Work Text:
Мы сражались вместе в битве при Милах!
В прошлом году ты закопал в саду мертвеца. Дал ли он побеги?
Будет ли нынче цвести? Выстоял ли в заморозки?
х х х
Говорят, есть несколько стадий принятия горя. Основной миф заключается в последовательности. Отрицание. Гнев. Компромисс. Депрессия. И принятие.
Почему-то считается, что стадия перетекает в стадию, ты идешь по ним, словно по ступеням. Сначала вверх до компромисса. Потом вниз к депрессии. Выходишь из здания в принятии. Никто не говорит о том, что это лабиринт. В котором нет ни зацепок, ни клубка золотых нитей. Зато вот чудищ полно. Они прячутся в тени, живут в стенах, выползают тьмой из-за угла. На каждой из «стадий» бывает момент, когда всё, что ты можешь, это сесть на землю. Сесть на землю и не делать ровным счётом ничего.
Дышать, разве что, и ждать.
Ждать, когда тоска свинцовым одеялом покроет твоё тело саваном. Ждать, когда всё стихнет и станет безразличным. Ждать, чтобы отделить себя от чувств, атрофировать саму способность. Кажется, будто бы ничто более не тронет тебя. Кажется, что ничто не причинит ни боли, ни вреда. Хотя бы потому что нечему реагировать.
Ты лежишь в рыхлой земле. Она мягкая и сырая.
Под ладонями, под бедрами, под спиной и под затылком. Ты пропахнешь землёй насквозь.
Тишина в трубке осязаема, висит ярмом на шее и тянет книзу.
— Ты ничего не скажешь?
Почему он чувствует то, что не должен? Всё давно умерло, чтобы разложиться и дать взрасти чему-то новому. Другому. Чему-то, что не нуждается в этом.
— А что бы ты хотел услышать?
Сяо Чжань спрашивает это не потому что пытается увильнуть, ему действительно нечего сказать. С той стороны беспроводной связи, несущейся по потокам ледяного воздуха, слышится вздох.
— Если тебе нечего сказать, то я отключаюсь?
Это действительно звучит вопросом. Сяо Чжань почему-то усмехается. Он хочет сказать «как хочешь», но молчит. В Пекине нулевая температура. При такой температуре начинает таять лёд. Энергия поглощается, вода переходит из одного состояния в другое.
Надо быть водой. Так ему всегда говорилось. На деле получалось редко.
Вода — не его стихия.
— Чжань-гэ?
Облака массивными клочьями плывут по металлическому небу. Степенно и спокойно.
Они полны воды. Опустится та льдом или дождем?
— Ты ответишь мне?
Сяо Чжань ведет пальцем по наушнику. Этого касания достаточно, чтобы сбросить вызов.
х х х
Одним из главных условий приобретения дома был сад. Можно было сказать, что скорее покупают сад с домом, чем наоборот. Покупатель был очень четким в своих инструкциях, настолько, что Гилберт не видел его до момента подписания договора купли-продажи.
Ему говорили, что это довольно известный актер и певец, но таких сейчас пруд пруди. Лицо, конечно же, казалось знакомым, но с другой стороны — оно просто вобрало в себя лучшие черты китайского этноса.
Покупатель был выше Гилберта, что было редкостью, старик никогда не слыл коротышкой. Приходилось задирать голову. Они шли по каменным тропам, витиеватым и местами скользким. Сад спал. Серебристые стволы платанов, омытые дождём ветви клёна, густые заросли орешника. То тут, то там выглядывал бело-серый мрамор статуй. Гилберт за свою жизнь расширил коллекцию античных муз, нимф и сатиров.
Ближе к центру восседал Дионис. Его пьедестал обвивали виноградные лозы, они же короновали его кудри. На устах Диониса на веки замерла усмешка краем рта. Среди бесконечного и многоликого Шанхая, предки Гилберта хотели построить свою отдушину, как и многие зажиточные, но тем не менее вынужденные экспаты. Покупатель рассуждал о чем-то своем, Гилберт слушал ладную китайскую речь вполуха. Он неожиданно иначе видел сад, в котором рос. Потому что видел его… в последний раз? Скорее всего.
— Моя менеджер сказала… что этот сад построил еще ваш дед… или прадед?
Гилберт улавливает вопрос, отводя взгляд от насмешливого Диониса и поднимает голову. Снова почему-то не запомнилось, как же зовут… так странно. Это всё старость. Гилберт кивает, заложив руки за спину.
