— Можете мне не отвечать. Я ничего от вас не требую, но сейчас, по крайней мере, давайте зайдём в дом, а то дождь начинается.
Он развернулся и уже положил руку на дверную ручку, но вдруг услышал:
— И вы. Вы мне тоже нравитесь, рейхсмаршал.
Быть прижатым к стене всем весом бывшего коллеги, конечно, было не столь приятно, и Геббельс, вяло уворачиваясь от назойливых рук Геринга, с наигранной злостью прошептал, раздражённо цокнув языком:
— Это какой-то кошмар, рейхсмаршал. Вам бы не помешала диета. Хотя бы ради меня.
***
10 августа. 1946 год. Аргентина.
— Герман, ты только послушай, что Черчилль сказал. Цитирую: «Кто умеет подписать выгодный для себя мирный договор, никогда бы не выиграл войну.» Вот идиот! Это он на нас намекает?
Окно было открыто. Шёлковая занавеска покачивалась от лёгкого дуновения ветерка. В доме, где расположились Герман и Йозеф, было светло из-за множества окон, и как раз одно из них было открыто. С улицы доносились крики детей, затеявших новую игру.
— Тише ты, — с долей укора шикнул на любовника Геринг, сидя на диване в другом конце комнаты. — Нам всё ещё стоит опасаться слежки. Война нисколько не забыта.
— Кто нас здесь услышит? И кто найдёт? На другом материке, да ещё и почти неизвестно, как мы теперь выглядим и где живём.
Сам Пропаганда в образе богатого итальянца сидел за столом с новой газетой, статья из которой вызвала такое возмущение, а здорово похудевший под его воздействием бывший рейхсмаршал находился неподалёку.
Конечно, прошлое забыть не так уж и просто, но они старались. Йозеф часто сокрушался из-за того, что не смог хоть что-то исправить, находясь в должности рейхсканцлера, а Герман утешал министра и старался при любой удобной возможности напомнить, что в его жизни теперь есть он.
И разумеется, они вспоминали тот день, когда всё началось. Как было трудно первое время жить, и как всё пошло на поправку. Как они во время дождя пили чай, а Геббельс сетовал на то, что не может получить газету и узнать последние новости. Ему оставалось только спорить с бывшим коллегой в силу своего неспокойного характера.
— Значит, это были вы! Но вы ударили меня по голове!
— А вы сопротивлялись и напали на меня с пистолетом! Вот и пришлось применить самооборону.
— Зачем было бить? Я три дня отходил от удара! И вообще, как вы меня сюда привезли? Даже представить сложно.
— А вы меньше представляйте! Главное, что всё удалось.
Принять поражение нелегко, но вместе с этим можно справиться. И Йозеф, в очередной раз взглянув на милого сердцу сожителя, умиротворённо вздохнул. Благодаря ему он жив, и эта жизнь снова заиграла яркими красками, подарив ему счастье, пусть и вне стен родного дома.
— Слушай, Герман, — вдруг говорит Пропаганда, в силу профессиональной привычки стараясь подобрать нужные слова. — Я искренне прошу прощения за то, что нагрубил тебе тогда, в Розенхайме. Ты меня спас, а я поступил тогда как последний идиот. И ещё… спасибо. За второй шанс прожить хорошую жизнь.
Эти слова даются ему не без труда, а Геринг, заинтересовавшийся чтением какой-то книги (из сотни, которых его любовник накупил по время путешествий), не отрываясь от своего занятия, пробормотал:
— Да-да, Йозеф, я тебя услышал. Хорошо, что ты в конце концов признал свою неправоту.
— Герман Вильгельм Геринг, я здесь перед вами извиняюсь, а вам как будто бы наплевать! — начинает злиться пропагандист.
— Что ты, дорогой, я тебя внимательно слушаю… Просто не хочется испортить момент, как сам Пауль Йозеф Геббельс приносит извинения мне, скромному бывшему рейхсминистру авиации.
— Ах, ты!
Оставьте вы всех тех, кого гнетёт
жестокость вашего крутого нрава.
1946