Work Text:
Кавех склонен быть шумным и раздражающим — это аксиома.
Его присутствие в доме — это шорохи, скрипы, топот, звон, лязг, стук, дыхание. Кавех не умеет вести себя тихо, не умеет уважать чужое личное пространство, не умеет как можно меньше напоминать аль-Хайтаму о себе. Не умеет оставлять его в покое, в конце концов.
— Что делаешь?
Аль-Хайтам медленно поворачивает страницу, медленно ставит чашку кофе на столик у кресла, медленно переносит вес с одной скрещённой ноги на другую. Кавех ураганом из взъерошенной причёски и чрезмерно радостного лица просовывает свою раздражающую и шумную голову в дверной проём.
Тяжело догадаться, должно быть.
— Пытаюсь расслабиться, — цедит аль-Хайтам, и весь его вид должен кричать о том, что с этой секунды у него плохо получается. — Тяжёлый рабочий день.
За головой подтягивается всё тело целиком. Кавех порхает в комнату, нет — вваливается в неё с ноги, бестактно и нахально, перечёркивая все надежды аль-Хайтама на спокойный вечер в компании любимой книги. Любопытство Кавеха прыгает на подлокотник кресла, суёт длинный нос ему под руку, шумно дышит вином на драгоценные страницы.
Он пьян, понимает аль-Хайтам устало. Это надолго.
— Послушай, я не в настроении…
— При помощи данного метода, — цитирует Кавех намеренно лениво, — можно было анализировать только элементарную взаимосвязь между событием и явлением, однако этого оказалось недостаточно для того, чтобы изучать более глубокие закономерности различных явлений, которые могли бы привести к совершенно новым умозаключениям… Ну и бредятина. Что на этот раз?
Он в картинной брезгливости отворачивается от книги, которую сам без спросу полез читать. Оказывается к аль-Хайтаму непростительно близко — можно рассмотреть каждую длинную ресницу и каждое светлое пятно в подёрнутых пьяной поволокой глазах.
Глаза у Кавеха похожи на те же бокалы вина, в которых он сегодня топился. Аль-Хайтам мысленно добавляет в таблицу расходов счёт из таверны.
— «Методы поиска новых истин и анализ хода логических размышлений», — аль-Хайтам захлопывает книгу так, чтобы Кавеху было хорошо видно тисненые буквы на обложке. — Как раз о том, что за пределами твоего понимания.
Кавех дышит вином — на него. Выбившиеся волосы щекочут аль-Хайтаму скулу. Его рука утешающе похлопывает по плечу, и тело вопреки всякой логике отзывается приятной дрожью.
Аль-Хайтам замечает это не впервые. И не впервые, хмурясь, задаётся некоторыми вопросами в адрес своей рациональности.
— Тебе бы сказки на ночь почитать, — предлагает Кавех со всей своей широкой душой. — Вдруг твоя голова впитает в себя немного простого людского языка и ты станешь чуточку походить на человека?
Аль-Хайтам, утомлённый тяжёлыми соловьиными переливами, сбрасывает руку Кавеха с плеча; она падает ему на колено и почему-то так там и остаётся. Вся недалёкость Кавеха давит этим прикосновением на голову. Пальцы уверенно сжимаются, подушечки гладят по ткани — Кавех забывается, и видеть его блуждающий взгляд и рассеянную улыбку привычно в таком-то состоянии.
Но привычно не значит комфортно. Аль-Хайтам всего лишь знает, какие тактики на Кавеха не подействуют в упор.
— В твоём возрасте уже пора вырасти из сказок, — советует аль-Хайтам низко. — Но если таковы предпочтения твоего интеллектуального развития — могу только выразить соболезнования.
— И язык у тебя такой же сухой, как мочалка… — бубнит Кавех ему в плечо, явно расстроенный. Хлопает ещё и по колену, чтобы аль-Хайтам окончательно убедился, что колено вслед за плечом не считается с его логикой. И сползает с кресла на пол. — Вот бы ты им иногда приятные вещи говорил. Например, какой ты красивый, Кавех, или какой ты молодец, Кавех…
— Не заслужил.
