Work Text:
Когда Арно в первый раз протягивает Ричарду руку, тот смотрит на нее настороженными серыми глазами, похожими на ломкий осенний ледок, но потом все же нерешительно пожимает. Арно не придает этому значения, мало ли какие могут быть странности у наследника северных герцогов, но со временем замечает все больше деталей.
Ричард держится особняком, все время напряженный, как струна на гитаре дяди Росио, во время тренировок, если доведется упасть, встает сам, ни от кого не принимает помощи, в столовой садится так, чтобы никаким образом не задеть соседей даже локтем. Когда Арно бездумно трогает Ричарда за плечо, чтобы передать упавшую книгу, тот вздрагивает и отшатывается, будто Арно коснулся его раскаленной кочергой. Что-то с ним не так, что-то глубоко, решительно не так, заключает Арно. И не будь он Савиньяк, если не выяснит это.
Они натирают полы в трапезной вместо заслуженного вечернего отдыха — капитан Арамона снова пристал к Окделлу с восстанием Эгмонта, тот, естественно, ничего не ответил, виконт Сэ вступился и в конечном счете разделил наказание с Ричардом. Но Арно не жалеет об этом ни секунды: в Лаик трудно остаться вдвоем с кем-то без надзора.
Арно заливается соловьем, рассказывает беззаботные истории из детства, полные смеха, радости и счастья, он третий ребенок в семье, любимый и желанный, у него есть мать, старшие братья и Росио. Ричард слушает, отвечает односложно, и по тону его Арно не может понять, то ли ему неприятно слышать о чужой жизни, то ли что-то еще.
— А у тебя были друзья в Надоре, Дик? — спрашивает Арно.
Ричард дергает плечом, отжимает тряпку, вновь склоняется к полу, чтобы в очередной раз протереть чертовы плиты, но все же отвечает:
— Нет. Меня воспитывали отдельно от сестер. Герцогу Окделлу не положено иметь каких-либо привязанностей, ибо долг наш превыше прочего.
Арно еле заметно морщится — из Ричарда вышел бы прекрасный проповедник. Не будь он наследником Скал, мог бы сделать отличную карьеру в церкви.
— Что, совсем никого? Мне в детстве позволяли играть с детьми прислуги, хотя, по правде сказать, я предпочитал проводить все время с Ли и Эмилем, когда они были дома.
Ричард неопределенно качает головой и оставляет вопрос без ответа. Арно вздыхает — будет непросто, но не зря же Ли величает младшего брата упрямым оленем?
— А с девушкой ты был? Братья как-то на мои расспросы обещали отвести меня в бордель, лишь бы я перестал докучать им с разговорами об этом. Спасибо Росио, хоть он меня просветил, как оно вообще бывает. Слышал, Эстебан как-то хвастался, что перепробовал всех служанок, до которых смог дотянуться…
Он смотрит мимо Ричарда и не сразу замечает перемену в его поведении. Руки с тряпкой застывают, каменеют, губы сжимаются, все его тело напрягается, как перед броском.
— Был, — тихо отвечает Ричард, — и мне не понравилось.
Вопросов становится все больше, но они застревают у Арно в горле. Ричард неосознанно потирает грудь — Арно слышал, что у Окделла раньше случались приступы удушья.
Они возвращаются каждый к своей работе, но разговор не клеится. Арно возит тряпкой по столам, продолжая скорее по привычке болтать, лишь бы не оставаться в неуютной, неприятной тишине, повисшей после последней реплики Ричарда. Окделл бросает тряпку на пол и поднимается, тянется, привстав на мыски, заложив руки на голову, с наслаждением разминает уставшие мышцы. Ткань рубахи задирается, и Арно видит поясницу, всю испещренную вдоль и поперек старыми отметинами.
Его бросает в дрожь, и он вспоминает, как когда-то на реке увидел похожие шрамы на спине у Росио. Тот носил следы великой боли и великих страданий, полученных в неравном бою, где чудом вообще остался в живых. Но те шрамы оставило оружие, а тот, кто сделал это со спиной Ричарда, явно предпочитал кнут.