— Начал прадед, да, но тот не особо старался… а вот мой дед был большим любителем искусств, сам будучи в этом полным бездарем… но деньги, знаете, они помогают искусству, не так ли? Мой дед многим помог развиться… знаете актрису Ли Лили? Он спонсировал пару фильмов по молодости… пока была возможность, там были все эти дикие истории… ну, вы актёр, наверняка знаете… или певец, прошу прощения?
Покупатель улыбается светло и открыто, Гилберт закладывает руки за спину снова и отвечает тем же, ведь как иначе. Покупатель кивает пару раз и говорит «что-то вроде, что-то вроде». Они продолжают идти вглубь сада, подальше от каменных стен дома.
— Вы знаете… наверняка я не смогу подарить этому поместью… большую семью. Если вас беспокоит судьба этого места далее, я не собираюсь в нём ничего менять… да и для меня главное — сад, он тут просто восхитительный…
Гилберт чуть улыбается и кивает. Судьба этого места его не беспокоила, он знал, что этот дом и этот сад сильнее всех, но даже если случится непоправимое… что-то вроде пожара или сноса… что ж, всё равно что-то останется. В земле. В памяти птиц. В его памяти. Гилберт снова смотрит на покупателя, в этот раз более осознанно. Его китайский веет югом, но далеко не таким привычным, совсем не шанхайским.
В этом говоре много скрытого перца. Такого, что жалит долго и больно. Гилберт приостанавливается, заставляя обернуться на себя. Он уже достаточно стар, чтобы говорить всё, что думает, но вежливости ради начинает издалека:
— Наверное я лезу не в своё дело, но для своих лет и статуса, вы ведётся себя и выглядите совсем… нетипично. И кто будет с такими возможностями покупать подобное место? Здесь хорошо провести старость, быть может… писать поэзию. Знаете, многие приезжали ко мне сюда как раз для этого. Но ведь сам дом… ремонт ему не помешает, заменить трубы, заменить проводку… и сад требует постоянного ухода. Вы покупаете вовсе не резиденцию для отдыха, понимаете… тут надо жить, в это необходимо вложиться. Хоть, конечно… вы наверняка наймете персонал и все тут будет хорошо… но такому дому нужна душа. Чтобы дом был счастлив.
Покупатель улыбается снова. Гилберт вспоминает его имя. Ему казалось, что это как-то связано с колосьями и почему-то солнечным светом. Сяо Чжань. Господин Сяо.
Странно, кажется в бумагах оно было другим.
Он говорит: «Я готов отдать ему свою, мистер Флэтч. Готов отдать этому дому свою душу». В этот раз на английском.
Гилберт кивает, опуская взгляд. Такого обещания достаточно, чтобы окончательно успокоить его совесть. Они продолжают идти. Мистер Флэтч ловит себя на мысли, что хоть господин Сяо и умеет улыбаться ярко, глаза его вовсе не блестят.
х х х
Если бы они встретились раньше, то он не полюбил бы. Если бы позже — может быть, но полюбили бы его в ответ? Кто знает. Хоть казалось, что время и место самые неподходящее, на деле — это был идеальный момент, чтобы влюбиться.
Затем, идеальное время, чтобы научиться любить.
И только потом — полюбить без остатка. Оказывается, это три разных процесса, и порой они даже не зависят друг от друга. Странно, да?
Но у каждого пика есть спад, удерживаться на плато одного состояния крайне сложно, особенно если мир вокруг продолжает лихорадить.
Срываться то в одно, то в другое, забыться, убежать, вернуться…
— От этой подводки меня уже подташнивает.
— Ты не согласен с текстом? Ладно тебе, давай ещё раз и перерыв.
Сяо Чжань не сразу понимает, что действительно произнес это вслух. Стараясь всегда быть внимательным и ни в коем случае не обесценивать почем зря чужой труд, по правде он имел мнение на каждое слово, каждый цвет и поворот в любых проектах, в которых участвовал. Но вместе с тем он прекрасно понимал, как это работает. Он ещё раз проходится взглядом по тексту, поправляет очки, затем укладывает ладони поверх наушников — дурацкая привычка, словно он держится за голову, чтобы удержать ту на месте, — и начинает заново. Проникновенно и степенно, связывая слова друг с другом в ровном ритме, добавляя в сказанное подтекст лирической драмы.
Если бы они встретились раньше, то он не полюбил бы…
Если бы они встретились раньше, ещё раньше, то вряд ли бы бы случилось хоть что-то.
Но, как и сказано в этом притянутом к сюжету сопливо-романтичном тексте, всё действительно шло по таймингу. События, настроение, желания, место и время.