Аль-Хайтам отвечает только на второе, потому что на первое возражений не имеется. Кавех красивый — это тоже аксиома. Заявить обратное может лишь слепой, а у слепого недостаточно эмпирических наблюдений для формирования верной гипотезы. Поэтому Кавех красивый.
Временами.
— Ещё как заслужил! Даже такой чёрствый сухарь, как ты… — Кавех пытается выпрямиться, спотыкается на ровном месте, снова хватается за аль-Хайтама в поисках поддержки. И продолжает упрямо бормотать: — …не может отрицать, что я красивый. Вся архитектурная красота проходит мимо тебя, но в людях ты хоть разбираешься?
Аль-Хайтам смотрит на него. Старается без эмоций, но в непроницаемую маску, он чувствует, всё равно подмешивается немного искреннего презрения к пьяным людям в целом, немного презрения к Кавеху в частности… и самую малость — уязвимого нежелания признавать, что Кавех в чём-то прав.
Аль-Хайтам разбирается в людях, и эту аксиому, распластанную чуть ли не параллельно полу, видно невооружённым глазом. Да, Кавех красивый. Даже так. Но удовольствие от выигранного спора достигается интеллектом, а не красотой.
— Я не в настроении, — повторяет аль-Хайтам то, на чём его прервали, — тратить время на твои пьяные бредни.
— Да-да, уже ухожу… зануда. «Методы поиска новых истин», говоришь? — Кавех нетвёрдой походкой проделывает половину пути до дверей, прежде чем остановиться. Огорчает аль-Хайтама тем, что не уходит с концами, и радует способностью запомнить хотя бы половину названия. — Даже интересно, когда тебя озарит какой-нибудь новой истиной. Иначе это просто пылесборник.
И дверь закрывается чуть громче, чем следовало бы, оставляя наконец аль-Хайтама в блаженной полутишине.
Он пожимает плечами, встряхивает тело от этих предательских тактильных мурашек. Ерунда. Кавех, когда напивается, ведёт себя как идиот. Все люди ведут. Когда он лезет в личное пространство аль-Хайтама грубее, чем обычно, — он пьян, только и всего.
Успокоенный этой логикой, которая расставляет всё по своим местам, аль-Хайтам возвращается к чтению. Слышно, как Кавех спотыкается на пороге гостиной, а потом всё снова становится тихо и спокойно.
Так, как аль-Хайтаму и нравится.
***
Кавех вызывает у аль-Хайтама целый ворох чувств. Неизменно — раздражение, часто — презрение, по большим праздникам — симпатию, и то если хорошо постарается.
Сегодня как раз день, когда у Кавеха настроение постараться.
У него есть обыкновение жить по собственным часам, которые не то что с часами аль-Хайтама — со световым днём не считаются. Он ложится спать с рассветом и просыпается с вечерними сумерками, потом не спит трое суток подряд, скрипя перьями и гремя механизмами за закрытыми дверьми, потом ещё двое суток навёрстывает упущенное. Кавех не жаворонок и не сова, он ходячий сбитый будильник, который никогда не просыпается с аль-Хайтамом в одно время.
Это избавляет от толкучки на кухне и позволяет реже видеться. Но, видимо, сегодня у Кавеха что-то случается.
Аль-Хайтам просыпается от запаха кофе, приятно щекочущего ноздри, а потом от ощущения на себе пристального взгляда. Желание улыбнуться снимает как рукой, а сон окончательно выветривается из головы, и причина этому — стоящий прямо над его кроватью Кавех. Кавех в свете первых рассветных лучей, с чашкой кофе и причёской волосок к волоску.
У аль-Хайтама к нему много вопросов. И первый из них — это:
— Что ты делаешь в моей комнате?
