Work Text:
Голова гудит. Во рту отвратительная сухость и неприятный вкус на языке. Минхо нехотя открывает глаза и морщится. В жизни он больше столько пить не будет.
На улице слякоть. Через открытую форточку слышно, как машины шуршат шинами по мокрому асфальту. Под одеялом тепло, вот только ступни опять немеют, и Минхо с досадой подтягивает ноги под себя. Был бы Чан рядом, он эти чёртовы ступни в секунду отогрел бы. Но Чана нет; в квартире, похоже, пусто, и голова все еще болит.
Нахуй такие праздники.
Вчера они же что-то праздновали. Вчера они зачем-то все встретились, завалились всей их командой в ресторан, потом перекочевали в бар. Минхо помнит, как уплетал пасту и салат с лососем за обе щеки, как Чанова ладонь массировала его бедро, пока все они по очереди зачитывали тосты и чокались стопками.
Ну а дальше клуб, и воспоминания оттуда — все в дырках. Вот он впервые в жизни пробует Беллини, и ему заходит настолько, что он заказывает себе ещё два стакана. Вот он прыгает на танцполе в обнимку с Джисоном (это точно был он; Минхо ни с кем не спутает эту ослепительную улыбку), а потом бежит пробовать очередной безумно сладкий и «совсем какой-то не алкогольный» коктейль. Потом он вспоминает улыбающегося Чана, его руки на своих бедрах, и то, как Бан притирался к нему пока они пытались танцевать в толпе.
Дальше — тень. Провал. Черная дыра. Как он вернулся домой? Кто его довёз? Как он себя вел? Сказанул ли чего лишнего? Минхо хочет все это вспомнить, правда, но не может. И злиться из-за этого до колкой боли в висках.
Ну, вот, правда, нахуя он так налакался?
Минхо пялится в потолок, пытаясь бороться с тяжелой болью во лбу. Суни запрыгивает на кровать неслышно. Минхо замечает его только тогда, когда кот своими передними лапами начинает неприятно давить на живот.
— Зайка моя, ты здесь?
Кот важно проходится по его груди, обнюхивает лицо и фыркает, скривив морду. Минхо старается не дышать в его сторону, зная, на сколько кот не переносит запах алкоголя. Но в итоге, тот все же усаживается тяжёлой тушкой ему на шею: в нос сразу же забивается шерсть, в ушах начинает звенеть от низкого тарахтения. И Минхо медленно выдыхает, расслабляясь под его весом, начиная рассеянно гладить его спину.
Хорошо, все-таки, что он живет не один: хотя бы маленький утешитель имеется.
В коридоре раздается пиликанье и кто-то заходит в квартиру. Минхо приподнимается на локтях, тревожа Суни своим движением, и сжимает от сквозняка пальцы на ногах. Он надеется, что вошедший будет тем, кто ему так нужен.
— Чани?
— Мм?
В коридоре шуршат пакетами. Слышно, как Чан обстукивает ботинки от грязи и вешает куртку на вешалку. Минхо терпеливо ждет и совсем не хочет признаваться, как колошматится в груди его тупое, влюбленное сердечко. Когда в дверях все-таки появляется кудрявая голова и раскрасневшиеся от холода щеки, Минхо старается сделать вид, что все окей, и прячет улыбку в Сунином боку. Чан же свою улыбку скрыть даже и не пытается, сияет как медный таз, проходя мимо Минхо в ванну и быстро намывая руки.
— Проснулся? — от Чана веет морозом и мылом Palmolive, который он сам же и подарил Минхо на какой-то из дурацких праздников типа 23 февраля. Выходя из ванны, он подходит к кровати вплотную, коленями упираясь в матрас, и Минхо непроизвольно кидает взгляд на то, как черные потертые джинсы облегают его бедра.
— Ага, — Минхо скользит взглядом вверх, по складкам черной худи и бледной шее, смотри снизу вверх и не может насмотреться.
— Как голова?
— Хуево.
Руки Чана, всё ещё прохладные и слегка влажные, касаются его лба и затем путаются в челке. Минхо хочется урчать и ластится под эти волшебные пальцы.
— У тебя у ибупрофена срок годности истек, — Чан наконец-то наклоняется и тыкается губами Минхо куда-то в скулу. — Я сходил за новым.
Минхо молча кивает, боясь, что в такой ситуации "я люблю тебя" прозвучит слишком навязчиво и по-детски. Но Чан, похоже, решает его добить:
— Ну что, котёнок, хочешь есть?
