Work Text:
* * *
Солнце было сегодня особенно яркое, било в щели двери, в маленькое окошко, да так, что отвернуться хотелось. Он и отворачивался — лишний солнечный свет ему в кузнице не нужен, а нужно лишь свечение металла.
Рана ещё напоминала о себе одышкой при усилиях. Он останавливался ненадолго, переводил дыхание — и снова брался за молот, безжалостный к своей слабости.
Все больше инструментов возникало под его руками — клещи, молотки меньших размеров, простые тиски. Прежний хозяин выполнял здесь простые работы, мастеру нужно куда больше инструментов... Прерывался он лишь, чтобы поесть и выпить воды.
Но иногда бросал работу и подолгу сидел, глядя в затухающие угли.
Как все просто было для лежачего раненого, задача которого выжить! Как просто было начать узнавать эти места через книги и смеяться над людской глупостью вместе с Турко!
Но чем лучше ему становилось, тем меньше защиты оставалось от безжалостной памяти, и не прошлой, лежащей за сумерками и грёзами — самой близкой, самой свежей, жгучей, как травильная смесь, и раскаленной, как только что вынутый из горна стальной прут.
Он повторил все, что мог. Сразу, в считанные дни.
Втравил братьев в опасное дело.
Пытался бросить союзников и уговорить братьев бежать, когда уяснил опасность.
Первым выбыл из строя, стал бесполезным грузом... И теперь обязан жизнью тем, кого хотел предать.
Кто он после этого?
И он бил и бил несчастный металл, выбивая из здешней плохой стали все примеси, вымещая всю злобу, пока в глазах не начинало темнеть, недавние раны — болеть нестерпимо, а лёгкие не охватывало огнем.
Давай найдем в городке молотобойца, говорили братья. Эти люди бедны, согласятся на небольшую плату... Он отказывался. А в дни, когда к ним приезжала Донна, он вовсе перестал выходить из кузни.
Так проще. Есть только огонь, металл и он. День за днём одышка понемногу отступает, сила возвращается, и не нужен ему никакой помощник! Он все сделает сам и, может, хоть работая здесь, никому из братьев больше не навредит!!!
...Отложив молот, он отступил на несколько шагов, тяжело дыша. Вытер мокрые спину и грудь тряпкой, размазывая грязь. Не глядя, взял кувшин с водой, допил залпом. Придется выходить за водой.
В дверь застучали, причем ногами.
— Братец, твоя злость скоро дёгтем по стенам польется! — закричал Амрод за дверью. — Ты захлебнуться ею решил?
— Я занят.
— А есть ты собираешься, или научился воздухом питаться?
— Углем, — подсказал Амрас. — Как железный дракон. Или здешний паровоз!
— Если вы принесли поесть, просто отдайте это и хватит глупостей, — Куруфин откинул крюк, и дверь распахнулась. Хлынул воздух, показавшийся очень холодным, и свет. И пахло по-особому, но после пыльного воздуха мастерской он не мог разобрать, чем именно.
Амрод протянул ему сладкую плюшку. Одну. Куруфин выхватил ее и запустил зубы в мякиш, проглотил первый кусок, не жуя, только чувствуя, как сладость растекается по языку. Второй кусок прожевал медленнее, стараясь разобрать вкус. Всё-таки есть что-то хорошее в этой нелепой стране — они делают и едят много сладостей!
— Даже руки не помыл! — возмутился от дверей Амрас. — Совсем одичал здесь!
— Как нога? — спросил Куруфин сквозь плюшку.
— Все хорошо. Послушай, это невозможно здесь вот так сидеть! В жаре, в пыли! Не высовывая носа! В этой, да не слышит меня Майтимо, пещере ангбандской!
— А Курво в этой пещере главная летучая мышь, — подхватил Амрод. — Мыться перестал, скоро отрастит клыки, будет бояться солнца и начнет спать прямо здесь на стене вниз головой!
Куруфин фыркнул.
— Это все, что вы принесли? Благодарю, идите уже.
Вместо ответа эти два негодяя подхватили его под руки и потащили наружу. Волоком. Ну конечно, как он забыл про их прекрасные замашки? Он успел отвесить каждому пинка, но Рыжие не собирались сдаваться, вдвоем почти вынесли его за дверь и поставили во дворе.
— Оглядись, зверь пещерный! — воскликнули они хором.
Куруфин сощурился. Что-то со светом было не так, но солнце его ослепило в первые мгновения.
— Турко, иди скорее сюда! — завопил Амрод, нарочно во весь голос. — Держи его! Удерет же!