Первая встреча, вторая встреча, третья — уже не случайность. Неизбежность.
Никто не подвластен над ходом времени и тем, что он считает нужным принести.
Ты обязан принять это и как-то с этим жить.
х х х
Через дождь небо занимается с землёй любовью.
Каково это — засыпать и просыпаться рядом, чтобы тела привычно льнули друг к другу, и кожа пахла друг другом и общей безопасной постелью?
Ван Ибо сверяется с переводчиком, затем снова возвращается глазами к строчке. Помятая книга в мягкой обложке, края которой стерлись из-за постоянной переездной возни, он сказал себе, что дочитает её до конца этого года. И есть лишь одна поблажка-уточнение — если не успеет до тридцать первого, значит обязан успеть до двадцать второго января.
И уже никаких оправданий.
Книжка эта не была чем-то особенным, не участвовала в списках «прочти до конца жизни», и не обещала никаких чудес осознания. Её определяли даже как «психологический поп», завернутый в обёртку приключения с банальным сюжетом. Словно автор понабирал отовсюду цепких фраз и ради того, чтобы втиснуть их в повествования, вырисовывал вокруг интригующие линии. Те пока что не привели ни к чему существенному.
Да, книга не была чем-то особенным в смысле самоценности. Она была особенной по причине того, как у Ибо оказалась. Уже третий год он участвует в пародии на буккроссинг в котором задействованы лишь двое.
Сяо Чжань оставляет ему книги. Оставляет в кабинете физиотерапии через курьера, у стилистов по дружбе, в звукозаписывающих рубках, «забыв».
Ему доставляют книги вместе с обеденным перекусом. Приходят в посылке вместе со сборами трав от бабушки. Не его бабушки — бабушка Сяо Чжаня обеспокоена здоровьем всех его «близких друзей». Книги — это не то, что Ибо может нацепить на себя или невзначай таскать публично. Это что-то более интимное и только его. Только их.
Он не хочет, чтобы кто-то знал, что он читает и почему читает, впуская в свои мысли и чувства чужие истории. Главный вопрос всегда не про это.
Ибо читает, перелистывает, переводит, изучает и всматривается в очередные буквы или иероглифы не из-за жуткого интереса к повествованию. Он каждый раз пытается найти ответ на вопрос — что задело Сяо Чжаня так сильно или что он хочет сказать ему, раз прислал именно эту книгу?
Порой это было банальным и очевидным. Например сборник упражнений для танцоров, направленный на то, чтобы уменьшить болевой синдром, который рано или поздно подкрадывался к каждому, кто неуемно испытывал свое тело. Упражнения эти казались Ибо смешными и очень легкими, но он исправно стал делать их каждое утро.
Ему стало легче.
Порой это было кричаще болезненным. Как роман про трагическую любовь двоих, которые однажды выбрали не друг друга, а иллюзорное благо и закончили плохо. Буквально плохо. Одного забили до смерти, другой добровольно ушел в океан и решил в нём и остаться.
Сяо Чжань редко когда отвечал на запрос Ибо обсудить то, что он прочёл, и это казалось странным. Разве не в этом была цель? Но Сяо Чжань слушал, лишь изредка что-то добавлял, будто бы что-то понимал для себя и уводил тему. А может, дело было просто в том, что такие разговоры не терпели голосовых сообщений и звонков. Такие разговоры должны происходить в близости, желательно так, чтобы можно было касаться, чтобы голос хрипнул и не помогал чай, и чтобы можно было объяснить что-то одним живым взглядом, а не усмешкой через тысячи пикселей экрана. Такое случалось всё реже. И никто из них не хотел тратить минуты на то, чтобы обсуждать какого-нибудь пердуна Вольтера или промозглые детективы Хаохуэя. Как бы интересно это ни было.
Порой Ибо казалось, что таким образом Сяо Чжань пытается не просто донести что-то до него. Он словно наполняет его, чтобы Ибо понимал его лучше или даже соответствовал… чему-то. Последняя мысль заставляла немного нервничать, ведь тогда Ибо чувствовал себя словно на экзамене после вопроса «как тебе книга?». Ему не оставалось ничего кроме как гадать, попал ли он в «нужное мнение» или нет, так как Чжань не развивал ни одной темы.