Кавех надувается так, будто подарил ему особняк, а аль-Хайтам в пух и прах разнёс каждое экстерьерное решение до последнего камешка. Чашка кофе опасно дрожит в его руках, но Кавех делает над собой усилие — подсовывает её прямо аль-Хайтаму под нос.
— А на что похоже? Я принёс тебе кофе. Обычно в ответ говорят: «Доброе утро, спасибо, очень мило с твоей стороны».
В другой руке у него обнаруживается блюдце с падисаровым пудингом. У аль-Хайтама всё ещё много вопросов.
— Зачем ты принёс мне кофе?
— Очевидно, чтобы бездарно тебя отравить, — Кавех показывает ему язык, морщит брови. У него забавные брови — по одному движению мысли читать проще, чем учебник по общей лексикологии для начинающих. — Пей уже.
Аль-Хайтам смотрит на кофе. На блюдце с пудингом. На прилизанного Кавеха, от которого пахнет не только кофе, но и мятной зубной пастой. На окно, за которым только-только брезжит рассвет.
— Ты встал так рано, чтобы… сделать мне кофе?
— Что значит «так рано»? Ты всегда встаёшь в это время!
Чудесно, Кавех запомнил, во сколько он встаёт. Какие ещё открытия ждут его сегодняшним утром? Наличие у него зачатков рационального мышления?
— Кавех, — ласково-менторским тоном спрашивает аль-Хайтам, — какой сегодня день?
Теперь брови Кавеха кричат о том, что над ним издеваются.
— Твой…
— …выходной, — заканчивает аль-Хайтам. — Я встаю через два с половиной часа. Ценю твои старания, но вместо доброго утра тебе положено «спокойной ночи». Так что — спокойной ночи.
Аль-Хайтам отворачивается к стене, чашка звенит о блюдце, Кавех заполняет остальную комнату концентрированной растерянностью. А потом, словно всё для себя решает, пфыкает себе под нос, умещает завтрак на прикроватной тумбе и у самого выхода из комнаты бросает за спину:
— Сегодня твой день рождения, Хайтам. И я от души желаю тебе в следующем году не быть сволочью таких масштабов.
Аль-Хайтам, враз перестав чувствовать себя победителем в бессмысленном споре, хмурится в стену. Та отвечает, но без конкретики — гневными шагами Кавеха по всему дому, его жалобами на жизнь и на аль-Хайтама в частности.
Одеяло почему-то не греет. И спать оставшиеся два с половиной часа больше не хочется.
***
— У тебя интересный сосед, — говорит Сайно однажды.
У него в руках карточная колода, которую он тасует со сверхчеловеческой скоростью, не обращая ни малейшего внимания на лежащие под ладонями бумаги. Аль-Хайтаму на них нужна подпись генерала махаматры, Сайно нужно что угодно, но не это. «Перерыв на обед», — говорит он в ту же секунду, когда аль-Хайтам заходит в его кабинет, и аль-Хайтам склонен просто считать, что, несмотря на всё пройденное, он Сайно по-прежнему не нравится.
А потом, через ничего не значащий обмен любезностями, Сайно вдогонку говорит вот это.
Интересный сосед. Как же.
— Конкретизируй оценку, пожалуйста, — вежливо просит аль-Хайтам. — Интересный в каком ключе?
Сайно усмехается половиной рта — вроде не таясь, но и за открытую насмешку не посчитать.
— Виделись с ним однажды за ужином. Он способен только жаловаться…
— Да, — кивает аль-Хайтам сам себе, — мы точно о Кавехе.
— У тебя есть ещё соседи? — фыркает Сайно. — Как же я им соболезную. В любом случае, Кавех способен только жаловаться, но делает это так, что всем остальным смешно. Есть чему завидовать.
Аль-Хайтам отбивает пальцами дробь по столу. Серьёзное лицо Сайно — то есть его обычное лицо — и всё, что аль-Хайтам успел о нём узнать, говорит о том, что сам он не шутит.
Аль-Хайтаму тоже хотелось бы выразить ему соболезнования.
