Work Text:
Заброшенная школа казалась местом жутким, почти инфернальным. В свой первый раз Пак Хёнсок гонялся здесь за призраком Ли Джихуна, теперь же, когда всякий след Ли Джихуна был отсюда вымаран, наверное, ничего удивительного, что Хёнсок наткнулся на демона.
———
Пиздец, пиздец, пиздец. В свете керосиновой лампы Хёнсок чувствовал себя оленем перед фарами автомобиля. Цепенея от шока — что Пак Чонгон здесь, чёрт возьми, забыл?! — он завёл за спину руку с фотографией из шкафчика Ли Джихуна. Да, он вспомнил, как видел Чонгона с председателем Чхве во время заварушки с PTJ. Вот кто подчистил школу. Не повезло.
И всё же Хёнсок попробовал, не дрогнув, потребовал объяснений. Его хватило на целую фразу, пока Чонгон позёрским жестом прикуривал от керосинового пламени, — а потом он обнаружил летящий кулак прямо перед своим лицом.
За последнее время многое произошло, и Хёнсок иногда, когда выдавалась минутка на самоанализ, изумлялся, насколько смелее он стал. Дело было даже не в новом теле, прежде он трясся и в нём, стоило только грозному парню, кому-то вроде Ли Джинсона, нахмуриться. Теперь на него нападал Пак Чонгон, и всё, что Хёнсок чувствовал, это раздражение с ноткой здорового опасения — а он видел, как этот зверь побеждает Йохана, слышал о нём от Чон Гана, дрался с ним сам, в конце концов. Пак Чонгон, основатель «Четырёх главных банд», псих, мудак с непроглядно-чёрными глазами, с телом, которое двигалось на нечеловеческой скорости и било с нечеловеческой силой.
Прямо сейчас Хёнсок сражался с этим монстром.
Новое тело было и спасением, и проклятьем. Хёнсоку не приходилось думать во время драки, нужно было только токать себя вперёд снова и снова, только ощущать каждый напряжённый мускул, только желать победы — а движения приходили сами, и он вкладывал, пожалуй, слишком мало мысли в бой, потому что, когда Чонгон сказал, что втянет в свои дела его друзей, отвлечься было болезненно не на что. Чонгон упомянул его маму. Картины представали перед глазами болезненно остро — мама, с её вечно потрёпанными рукавами, мама, собирающая коробки, мама, которой он обязан был помочь; Васко и «Горящие кулаки», Джинсон, Джеёль — никто из них не заслуживал всего этого дерьма с гангстерскими разборками.
Всё, чего Хёнсок хотел в этот момент, это размазать Чонгона по полу, чтобы тот и не думал больше вредить его друзьям, чтобы как миленький рассказал всё, что знает о Ли Джихуне и свалил в закат или сдох уже к чёртовой матери.
Всё, что Хёнсок получил, это — затылком о грязный деревянный пол, руку на шее, вес Чонгона на себе, давящий, давящий, давящий — и на языке запах пыли и крови, и пота с их разгорячённых тел. Его душили, а тело сгорало от дикого напряжения и бессилия.
Потом наступила тьма, но он не очнулся в своём старом теле.
Была только тьма, но она, как и любой сон без сновидений, не продлилась долго.
Хёнсок очнулся.
Он словно свалился откуда-то — снова падал с пятого этажа — прямиком в своё тело... но нет, он просто резко опустил голову. Мышцы шеи разом расслабились, и голову мотнуло вниз, на глаза посыпались слипшиеся от пота пряди. Он чувствовал себя разбитым, и — не чувствовал толком. Тело было тяжёлым, непослушным и болело от макушки до пяток. Сложно было даже усидеть прямо...
— Твои глаза потускнели? — сказал Чонгон.
И до Хёнсока дошло, на что он смотрел всё это время. Чёрные, беспросветные дыры на измутуженном лице, где даже этот жуткий шрам невозможно было разглядеть посреди повреждённой кожи и запёкшейся крови. Хёнсок сидел верхом на бёдрах Пак Чонгона, который раскинулся под ним, окровавленный и горячий, как печка. Хёнсок прежде как-то не задумывался, насколько рукопашная борьба про прикосновения, не задумывался до этой минуты, когда оказался обнажённым по пояс поверх такого же полуголого своего противника.
Плечи овевал озяблый воздух, а ноги и бёдра горели даже через ткань штанов. Хёнсок с ужасом подумал, что вот-вот завалится вперёд, но тут щеки коснулся кулак, и в одно мгновение он уже распростёрся на холодном полу. Удар был слабым — его просто скинули, как смахивают с себя надоедливое животное.
Ч-что случилось?..