Ван Ибо коротко прочищает горло, вытягивая ноги в машине, и вчитывается в новый абзац. Машина стоит в тянучке на пути к репетиционному залу. Бумага шершавая под пальцами. Текст не хочет укладываться в голове. Ван Ибо прочищает горло снова, пытаясь избавиться от чувства жжения ближе к глотке, и отвлекается на окно — за ним медленно плывёт Пекин. Машина останавливается. Между маленьким маркетом и парикмахерской кто-то влепил граффити.
Острые и резкие черты выписали «нам не страшно». В голове сразу же всплывает «враньё». Ибо не задумывается о том, почему. Он пытается вернутся к книге. Сяо Чжань не отвечал на его сообщения уже третий день, но такое случалось и раньше.
Ибо не беспокоится на этот счёт. Он испытывает нечто другое.
В голове продолжает крутиться «нам не страшно». Пока что оно громче, чем «враньё».
Ван Ибо откладывает книгу. Машина едет совсем немного и снова замирает.
В репетиционный зал они не доезжают. Ван Ибо меняет планы.
Из всей страницы он осознанно прочёл только последнюю строчку:
«Расплавить души до температуры лавы и слить их в сплав,
который устоит против всего мира».
Ему понравилось. Но он не поверил. Ван Ибо достал леденец из глубокого кармана куртки, стянул фантик и закинул конфету в рот. Жжение в глотке почти что прошло.
Он предпочитает быть лавой.
х х х
Китайский антиквариат высоко ценится на рынке мира. Сяо Чжань всматривается в резьбу. Покрытый черным лаком шкаф, Чжань думает о том, как в столетии четырнадцатом кто-то методично вырезал сюжет о подношении персика на створках из крепкого вяза. Фигуры чиновников, тонкие ветви деревьев, мельчайшие цветы и вот уже плод — в руках евнуха в церемониальных одеждах. У мистера Флэтчера нет детей. В этом доме он жил с другим мужчиной. Это, кроме сада, заинтересовало Сяо Чжаня не менее сильно. Увидеть во плоти человека, который не просто смог, он даже и похоронил своего партнёра совсем недавно. Мысль звучит как-то неправильно. Смысл в том, что эти двое жили здесь более пятидесяти лет. Вместе. По сути, пока смерть их не разлучила.
Чжань шепчет себе под нос: «Я бы тоже не захотел остаться».
Сяо Чжань смачивает небольшую тряпку в глубокой плошке, затем выжимает её. Ведёт осторожно по резьбе, стирая налёт пыли. В этой спальне, со слов мистера Флэтчера, очень давно никто не жил. Главную спальню Чжань занимать не стремился. Дом должен был «остыть» после отъезда своего хозяина. Проветрить все комнаты и лестничные пролёты. По правилам хотелось бы ещё и окурить, прежде чем продолжить…
Телефон вибрирует на постели. За последние полчаса уже дважды.
Кто-то теряет терпение. Чжань опускает тряпку в воду и всё-таки подходит к кровати. Номер не определён. Сяо Чжань поправляет очки и наклоняется за смартфоном, принимая вызов. Тут же следует ворчливое и приглушенное:
— Твоя книга заставила мою голову болеть. Её смысл в том, что всегда есть выбор, так?
Сяо Чжань возвращается к своей плошке, прижимая телефон к уху. Он не помнит, где оставил наушники.
Да и в этом что-то есть.
— Каждый сам находит себе смыслы в книгах, лао Ван.
— Почему ты бросил тогда трубку? Что не так?
Самый бесполезный вопрос. Сяо Чжань сам не знает большую часть времени. В отношении Ван Ибо у него не срабатывает ничего из того, что называют рациональным мышлением или логикой. Даже то место, где он сейчас.
Разве это хоть в чём-то логично?
— Я уже не помню.
— Ты всегда помнишь. Ты знаешь, следующий новый год должен быть другим.
— С чего бы?
Сяо Чжань бездумно ведёт тряпкой по створке. Деревья, вырезанные в правом верхнем углу, получают свою долю влаги и благодарно темнеют. Чжань опускает тряпку в воду.
— Ты бы не хотел, чтобы он был другим, гэ?
Чжань усмехается. Рациональную, логическую, амбициозную часть его нутра всё устраивает. Более чем. Даже данный момент. Только почему-то всё остальное тихо подвывает забитой псиной уже не первый год. Кажется, это становится всё больше заметным. Кажется, он вовсе не тот, кем себя всегда считал.
— Разве у тебя сейчас не должен быть очередной прогон чего-то там? Я не смотрел расписание утром… м-м, нет, тренировки, кажется…
— Отменил.
— Почему? Ты в порядке?
— Нет.