— Если ты в чём-то завидуешь Кавеху, — сообщает он, — то у тебя крайне низкие стандарты. Выберешь его своим образцом для подражания — и на одного учёного, недовольного новым курсом Академии, станет больше.
А теперь Сайно смеётся. Лающе и громко, будто шутить здесь умеет не только Кавех и шутки аль-Хайтама теперь тоже вызывают у него зависть.
— Это ты так даёшь мне право наконец тебя арестовать?
— Это я доношу до твоего сведения, что Кавех — худший экземпляр для совместных ужинов. Уж поверь мне, это не привилегия, а каторга. Я ужинаю с ним каждый день, и это неконтролируемый словесный поток, в котором нет ни намёка на смысл и…
— Звучишь вот точно как он.
Аль-Хайтам вздрагивает, сужает глаза — если Сайно хотел его оскорбить, то случайно или намеренно, но попал в самую больную точку. Последнее, чего аль-Хайтам хочет от этой жизни и чего боится после этого вынужденного соседства, — это чтобы его начали сравнивать с Кавехом. Гением от архитектуры и потрясающим дураком от всего остального.
Но Сайно оскорбить явно не пытался — по взгляду этого уж точно не понять. Он, напротив, усмехается активнее прежнего, подпирает подбородок ладонями, смотрит на аль-Хайтама так, словно его невозможность возразить приносит Сайно искреннее удовольствие.
— Об этом я и говорю, — продолжает Сайно легко. — Он тоже весь вечер поливал тебя неконтролируемым словесным потоком, в котором нет ни намёка на смысл. Вам двоим только дай повод — зачитаете полный список в алфавитном порядке, что вас друг в друге бесит.
Аль-Хайтам хмурится. Сайно неоткуда знать, что в его голове такой список действительно существует, если только его пустынный дух не умеет читать мысли.
А учитывая, сколько раз они с Сайно не сходились во мнениях, гипотезу можно определить как ложную.
— Позволь я уточню, — просит аль-Хайтам, и Сайно, развеселившись окончательно, кивает. — Кавех жалуется на меня? В открытую?
— Его полный список я не запомнил, — пожимает плечами Сайно, — но там очень часто было про то, что ты его не понимаешь. И что с тобой сложно. И что ты чёрствая академическая крыса без любви к прекрасному. И опять что ты его не понимаешь. И…
Аль-Хайтам останавливает его гневным «пф» и машет рукой.
— Что за чепуха. Я его не понимаю? Это естественно, попробуй понять человека, у которого в начале предложения один смысл, а в конце диаметрально противоположный. Необоснованные порывы захламить весь дом, поступки без малейшего намёка на логику, он не может полить цветы без трёх напоминаний, и три — это его минимум, мне приходится спать в наушниках, потому что среди ночи он может начать долбить очередное бесполезное изобретение, которое я потом найду в мусорном ведре, он громкий, он эгоистичный, он…
Точечное негодование — уколом на Сайно за то, что говорит, уколом на Кавеха за то, что существует — буквально заставляет толкать слова из глотки. Откровенничать на тему, которую аль-Хайтам считает слишком… глупой для обсуждения с кем-то ещё.
А вот Кавех, видимо, не считает.
Сайно поднимает брови:
— Теперь видишь, что у вас одна проблема на двоих?
— У нас не может не быть ни единой точки соприкосновения. Включая проблемы.
— Вынужден тебя разочаровать, — тонко хмыкает Сайно, — ноете вы одинаково. Только…
— Я не ною, я объективно подчёркиваю чужие недостатки.
— …только ты, кажется, серьёзно, — Сайно вздыхает, не обращая на разумный довод ни малейшего внимания. Колода карт в его руках веером падает на стол, накрывая бумаги, ради которых аль-Хайтам вообще терпит его усмешки и острые взгляды последние полчаса. — Вас бы в одной комнате запереть, проясните свои… непроработанные претензии.