Минхо очень надеется, что то, как он сглатывает накопившуюся во рту слюну, не слышно на всю квартиру.
— Хочу.
Чан треплет его по волосам и довольно так улыбается:
— Я вообще-то Суни спрашивал.
Кот на эти слова реагирует молчаливым взглядом, а Минхо – ругательством.
— Скотина.
Уши начинают гореть, и Минхо пытается спрятать их под одеялом. Чанов смех колокольчиками раздается по квартире, когда он уходит на кухню. Раздается стук высыпаемого в миску корма. Минхо рад, что его кота сейчас покормят, но все равно дуется.
— Я заказал машину на конец недели.
Минхо слышит, как на кухне включается плита и из крана начинает литься вода в чайник.
— Машину? — Минхо гадает, заварит ли Чан для него чай или кофе, какое-то такси его не особо сейчас интересует.
— Ну да. Времени мало, конечно, но с моей мотивацией, я думаю, я за эти 5 дней справлюсь.
Чан снова появляется в дверях, держа в руках две чашки, как выясняется, Минхо на выбор. Минхо кивает в сторону той, что в левой руке на которой изображен жирнейший рыжий кот в новогоднем колпаке, и Чан тут же уходит обратно на кухню.
— Справишься что? — Минхо до сих пор не может понять, о чем Чан говорит, и продолжает бездумно пялится в потолок, пересчитывая плафоны на люстре.
— Вещи собрать.
Вещи?
Минхо не нравится с какой скоростью леденеют его и без того холоднющие пальцы. Чан, что, уезжает?
— Ты уезжаешь?
— Ну да, мы же вчера говорили, — Чан гремит уже приборами, копаясь, по ходу, в верхних ящиках кухонных тумб и пытаясь найти чайные ложки. Минхо эти звуки раздражают, потому что они слишком уж реалистичные.
А ведь Минхо спит. Минхо же сто процентов, мать его, спит. Это все нереально. Иллюзия. Сон. Поэтому и верить всему этому не нужно. Просто пьяный сон. И пускай этот шум уже прекратиться.
— Что-то не так? — Чан выглядывает в дверном проёме, заметив молчание. Вроде, он выглядит вполне реальным. Все те же глаза, все те же кудряшки, те же руки и плечи. Манерность, вроде та же. Ничего странного в его окружении не происходит.
Какой—то слишком реалистичный сон.
— Все нормально, вроде, а что? — Минхо старается выглядеть как обычно. Но Чан, по ходу, что-то все-таки замечает.
— Я знаю, что это серьезный шаг, — Чан кидает на него долгий взгляд, и потом снова исчезает на кухне. Его голос звучит приглушенно, когда он продолжает. — Я к нему был готов ещё несколько месяцев назад. Но если ты чувствуешь, что не готов, мы можем отложить. Это не проблема.
— Отложить?
— Ну да. Я не сержусь, если это так, малыш, — слышно, как Чан сыплет в кружки сахар и потом помешивает его ложечкой. — На самом деле, я хотел тебя сегодня ещё раз спросить, на трезвую голову.
— Спросить о чем?
— О переезде, Минхо. Ты что, не помнишь?
Минхо кажется, что его сердце сейчас выпадет у него через глотку. Он уже чувствует эту горячую тяжесть в гортани. Неприятно реалистично подкатывает тошнота.
— О каком переезде?
— Моем переезде.
Чан наконец-таки входит в комнату с двумя дымящимися чашками. Запах кофе сразу же заполняет комнату, спутываясь со сквозняком из открытой форточки. Он протягивает Минхо чашку с улыбкой на губах, но Минхо только мотает головой. Если он сделает хотя бы один глоток, его стошнит.
— Так ты уезжаешь?
— Если ты согласишься, — Чан все еще продолжает улыбаться, но улыбка его как-то редеет по уголкам. Минхо смотрит на него и не понимает, чему он так, мать его радуется.
Отличный, конечно, подарок Минхо на Новый Год.
— Надолго уезжаешь? — Минхо не хочет даже знать ответа на это вопрос, но он сам вырывается из его рта. Чан смотрит на него чуть дольше, чем нужно, а потом аккуратно присаживается на кровать, поставив одну из кружек на пол.
— Я не хочу загадывать, — как-то слишком медленно говорит он, — но хотелось бы на всю жизнь.
— Ох.
Минхо сейчас разрыдается. Серьезно, без шуток.