Сяо Чжань хмурится. Чтобы выбить такую откровенность из Ван Ибо, дела должны быть паршивыми донельзя. В этот раз Чжань бросает тряпку рядом с плошкой и отходит к окну.
— Тебе было плохо? Говори уже нормально, надо было с этого начинать. Что с тобой?
— Надо было с этого начинать? Ты не брал трубку всё это время, так какая разница, что со мной. Мне пришлось использовать виртуальный номер, чтобы вероятность того, что ты ответишь, возросла. Даже не знаю, что бесит меня больше. И это возвращает нас к вопросу — что не так?
— Мне было не очень хорошо, мы уже много раз обсуждали, что иногда я просто не могу взять трубку. Тебя же всё устраивало, что изменилось сейчас?
— Твоя дурацкая книга, вот что.
В саду загораются фонари. Их свет скорее желтый, чем белый. Чугунные столбы со стеклянными шарами, которые удерживают в цепкой хватке, словно когти, металлические прутья. Чжань постукивает пальцами свободной руки по подоконнику.
Белый мрамор с розоватой дымкой. Чжань молчит. Ибо выдыхает куда-то мимо трубки, затем голос становится громче.
— Я дочитал её за два часа.
— Два часа подряд читал?
— В самолёте не многим можно заняться. Ты всегда говоришь читать в самолётах. Вот я и читаю.
— Good boy.
Сяо Чжань опускает взгляд. Пальцы ведут по мрамору. Гладкий и холодный. Статуи в саду должны быть такими же. Следующее «что не так?» Ибо спрашивает уже шепотом. Если вдавить трубку посильнее, можно представить, что он шепчет это на ухо. Сяо Чжань проходит вглубь комнаты и садится на край постели, смотрит куда-то перед собой пару секунд, затем, закрыв глаза, медленно опускается на спину. Он тоже шепчет:
— Не проходит.
— Что?
— Люблю тебя и это не проходит. Из-за этого всё то, что было смыслом, не имеет значения. Это меня… дезориентирует. К тому же, у тебя всё не так. И это дезориентирует тоже.
— Всё не так?
— Да. Я рад, что всё в порядке и даже круче этого, ты находишь силы на… очень многое и разное. Но я думаю, почему у меня не так. С каждым разом я чувствую всё меньше… желаний. Они стали другими, вернее, всё более несбыточными. А всё, что делаешь ты, становится болезненнее. Любое твое действие или решение влияет на меня сильнее, чем раньше. Я понимаю, если бы так было в начале где-то? Наверное. Когда влюбленность глупа. Но нет. Это происходит сейчас. Я теряю свою… независимость. Меня это пугает. Я никогда не был таким. И всё это затягивает меня всё глубже и я… хочу спрятаться от тебя. Но вместе с тем по тебе скучаю. Я не понимаю, что с этим делать. Поэтому я не брал трубку, лао Ван. Иногда я просто не могу её взять и слышать тебя, потому что это больнее, чем тебя не слышать. Это всё может звучать бредом для тебя, но…
— Нет, это не звучит бредом. Ты всегда можешь сказать мне чего-то не делать, если тебе будет неприятно, ты в курсе? Это работает с сексом, так это работает и…
— С сексом по-моему не та метафора. С жизнью так работать не должно, я не хочу тебя ограничивать хоть в чём-то.
— Ты всё равно это делаешь. Тем, что тебе плохо. Не лучше заранее сказать?
— Я хочу думать о себе лучше, чем есть и быть таким. Для тебя в том числе.
— Тебе всего лишь надо быть настоящим со мной, гэ. Лучший — это про сравнения. Ты сам говоришь эти мудрые фразы на интервью и так строишь свою карьеру, почему же… в нашем отношении ты сравниваешь себя и по чему-то меришь? Лучше? Чем кто?
— Я думаю, так делаешь ты.
Ван Ибо замолкает. Чжань открывает глаза. По потолку гуляют тени. Работает только лампа на прикроватной тумбе. Такой же массивной и антикварной. Чета Флэтч-Ло любила собирать всякий винтаж. Возможно, содержимое этого дома стоит в два раза больше самого участка. Ибо прочищает горло. Чжань хочет спросить, есть ли у того леденцы, он начинает «у тебя есть…», но Ибо прерывает его коротким «да, сейчас закинул». Молчание. Чжань вслушивается в мир Ибо, Ибо вслушивается в его.
— Мне кажется ты так и не понял, Чжань-гэ. И я не знаю, как донести это до тебя, но попыток я не оставлю. Тебе придётся смириться с тем, что это не пройдёт никогда.