— Дикон, — севшим голосом спрашивает Арно, — что это?
Ричард замирает, медленно опускает руки, одергивает рубаху. И чужим, отстраненным голосом отвечает:
— Ничего, виконт Сэ.
— Ричард, твое «ничего» — это целая спина шрамов! Тебя что, поймали какие-нибудь бунтующие крестьяне? Бандиты? Тебя били? Пытали?
Арно сыпет и сыпет вопросами, перебирая разные версии, одну за другой. Когда он наконец доходит до предположения, что сам Леворукий явился к Ричарду, чтобы наказать излишне праведную душу, тот срывается:
— Хватит!
Голос вспарывает тишину трапезной, отражается от стен. Ричард вздрагивает и опускает голову, но Арно успевает заметить блеснувшие глаза. Слезы?
— Закаляя тело, мы закаляем дух. Я был молод, грешен и беспечен. Матушка наставляет меня на путь истинный, — тихо продолжает Окделл, не поднимая взгляда. — Не надо меня жалеть или утешать. Со мной все нормально. Просто… не трогай меня.
Арно слушает его и впервые не знает, что сказать. Он как будто на миг переносится из прогрессивного Талига куда-то к варварам, где в ходу до сих пор избиения детей и калечащие наказания. Было ли хоть что-то, что Мирабелла Окделл не отобрала у своего сына? У бедного Ричарда не было ни друзей, ни семьи, он не знал ни ласки, ни заботы. Более того, он убежден, что это абсолютно нормально.
Когда Ричард будничным тоном рассказывает, что мать оставляла его без еды, Арно не выдерживает:
— Не удивлюсь, если ты скажешь, что никогда не пробовал сладостей, не получал подарков и не слушал в детстве сказок.
— Ну почему же, — Ричард слабо улыбается, — кухарка пекла пряники на большие праздники, например, на День святого Алана. Конечно, матушка дарила мне подарки — книги о житие святых, нательную эсперу, например. Вместо сказок мы обычно читали священные писания.
Арно медленно подступает на шаг. Ему невыносимо жалко, но не Ричарда, а того ребенка, у которого отобрали детство, нормальные игрушки, которому не читали сказок и не пели колыбельные. Книга о житие святых — прекрасный подарок для какой-нибудь монашки навроде Мирабеллы, а не для герцогского сына. Самому Арно дарили разное — игрушечных рыцарей и маленькие тренировочные шпаги, а когда он подрос, Росио однажды подарил ему лошадь и настоящие морисские пистолеты.
— Дик, — помолчав, начинает Арно. — Давай присядем.
— Ты что? — качает головой Ричард. — Арамона нас заставит оттирать весь Лаик, если к утру тут все не будет блестеть, как начищенная сковорода!
Арно лишь отмахивается, вернуться к уборке они всегда успеют, и садится на скамью. Ричард — ледяные настороженные глаза, неестественно прямая спина — помедлив, все же опускается рядом.
— Дик, ты не можешь всю жизнь шарахаться от людей. Я знаю, что твое детство было… не таким, как у многих. Но люди касаются друг друга не только для того, чтобы ударить.
Ричард пожимает плечами, упорно не глядя на Арно. Что же, виконт Сэ и не думал, что это будет легкая задача, но когда это Савиньяки отступали перед трудностями?
— Позволь мне показать тебе? — протеста не слышно, и Арно продолжает. — Мы сделаем так: я буду касаться тебя, и, если я могу продолжить, ты говоришь «да», а если ты не хочешь — просто скажи «нет». Ты доверяешь мне?
Он видит, что Ричард колеблется — наверное, сказывается противоречие вбитой в голову вежливости в духе «не откажи в просьбе ближнему своему», общее дружелюбие Ричарда к Арно и страх, что все опять кончится плохо. Так много раз битая собака никогда не подойдет к человеку, даже если в руке у него будет кусок мяса. Арно представляет, как приманивает рычащего Ричарда говядиной, и морщится. То, что он задумал, сделать будет ненамного проще.