По его лицу сложно разобрать, куда аль-Хайтаму выпала честь попасть: на отработку сомнительного чувства юмора или на мастер-класс по наиболее эффективным пыткам. Оказаться запертым в одной комнате с Кавехом тянет и на шутку, и на пытку одновременно. Даром что аль-Хайтам уже заперт с ним в одном доме.
— Я прорабатываю свои претензии, — тем не менее считает нужным пояснить аль-Хайтам. — В ту же секунду, как они появляются.
— Видно, только время впустую тратишь, раз готов прорабатывать их с первым встречным. А следовало бы с Ка…
— Как мы вообще докатились до того, что обсуждаем мою личную жизнь?
Сайно пожимает плечами. И во взгляде ножом аль-Хайтаму по нервам прорезается смех.
— Ты же первый и начал. Ты мне скажи.
Аль-Хайтам хмурится снова и — молчит. Этот спор Сайно выиграл лишь потому, что аль-Хайтам, выпустив недовольство наружу, сам помог ему с аргументацией. Ему стоило бы держать себя в узде.
Но что делать, если одно имя Кавеха появляется на подкорке мозга и вызывает зудящее негодование на кончике языка и все виды головной боли за раз? Люди склонны жаловаться на тех, кто им не нравится. Кавех жалуется — из этого делаем вывод, что аль-Хайтам ему не нравится.
И это абсолютно и полностью взаимное чувство.
***
Время от времени Кавех всё же снисходит до хороших поступков. Его долгие отлучки хороши как раз тишиной и спокойствием — тем, что аль-Хайтаму и нравится, — но плохи своей спонтанностью. Кавех — вольная кошка с нравом тигра, он приходит и уходит, когда вздумается, не предупреждая ни о месячных отъездах, ни о ночных появлениях.
Аль-Хайтам не знает, какие чувства следовало бы испытывать, когда дома в очередной раз не оказывается Кавеха, а в стакане — его зубной щётки. Обычно в первую очередь идёт разочарование от того, что с ним в собственном доме не считаются. Во вторую — наверное, облегчение от свободы, но как раз облегчения аль-Хайтам сейчас не чувствует.
Отлучки Кавеха — это передышка на первый день и неуютная пустота на все остальные.
Особенно когда отъезду предшествовала ссора. Не обычная их грызня — большой и серьёзный скандал, с аргументами к которому аль-Хайтам вставал этим утром. Встретила его вчерашняя разбитая тарелка на кухне, её Кавех в чувствах швырнул ему под ноги — и, да, отсутствие зубной щётки в стакане. Кавех уехал. Вопрос только, куда.
Большинство его вещей на своих местах, и Кавех не приезжает за ними ни сегодня, ни завтра, ни в течение недели. Аль-Хайтам реже появляется дома, занятый Академией, занятый бумагами, занятый чем угодно, чтобы не думать, что встретит его сегодня вечером — пустой стакан, пустой взгляд Кавеха или пустые шкафы с остатками его вещей.
Отлучки Кавеха — это дело привычное, но конфликт, режущий по рёбрам своей незавершённостью, выбивает аль-Хайтама из колеи.
В Кхашреваре говорят, что их лучший архитектор выпросил себе проект на реставрацию старого лагеря пустынников в чаще Апам. Что-то про штаб для защитников природы, благородное дело, патетика из всех щелей — вполне в духе Кавеха. Во всяком случае, он не съехал, и это аль-Хайтама парадоксально устраивает. Пусть поживёт в лесу, думает он мстительно, поспит в палатке и повытаскивает мошкару из своих слишком идеальных волос. Может, вернётся новым человеком.
Но возвращается — спустя долгий месяц — всё тот же Кавех. С такими же идеальными волосами. Встречает аль-Хайтама с очередных сверхурочных, пьёт чай на кухне как ни в чём не бывало — от Кавеха тянет лесом и усталостью, и при виде аль-Хайтама что-то в его и без того неживых глазах скисает безнадёжно.