— Твоя упертость в этом вопросе сначала была очаровательной, потом пугающей, а теперь я понимаю, что это правда.
— Да, это правда. Мне кажется мы уже почти дошли до того момента, когда наши способы любить становятся всё более похожими.
— Почему?
— Ты купил дом. На моё имя. Через Сюин. Я знаю. Ещё я знаю, что ты там. Это твой подарок на новый год? Почему не подарил, как следует?
Сяо Чжань чуть морщится от досады. Не то чтобы он четко продумал этот момент, но он должен был случиться точно не так. И что Ван Ибо имеет на Сюин, что та так быстро раскалывается каждый раз? Невозможно. Сяо Чжань тянет долгое «м-м».
Ибо продолжает:
— Это почти что незаконно, если бы конечно все эти ваши бухгалтерские махинации не были так сплетены…так что? Ты говоришь мне про тяжесть любви и покупаешь дом. Нам. Как я понимаю.
— Я знаю.
— Что?
— Я знаю, что твоя песня не для меня. И знаю, что она о прошлом. И знаю, что это ничего не значит для сейчас. И знаю, что тебе это было нужно. Но не делай так больше. Никогда. Мне никогда не будет достаточно. Это то, с чем должен смириться ты.
Сяо Чжань не хотел этого говорить. По правде, у него нет ни одного доказательства.
По правде, слова и музыку официально писали другие люди. Это ведь всё для для мира. По правде, Ибо еще год назад сказал, что хочет попробовать в контемп, но не находил возможности. По правде, Сяо Чжань думает, что болен, по правде, всё это сводит его с ума и наверняка сведёт в могилу, если он продолжит чувствовать. Проблема в том, что Ван Ибо и есть его проводник ко всем чувствам. Он делает из него оголенный провод. Который по неосторожности порой бросают в воду. В трубке снова молчат. Затем Чжань слышит хлопок дверцы на фоне. Какие-то неясные фразы.
Затем уже в трубку:
— Откроешь? Тут, кажется, нет звонка. И где ленточка? Это всё-таки подарок. Ленточка будет на тебе? Нет?
Сяо Чжань не удивлен. Он понял всё с момента, когда Ибо назвал точную длительность чтения. Два часа. Самолёт. Плюс-минус пятнадцать минут. Рейс Пекин — Шанхай.
Чжань сбрасывает вызов. Ему нужно пару секунд. Он встает с постели, завязывает шнуровку старых кед. Нужно спуститься по двум лестницам. Последняя жутко скрипит, ковролин сверху никак не помогает, только собирает грязь и пыль.
Чжань доходит до дверей. Поворачивает замок трижды, затем дергает ручку. На Ван Ибо шапка Санта-Клауса и черная медицинская маска. Он говорит, стягивая ту под нос:
— Ты был таким и до того, как я спел её, гэ. Но я рад, что ты наконец-то выбираешься из скорлупы.
Не совсем та фраза, которую хочется услышать. Сяо Чжань отходит в сторону, впуская Ван Ибо внутрь.
Дверь закрывается. Вместо трёх, Чжань закручивает два замка.
х х х
То, что Сяо Чжаню необходимо поклоняться, Ван Ибо понял почти что сразу. Это не было тем видом жажды и нужды, когда перед тобой звездная чёрная дыра — таких Ибо видел множество раз, большая часть шоу-бизнеса состоит именно из такого типа оголодавших вампиров. Нет. Сяо Чжань — это про божество. Которое умудряется одновременно стыдится этого факта, наслаждаться им, требовать, гневаться и снисходить. Как оказалось, почти каждое божество на своем пути непременно спотыкается о человека.
Ван Ибо повезло быть именно тем смертным, в которого Сяо Чжань всё-таки врезался.
Не то чтобы Ван Ибо не пытался всячески оказаться на его пути. Ван Ибо спланировал эту катастрофу, желал её сильнее всего на свете, добился полного краха и остался… доволен и жив. Теперь божество нуждалось в нём, но как оказалось, именно это его и губило.
Божество имеет главную функцию, которая поддерживает в нём жизнь: дарить свет через своё сияние. Как и любой обычный человек, Ибо споткнулся о свою натуру — был период, когда ему приходилось работать над собой и своим желанием закрыть Сяо Чжаня в тёмной башне и смотреть на этот свет в одиночку. Он всё прекрасно понимал. В конце концов, он варился среди этого света, мастерски отражая нужное и избегая поганого.