— Доверяю, — шепчет наконец Ричард.
Арно про себя переводит дух и медленно, успокаивающе произносит:
— Помни, мы можем остановиться в любой момент, хорошо? — Ричард неуверенно кивает, и Арно решительно заканчивает. — Отлично, давай начнем. Повернись, пожалуйста ко мне.
От того, что он задумал, мурашки ползут по коже, а при мысли, что бы сказали матушка и Ли, становится совсем дурно. Но ведь это просто Ричард! Сломанный, одинокий Ричард Окделл, который, кроме криков, оплеух и побоев, наверное, ничего больше и не видел.
Арно мысленно отвешивает себе пощечину, не позволяя страху взять верх — Ричард ждет его, сидит, развернувшись наконец лицом, а виконт Сэ изволит-с разводить сопли вместо того, чтобы действовать. Как бы то ни было, он уже заварил эту кашу, значит придется так или иначе довести дело до конца.
Он осторожно, медленно, чтобы не напугать, протягивает руку и едва касается чужой ладони. Кулак под его пальцами сжимается, на коже проступают узоры вен и полосы сухожилий.
— Спокойно, Дик, все в порядке, — он невесомо поглаживает пальцы, раз, другой, третий, и ждет.
Ричард прикрывает глаза, дышит медленно, с усилием, явно на счет. Проходит около минуты, когда Арно наконец слышит:
— Да.
Арно чуть сильнее нажимает на кулак, предлагая Ричарду раскрыть ладонь, дожидается, пока чуть дрожащие пальцы разомкнуться, касается внутренней стороны ладони, еле нажимая, прослеживает линии, от кончиков пальцев ведя к центру, замирает у запястья. Ричард все еще не открывает глаза, но не останавливает Арно, и тот все гладит и гладит нежную кожу, чуть прижимает бьющуюся жилку.
Пульс у Ричарда бешеный.
Арно как раз обводит выступающую косточку на запястье, и Ричард произносит:
— Да.
Он медленно скользит рукой выше, по линиям вен, лаская напрягшиеся мышцы, да, сквозь полотно рубахи, но для Ричарда, шарахающегося от прикосновения к плечу, это уже большой успех. Ричард фыркает, ему явно немного щекотно, но руку не убирает.
— Дик, — тихо просит Арно, — пожалуйста, сними рубаху.
Рука напрягается под пальцами, Ричард вскидывает голову, открывает глаза, смотрит колючим взглядом, и Арно продолжает успокаивающе поглаживать его.
— Пожалуйста, Дикон. Тебе не будет больно, обещаю.
Какое-то время Ричард неподвижен, и Арно считает удары пульса под своими пальцами. Наконец Ричард медленно, молча отстраняется и выпутывается из рубахи, сбрасывая ее на стол рядом. Глаза его, которыми он смотрит на Арно, уже не кажутся ледяными — обычные серые глаза.
— Да.
Арно осторожно подключает вторую руку и поглаживает запястье, ласкает кожу, проводит коротко остриженными ногтями. Правая рука замирает у локтя, левая еле-еле касается ребер. Он играет на полную ставку, он знает это, но не думает ни о чем, ведомый каким-то шестым чувством, что все, что он делает, правильно.
Тишина становится невыносимой, а воздух давит напряжением, но никто не произносит ни слова.
— Дик, я могу продолжить? — наконец тихо спрашивает Арно.
Пальцами он слегка касается кожи на ребрах.
Ричард явно борется с собой, не зная, как поступить, можно ли довериться и дальше, но Арно не торопит его. Спешка хороша только при ловле блох, но никак не в ласке — а именно ее Арно и пытается показать.
Наконец Ричард шумно выдыхает, плечи его расслабляются, и он просто кивает.
Арно переходит к плечу, осторожно прослеживая очертания мышц — тренировки и какая-никакая, но регулярная еда пошли Окделлу только на пользу, он потихоньку набирает вес, а через несколько лет наверняка станет и ростом, и статью весь в отца. Другой рукой Арно поглаживает ребра, чуть медлит, спускаясь к животу — и все так бережно, будто при неверном движении рядом подорвут гранату. Ричард дышит неровно, глазами следит за движениями рук, но не сопротивляется и молчит.