Аль-Хайтам стопорится на пороге, так и не закрыв дверь. Видеть Кавеха в доме после его долгих поездок по всему Сумеру ни капли не радует — но сегодня случай исключительный, сегодня у них незавершённый конфликт.
И аль-Хайтам, который извёл себе собственными аргументами все нервы за последний месяц, с облегчением сбрасывает с себя эту ношу. Говорит:
— Очень вовремя. Мой библиотечный абонемент как раз подходит к концу, я наконец-то смогу вернуть книги.
Рука Кавеха в прострации зависает над чаем. Он спрашивает недоверчиво, будто вместо аль-Хайтама перед ним из лампы выскочил настоящий джинн:
— Какие книги?
— Которые я взял в библиотеке, — аль-Хайтам поднимает бровь. Облегчение, досада, что-то свербящее под ложечкой — всё вымывается раздражением на то, какой Кавех всё-таки недалёкий. — И в которых чёрным по белому написано, где ты был неправ.
Кавех скрипящим стулом отъезжает от аль-Хайтама в угол комнаты.
— Меня не было месяц, — шепчет он.
— Двадцать семь дней, если быть точным. Я взял книги на следующий день после твоего отъезда.
— Меня не было месяц! — повторяет Кавех окрепшим голосом. Стул скрипит ещё раз: Кавех встаёт, злобно отбрасывая волосы с лица, кривит губы, тычет в аль-Хайтама пальцем с расстояния метра. — Я жил в лесу, спал с пауками, ел сухпайки, копался в грязи, меня чуть не сожрал тигр!
Аль-Хайтам пожимает плечами:
— Издержки профессии, полагаю?
— А ты, — игнорирует Кавех, буквально захлёбываясь яркой злостью по щекам, — всё это время держал в доме книги? Которые взял, чтобы просто ткнуть мне в лицо, что я, видите ли, неправ?
Он явно хочет добавить что-то ещё, но безнадёжность собирает ему ком в горле, и Кавех, закатывая глаза для галочки, падает обратно на стул. Чашка дребезжит, едва не кренясь, Кавех подхватывает её в ладони и осушает в три яростных глотка. Не сводя с аль-Хайтама взгляда. Выжидая момента озвучить новую претензию.
Кавех — тот единственный из них двоих, чьё функционирование ссорами буквально подпитывается. Аль-Хайтама они утомляют и выводят умственный заряд на ноль; он не любит ссоры, и не его вина, что Кавех так агрессивно реагирует на любую — конструктивную — критику в свой адрес. Некоторые люди просто не приемлют в себе недостатков.
И долг аль-Хайтама как хорошего соседа — на эти недостатки указывать. Исключительно из желания сделать из Кавеха человека.
— Бартерная экономическая модель неустойчива и показывает себя с худшей стороны, — говорит аль-Хайтам терпеливо, как с ребёнком. — У меня есть примеры из истории, начнём с них.
— Хайтам, — просит Кавех устало.
— Что? Это элементарные принципы, которые тебе в таком возрасте стоило бы знать. Соглашаясь работать не за мору, а за еду, например, ты подрываешь денежное равновесие, уклоняешься от налогов и…
— Хайтам! — чашка звенит о стол, Кавех порывается снова вскочить, но остаётся, цепляясь рукавом накидки об угол. — Да чтоб тебя… Я не хочу с порога выслушивать претензии о том, что было долбаный месяц назад, заткнись, по-человечески прошу!
Он в дорожной одежде, отмечает аль-Хайтам вдруг, и тяжёлые сумки с вещами и чертёжными наборами стоят в коридоре. Он только вернулся. И выглядит уставшим.
И в голове просыпается что-то, похожее на совесть.