Но сейчас, когда божество решило добровольно себя запереть, не совсем понимал, что ему делать.
Знает ли хоть кто-то историю, где любовь божества и человека закончилась бы не трагично? Им придётся написать первую. Справедливости ради, Ван Ибо тоже не пальцем деланный и вполне себе божок, иначе как бы он вообще выжил в этом всём. Чёрт, а ведь истории про счастливую любовь божеств нет тоже. Одна жопа, только в профиль...
Но всё бывает в первый раз.
— Ты ел?
В доме большая кухня. По ощущениям, она занимает половину первого этажа, плавно перетекает в крытую стеклянную оранжерею, где, видимо, выращивались не только цветы, но и зелень для салатов. Удобно. Хорошо. У Ван Ибо явно хороший вкус.
Он ставит бумажные пакеты на стол, это последние, они только закончили носить всё из машины внутрь. Ибо закупил не только продукты и пиво, но ещё и уже готовые курицу и рис. Чтобы съесть прямо сейчас. Чжань отрицательно качает головой и усаживается на барный стул. На личном божестве Ван Ибо растянутая футболка, светлые старые джинсы, разношенные кеды без носков. И всё это настолько просто и по-домашнему, что от удовлетворения хочется улыбаться.
Но нельзя. Всё слишком серьёзно.
Ибо вытягивает пару пакетов йогурта (что-то про молоко яка и персиковые дольки), оборачивается на Сяо Чжаня. Тот подтащил себе пачку соуса и изучает состав.
— Так ты говоришь, песню не для тебя пел? Гэ рассчитывал, что мой подарок будет в виде песни и номера?
— Гэ ни на что и никогда не рассчитывает. Давай просто забудем.
Сяо Чжань говорит это ровно, словно и правда больше занят изучением состава на упаковке. Ван Ибо захлопывает холодильник. Забыть такой опус трудно. Хорошо.
Ибо сбрасывает апельсины в раковину и принимается их омывать. Оборачивается ещё раз:
— Как бы ты хотел, чтобы я любил тебя?
Сяо Чжань поднимает на него взгляд. Вода в кране продолжает шипеть, Чжань слегка сжимает пачку соуса в пальцах, прежде чем положить её на стол.
Ибо продолжает:
— Я серьёзно. Ты, конечно, не всё из того, что я тебе говорю делаешь, но я хотя бы в порядке потому что я говорю. Вслух. Тебе. Если мне что-то не нравится или нравится. Даже если это что-то глупое.
— Это глупое и мелкое. А мои… желания пугающие, огромные и неправильные.
— Почему?
— Потому что.
Многие любят припоминать, что Ибо — бык. Но мало кто вспоминает, что Сяо Чжань — козёл. Ибо чуть улыбается этой мысли и выключает воду. Складывает апельсины на тарелку. Последний, не предупредив, он бросает в сторону Чжаня.
Тот ловит цитрус, выдыхая совершенно очаровательное «какого», но Ибо перебивает:
— Ты знаешь, что я могу признаться на весь мир, если тебе этого хочется.
— Ты придурок? Этого мне не хочется. И спасибо, все и так уже…
— Так чего тебе хочется?
Сяо Чжань ляпает быстрее, чем думает, не доводит мысль до конца, лишь бы Ибо прекратил: «Умереть».
Ибо не нравится.
Чжань тут же добавляет: «Не в таком смысле. Здесь… боже. Я хочу жить с тобой до смерти, так понятнее? Я купил этот… дом… я никогда такого не хотел. И я не хотел, чтобы такое было. Все мечтают о такой, вау, полной любви, о таком пишут книги и снимают фильмы, со всеми этими вещами, а я не хотел. Не хотел я так жить. Всё должно было быть иначе. А любовь, может, я какой-то неправильный, но она не покрывает всего. Всё, ради чего я работал, всё, что я делал и делаю, продолжая по инерции, оно ведёт не к тем целям теперь. Всё сломалось. Я должен делать другие вещи, чтобы прийти к тому, чего хочу. Но я не могу их делать. Потому что… ну, хотя бы очевидное, мы мужчины и мы в Китае. Но я пытаюсь, и все эти штуки… а ты потом… ладно, это по-детски. Всё, давай не будем, прошу».
Ван Ибо опирается о столешницу, сложив руки на груди. Легкий невроз хочет пошутить про операцию по смене пола, но тогда Сяо Чжань взорвется. А это не тот эффект. Нужен немножко поменьше.