Да, кажется, он сказал что-то такое вслух. Заторможенно он наблюдал, как приближающийся Чонгон всё больше и больше нависает над ним — этот парень до сих пор мог стоять, монстр, у Хёнсока при мысли о движении болью сводило всё тело. Если они продолжат драться... это будет уже не драка, Хёнсок не может пошевелить и пальцем, он обречён?..
— Ты кое-что сломал. Мою руку.
...А потом он увидел, как в слабом свете пламени блестит сочащаяся кровью, в мясо избитая правая рука Чонгона. Драка кончилась.
Кровью пахло так сильно, что Хёнсок почти не замечал. От усталости и уходящего адреналина в голове словно плавала дымка. Из-за холодного пола и остывающего пота — а он был насквозь мокрый — его пробирало ознобом. Он знал такую усталость в своём старом теле, но не в этом.
От склонившегося к нему Чонгона веяло жаром, как и прежде. Хёнсоку даже показалось на мгновение, что от его тела поднимается пар — но, наверно, во всём был виноват туман перед глазами. Чонгон был так близко, что ещё чуть-чуть и они соприкоснулись бы — грудь к груди, и — Хёнсок сглотнул, глядя перед собой широко распахнутыми глазами — губы к губам.
«Это было лучше любой из ночей, что я провёл с женщинами», — наверняка послышалось Хёнсоку. Где-то под слоем пота и крови на своём лице он неумолимо краснел. Был ли он в своей жизни хоть раз так же близко к почти обнажённому, горячему во всех смыслах человеку, мужчине, который бы с такой — лишь слегка утолённой — жаждой смотрел на него, глаза в глаза? Нет, нет конечно, Пак Хёнсок — закоренелый девственник, который даже дрочку забросил, потому что в старом теле слишком уныло, а в новом не по себе, вдруг это всё-таки чужая собственность!.. Короче, если бы в нём оставалась хоть капля энергии, у него бы встало.
Под Хёнсоком был пол, над Хёнсоком был Чонгон, деваться был совершенно некуда и... не хотелось. Где-то здесь Хёнсок очень-очень захотел прикрыть лицо руками, но руки не двигались — может, и к лучшему, вдруг Чонгон всё-таки не заметит, как он смущён. А Чонгон, не отводя своего чёрного, затягивающего взгляда, отстранился. Грудь овеяло холодом, а потом что-то холодное и жёсткое скользнуло по низу живота и под пояс брюк. Чёрный бумажный конверт. Хёнсок вздрогнул всем телом и подавился воздухом. Чонгон не сразу убрал руку, и его костяшки проехались по коже ниже солнечного сплетения. Такое лёгкое прикосновение, но оно ощущалось сильнее, чем если бы он ударил в это место со всей силы. На долю секунды всё сознание Хёнсока сосредоточилось в том маленьком клочке кожи в верху живота.
Чонгон уже стоял и снова говорил о бандах. Хёнсок бы врезал ему, если бы мог двигаться — а уж ради своих друзей или по какой-то другой причине... этим вопросом он не хотел заморачиваться.
На силе своего негодования, Хёнсок сел, но тут смысл слов дошёл до него:
Я больше не буду на тебя давить.
Его оставляли в покое.
Чонгон уже шёл к выходу, и Хёнсок крикнул ему в спину, растерянно:
— О-остановись! — он не знал, что сказать. — Сейчас снова пожелаешь удачи, да?
Пак Чонгон, пафосный ублюдок, помахал здоровой рукой с зажатой в ней сигаретой.
— Береги себя.
И свалил.
———
Уже сильно позже, дома, Хёнсок лежал в своём новом теле, готовясь заснуть. Это были несколько свободных, ленивых минут, прежде чем его с головой затянут заботы старого тела. Работа, домашка, тренировки с Васко...
А всё-таки их с Чонгоном прощание было почти приятельским. После стольких ошибок, Хёнсок уже не бросался думать «о, так это хороший человек», о каждом следующем, кто бы отнёсся к нему без презрения и злобы, и уж точно не про того самого Пак Чонгона, но эта их встреча в конце концов оставила после себя всё больше хорошее, если не считать синяков и пары трещин в рёбрах. Разобраться бы ещё, для чего нужна эта странная карточка — и если она окажется по-настоящему полезной, то, может быть, Чонгон действительно оказал ему услугу? От этой мысли почему-то теплело в груди...
Хёнсок открыл глаза в своём старом теле. Пора было готовиться к новому «дню» — очередной утомительной ночи. Он о чём-то думал, прежде чем заснул, о чём-то хорошем — но совсем вылетело из головы.
В последний раз окинув взглядом новое тело, всё в бинтах и пластырях, Хёнсок потянулся и пошёл в душ.