— Что вы несёте? — не выдержал Куруфин, отпихивая близнецов и делая вид, что это не его только что на руках тащили наружу. — Я здесь и никуда бежать не собираюсь!
— Вот и хорошо, — Амрас отказался отпихиваться и обнял его за плечи. — Мы решили, тебе развеяться надо. Ну, посмотри вокруг, чудище пещерное!
Он посмотрел.
И не узнал окрестностей.
Красные каменистые склоны долины, которая ещё несколько дней назад была уныло грязно-зеленой, местами покрылись сплошным ковром ярких цветов. Особенно щедро расплескали оранжевый и желтый цвет, а рядом сияли сочный красный, розовый, голубой, и все это на полотне свежей зелени. Цвели колючие кусты за оградой, цвели даже колючие столбы сагуаро, развернув на концах рук нежные белые чашечки.
На яблоне возле дома ещё только наливались бутоны, а проклятая красная пустыня цвела, как безумная.
— И наверху такое же? — спросил он растерянно.
— Ещё только начинается. Сейчас поедешь с нами, покажем дикие места, их вовсе не узнать.
— Какое ещё поедем?
От ручья спешил взъерошенный Турко, неся два ведра с водой.
— Такое, что я зову тебя с нами сегодня! — крикнул он. — И отказ не принимаю. Умойся, братец, а то оленей нам распугаешь.
— Вы справитесь без меня.
Сделав последние два шага, Турко вручил одно ведро Амроду, а второе молча опрокинул Куруфину на голову. Затем вода из второго ведра ударила его в грудь с размаху.
— Я не желаю ничего слышать, — сказал этот негодяй. Поставил ведра и встряхнул Куруфина, как мальчишку. — Я хочу снова ехать рядом с тобой на охоту. А знать, что ты моришь себя работой за запертой дверью — не хочу.
— От вас там больше пользы.
— Слышать не хочу о пользе!
— Ты забыл спросить, что я хочу!
— Стоять в духоте и колотить по стальной болванке, выбивая все примеси. Знаю, слышу с зимы.
— Ты не можешь меня заставить, глупец!
— Ты, конечно, умнее нас, трёх глупцов, бегающих по лесам, — Турко встряхнул его ещё раз. — Но твоя голова не болванка, ты ничего из нее не выколотишь молотом. Я скучаю, умник. Иди, умойся уже и поешь. Выезжать надо скоро, чтобы успеть к горам до темноты.
— Вам так нужен бесполезный груз? — Куруфин улыбнулся криво, словно разучился.
— Я хочу, наконец, показать тебе горы, и равнины там, наверху, — Турко нетерпеливо развернул его и подтолкнул к умывальнику.
Весенний ветер успел пробрать основательно, пока Куруфин зло смывал пот и сажу прохладной водой. Вдруг вспыхнуло отвращение к себе грязному, захотелось не то мочала и побольше горячей воды, не то содрать грязную шкуру напрочь. Но воду носить и греть долго, а эти трое отставать не собирались.
Турко даже сам собрал его вещи в чересседельные сумки, пока Куруфин торопливо утолял голод неизменными тушеными бобами с остатками мяса.
— Я готов, — вздохнул Куруфин, торопливо споласкивая миску. — Ехать, испортить вам охоту и все прочее.
— Какой ты иногда глупый, умник наш, — Турко вручил ему охотничье ружье и патронташ.
— От глупца слышу.
— В твоих сумках одеяло. Ночи ещё холодные.
...Ветер пах этими пустынными цветами, вот что было тогда, в распахнутой двери. Ушастик резво бежала под ним, радуясь прогулке, и лепестки цветов так и разлетались из-под ее копыт.
Когда выехали из долины на плато, стало видно, что зелень здесь совсем ещё новая, и первые цветы только раскрываются на прогретых местах.
— Дожди зимой насыщают эту землю, — Амрас подъехал вплотную, — и весной все, что растет, спешит жить. Осень мы видели. А лето выжжет все.
— Сколько же проживет эта яркость?
— Вот и увидим. Дыши глубже!
Вдруг налетел ветер, взметнул с едва раскрывшихся цветов облачка пыльцы и бросил прямо на них. Куруфин отчаянно чихнул раз, другой и третий, едва не потеряв с головы шляпу. Амрод тер глаза, лошади фыркали и мотали головами.
— Спешит жить, говоришь... — пробормотал Куруфин.
— Вот и мы поспешим, — Турко улыбнулся — и натянул брату шляпу на нос.
Эти смешные шляпы, кажется, придумали нарочно для таких глупостей!
Куруфин отбросил ее за спину, снова гневно чихнул — и рассмеялся.