Правой рукой Арно касается шеи, левой скользит вбок, замирает на границе с поясницей.
— Можно?
— Да.
Ричард выдыхает это, не раздумывая, быстро, как человек, который с разбегу запрыгивает в очень холодную воду. Но Арно не торопится оглаживать спину. Левая рука возвращается обратно к боку, правая же постепенно переходит к шее. Арно легко проводит пальцами по сухожилиям, мимоходом поглаживает ключицу, касается жилки на шее, проверяя пульс — высокий, но не такой бешеный, чтобы всерьез заволноваться. Пока что Ричард чувствует себя нормально.
Он дотрагивается до места между шеей и челюстью, гладит легко, словно перышком, Ричард еле слышно смеется — снова щекотно. Левая рука уходит с бока и касается поясницы. Ричард каменеет под ласкающими его пальцами, шея напрягается, пульс подскакивает. Вот он, переломный момент — позволить кому-то дотронуться до изувеченной шрамами спины, довериться настолько, чтобы не отстраниться.
Ричард гулко сглатывает, звук прокатывается в тишине и исчезает. Арно ждет.
Серые глаза смотрят на него почти с мукой, но за ней угадывается то самое «тверд и незыблем», о котором всегда с уважением отзывался Ли, говоря об Эгмонте.
Готовность идти до конца, чего бы это ни стоило.
— Да, — слово падает в тишину, и у Арно едва не начинает кружиться голова от того, что происходит, от того доверия, которым его только что одарили.
Пальцами он осторожно поглаживает поясницу, касается старых шрамов, ведет по позвоночнику, и сердце сжимается. Как можно было изувечить это тело, заставить его выносить столько боли? Ричард Окделл, каким бы забитым и одиноким он ни был, создан для любви. Сильные руки, крепкая широкая спина, даже будучи награжденной сеткой шрамов не утратившая своей красоты. Арно гладит и гладит, другой рукой скользит по шее, переходя к затылку, касаясь короткого ежика под шеей.
Ричард кивает — он кажется опьяненным, расслабленным этой лаской. Как будто что-то надломилось в нем — и исчезло без следа.
Арно запускает пальцы в волосы, перебирает короткие пряди, легкие, словно пух. Рука переходит с позвоночника на другое плечо, ложится у шеи, поглаживает, несильно сжимая.
— Ты веришь мне? — шепотом спрашивает он.
— Да, — так же тихо отвечает Ричард.
И Арно медленно подается вперед и кладет голову на плечо Окделла. Тот вздрагивает — не от того, что неприятно, скорее неожиданно и ново. Арно замирает, только продолжает ровно дышать в шею, вздымая тонкие волоски. Они сидят так, наверное, целую вечность — Ричард не шевелится, но и не отстраняется, его тело расслаблено под чужими пальцами.
Арно наконец отодвигается, обе ладони помещает на шею Ричарда, медленно ведя их наверх, к щекам, большим пальцем левой руки поглаживая линию челюсти. Взглядом он спрашивает позволения, и Ричард медленно кивает, не сводя с Арно взгляда — ох уж эти глаза, Арно может только представить, сколько дам в Олларии будут вздыхать о прекрасном герцоге, если он хоть раз посмотрит на них так.
Арно остается последнее, и, наверное, не будь он Савиньяк — трижды подумал бы о том, что собирается совершить. Но он человек действия, а не бесплодных размышлений, а Ричард всегда может остановить его.
Он придвигается ближе — теперь они сидят вплотную, Арно почти обнимает Ричарда и медленно, чтобы не испугать, касается щекой щеки. Ричард не дрожит. Арно трется о щеку, словно кошка, отстраняется и склоняется к чужим губам.
В паузе, равной удару сердца, перед тем как поцеловать Ричарда, он слышит:
— Да.