— Ты когда-нибудь выучишь слово «мы»? За три года уже можно было. Вроде и написание не такое сложное, гэ, а у тебя по китайскому даже сертификат есть…
— Ха, очень смешно.
— В этом доме есть лопата?
Сяо Чжань не совсем понимает. Заторможено, он кивает. Конечно тут есть лопата. Учитывая, что самое главное во всем этом — сад. Ван Ибо кивает в ответ и говорит: «Идём за лопатой». Чжань не знает почему, но в таких ситуациях он всегда слушается. И просто молча идёт за Ибо.
х х х
Ибо нравится, что Чжань пытается скрыть свое недоумение под извечно саркастичной маской. Копать он решил под платаном, если брать статую этого непонятного секси-мужика с виноградом, то от него это наискосок и вправо. Отличный платан. Ибо знает — такие деревья Чжаню нравятся.
— Знаешь, если всё-таки тебя выследили папарации, я не знаю, как они подпишут такой снимок. Бывшие коллеги и пособники в убийстве? Ван Ибо и Сяо Чжань — расхитители грядок? Кто на дне: Сяо Чжань и Ван Ибо постучали с той стороны? Или «Как спастись от новой волны ковида — советы бывалых, лучше сразу закопаться»?
Ван Ибо посмеивается, что становится хе-хеканьем: всё-таки копать занятие не самое легкое. Даже если ты натренирован. Яма становилась всё больше, а от того и более влажной и рыхлой. В скором времени Ибо окончательно извозил свои хаки-штанцы в грязи, а земля засыпалась даже в капюшон худи. Чжань перестал комментировать происходящее, просто сел на ближайший валун и молча наблюдал, как Ибо орудует лопатой. На его последнюю шутку полушепотом про могилу, Ибо ответил только «именно», и шутки как-то сразу кончились. Странные у них отношения, кто-то скажет. Но им подходит.
Ибо выбрасывает наружу лопату и кричит: «Иди сюда, Чжань-гэ».
Когда Сяо Чжань подходит к краю не самой глубокой, но довольно широкой ямы, он только вскидывает брови. Затем Ибо протягивает ему руку и просто говорит «залезай».
Сяо Чжань не знает, почему делает это, даже не особо задумавшись.
Это уже перестало его пугать.
— И что мы делаем?
Ибо усмехается у его губ, касается их в сухом и горячем поцелуе, затем утягивает еще ниже за руку — Ван Ибо заставил Сяо Чжаня улечься на дне ямы и вытянулся рядом.
Он все ещё держит его за руку, только сильнее переплетая пальцы. Прочистив горло, он ставит Чжаня перед фактом:
— Мы тебя хороним. Прежнего. Который хотел всего вот этого. Он мучает тебя, ещё и я ему не нравлюсь, полная жесть. И заметь, со всеми целями у него получилось, так что за жизнь у него зачёт. Но… судьба такая вот штука, понимаешь. Его больше нет. С ним надо попрощаться и отпустить. Ты уже ничего ему не должен, ты всё сделал, чего он хотел, Чжань. Так что… вот.
Сяо Чжань сначала поджимает слегка губы, пытаясь то ли проглотить какие-то комментарии, то ли собираясь с мыслями. Но он молчит. Пару минут, и он полностью расслабляется. Отсюда небо кажется таким высоким, в то же время глубоким и синим, тёмно-синим после заката, как перевернутый океан. Лежать так не очень-то тепло. Ибо понимает это с опозданием, шепчет: «Если и правда не хотим откинуться, еще минуты три на прощание и вылезаем, потом у нас поминки, хочешь, сожжем для него пару купюр, у меня с собой есть». Сяо Чжань не выдерживает и всё-таки смеётся. Почему-то тоже шепчет: «Хорошо, лао Ван, как скажешь».
Они лежат на дне этой ямы ещё минуты три, как и было сказано. Через четыре минуты выяснится, что вылезти из нее сложнее, чем залезть, но они справятся.
Сяо Чжань почувствует себя лёгким. Впервые за долгое время.
х х х
— Как бы ты хотел, чтобы я любил тебя?
Этот вопрос Чжань слышит второй раз за эти сутки. Во рту все ещё приятное сочетание от вина и орехов, Ибо целует его, Ибо целует его, Ибо целует его…
У Сяо Чжаня есть ответ, в этот раз он находится быстро.
Потому что Ибо именно так его и любит.
— Люби меня всегда. И люби меня любым.
— Люблю всегда. И люблю любым.
— Ещё раз.
— Сколько захочешь раз. Ауч, да понял я, говорю ещё раз... люблю тебя всегда и...