— Я… — Господи, он так не хочет этого говорить. Но что еще ему остается делать? Они уже обсуждали это с Чаном. И Минхо втихоря надеялся, что он станет исключением. Но сказки, по ходу, не выйдет. — Ты же знаешь, как я отношусь к отношениям на расстоянии.
Чан давится кофе.
— На каком расстоянии?
Ну, хрен ли Чан такой тупой, а? Почему Минхо должен произносить все это вслух? Ему и так пиздецки больно, а тут еще Чан со своим тугодумством.
— Если ты уедешь в Австралию, я… — слова застревают в горле, и теперь уже Минхо кашляет, чтобы хоть как-то помочь им выбраться наружу. — Если ты уедешь, ты же знаешь, что нам придется расстаться.
Чан давиться кофе во второй раз, и в итоге решает поставить кружку на пол к уже стоявшей там остывающей порции Минхо.
— Подожди. Стой. Что? — Чан смеется так высоко и нервно, что Минхо хочется его ударить. — Австралия? Минхо, я собираюсь переехать к тебе в квартиру. Сюда. Чтобы жить вместе.
— Что?
Минхо точно спит. Потому что реальная жизнь не может меняться так резко. Потому что Чан не может смеяться так громко и смотреть на него с такой щемящей нежностью.
— Ты ничего не помнишь с вчера, да?
Чан наконец-таки поддается вперед, обхватывает руками его лицо и сжимает несильно, но так, что стоявшие какого-то хуя в глазах слезы, позорно вытекают наружу.
— Ох, малыш... — Чан тянет его на себя, целует в нос, губы, в соленые дорожки от слез. — Подожди, я пойду, принесу обезбол. Ты, по ходу, ещё не до конца отошёл.
Внезапно воспоминания начинают накатывать волнами, как будто бы кто-то включил внутри рубильник. Минхо видит, как вчера они с Чаном танцевали до боли в ногах. Видит, как в какой-то момент Чан утянул его куда-то в уголок и зацеловал чуть ли не до смерти.
Вдруг Минхо вспоминает Чановы дрожащие руки и нервную улыбку. Вспоминает, как тот судорожно теребил тонкие браслеты на своих запястьях, пока мямлил что-то нечленораздельное о ценах на жилье, метрах, кредитах и психологии коммунальных квартир.
Минхо так же вспоминает, что, даже не смотря на весь этот бардак, он тогда был неимоверно счастлив, и после того, как Чан закончил со своим наистранейшим монологом, Минхо накинулся на него с поцелуями и потратил почти 10 минут, вылизывая ему рот.
Ого. То есть, получается, Минхо был так счастлив, потому что Чан предложил ему съехаться?
Чан возвращается в комнату со стаканом воды и пачкой таблеток. Он все еще улыбается, теперь даже мягче, чем до этого. И подсаживается к Минхо почти вплотную, хлопая того через одеяло по коленкам, чтоб подвинулся.
— Держи, солнце мое, — он выдавливает таблетку на ладонь и подносит Минхо чуть ли не к губам. — Выпей, поспи еще, если хочешь. А мы потом вечером все еще обсудим. Я всегда могу отменить бронь, это не проблема.
Ну да, думает Минхо, это не проблема. Счастье только, что бронь отменять эту он не хочет, поэтому как можно быстрее проглатывает таблетку и шумно выдыхает.
— Снимай свои убогие джинсы и иди сюда, — выдавливает он, пятками выпинывая Чана с кровати. Чан смеется звонко, но слушается, стягивая уличную одежду вместе с толстовкой в придачу.
— Мне переодеться в домашнее?
Минхо смотрит на него, как на идиота. Кто из них тут должен сейчас неимоверно тупить, а?
— Сдурел? Чем мы с тобой будем заниматься, по-твоему?
— Спать, конечно же, — Чан улыбается так ехидненько, ерошит пальцами волосы, и Минхо уже не терпится зацеловать его пока не онемеют губы. Из его рта, правда, вырывается совсем обратное.
— Вот иди и спи на кухне на раскладном стуле тогда, — бурчит он и показушно отворачивается к Чану спиной. Оказывается, Чану это только на руку. Не проходит и минуты, как матрас прогибается под чужим весом и Чан укладывается рядом, грудью прижимаясь к лопаткам Минхо.
— Если согласишься, я перевезу из своей квартиры то старое кресло, которое ты так любишь, — шепчет он куда-то Минхо в загривок и улыбается, заметив бегущие по коже мурашки. — Сможем делить его на двоих, — добавляет он, но потом замирает на секунду. — Опять же, если ты согласишься.
— Да согласен я, завались.