Но Кавех не даёт ей вставить ни слова, взмахивает руками, распаляясь всё больше — и голос, которого аль-Хайтам месяц не слышал в этих стенах, режет претензией:
— Я не получаю ни «привет, Кавех», ни «где ты был, Кавех», ни «как это так, Кавех, тебя чуть не сожрал тигр» — нет, ничего, ни единого слова! Вместо этого я получаю самодовольство поперёк твоего тупого лица, потому что ты месяц держал в доме книги по чёртовой бартерной экономике! Просто чтобы заявить мне с порога: «О, помнишь мы тогда поссорились? Вот тебе причины, по которым я прав»!
Аль-Хайтам делает к нему шаг — даже не знает, зачем, просто Кавех выглядит как человек, близкий к эмоциональному коллапсу. Он в ссорах никогда не держит голос, слова льются из него потоком, ему важно не переспорить, а выказать негодование — и чего-чего, а негодования в нём теперь сполна.
— Я устал, — сообщает Кавех так, будто по его бледному лицу этого не видно. — Я устал жить в лесу, я устал с дороги, я устал от тебя, Хайтам, и твоего ослиного упрямства.
— Я заметил, — пытается вставить хоть слово аль-Хайтам, и Кавех огрызается в ответ:
— Умел бы получше присматриваться к людям — может, заметил бы не только это.
Кавех щедр на эмоции, и многие из них ему идут. Даже жар спора на щеках, даже злобный блеск в глазах, даже дрожащие губы — аль-Хайтам думает, что слишком часто смотрит на его губы. Вот где самая откровенная часть лица.
Кавеху идут многие эмоции, но не усталость. Она заставляет аль-Хайтама грызть себя чужеродной виной и делать то, чего он никогда бы не сделал.
Так что, когда Кавех встаёт и проходит мимо, будто специально задевая аль-Хайтама плечом — аль-Хайтам ловит его за руку.
Секунду они просто смотрят друг на друга. Кавех — зависший в пространстве, с приоткрытым ртом, даже не думая вырываться. Аль-Хайтам — в своё отражение в его потерянных глазах, потому что сам себе удивляется.
— Это в наших отношениях пошла стадия рукоприкладства? — интересуется Кавех севшим тоном. — Я хотел бы подать на развод.
— На разъезд, — поправляет аль-Хайтам механически. Между бровей чувствуется хмурая складка, Кавех вдруг пфыкает, будто развеселившись. И только этот призрак веселья на губах заставляет аль-Хайтама открыть рот снова: — Что ж, ладно, попробуем заново. Привет, Кавех.
Кавех моргает. В его взгляде можно увидеть, как отметка здравомыслия аль-Хайтама неуверенно передвигается по делениям шкалы.
— И где же ты был, Кавех? — повторяет аль-Хайтам. — Как это, Кавех, тебя чуть не сожрал тигр? — Кавех не реагирует, и аль-Хайтам сжимает пальцы на его запястье чуть крепче. — Ты же хотел поделиться. Я готов послушать.
Это не поражение до тех пор, пока можно наслаждаться растерянной покладистостью на чужом лице. Это не поражение до тех пор, пока Кавех ему улыбается:
— Уже лучше. Выбрось свои книжки, и я расскажу тебе эту потрясающую историю.
***
Отношение аль-Хайтама к Кавеху неизменно, как заповеди Академии, и всё светлое в нём неизбежно затягивается тучами. Аль-Хайтам просто не может позволить чему-то настолько нерациональному руководить его восприятием. В избранные дни Кавех, правда, вызывает к себе что-то вроде снисходительного сожаления, и весьма символично, что персональные тучи аль-Хайтама разгоняются именно в тот вечер, когда над городом хлещет тропический ливень.
Этот день не мог быть ещё хуже, но у ливня получается задать новую планку. Аль-Хайтам долго стоит на пороге Академии, разглядывая стену дождя за входом, цедит себе под нос:
— Великолепно. Просто прекрасно.
Последнее совещание с новыми мудрецами длилось девять часов, зонта с собой нет, а Кавех наверняка пытается утопиться в ванной — в такую погоду это его перманентное состояние, он согласен мокнуть только под водой, которую может контролировать. Всё это в совокупности даёт аль-Хайтаму абсолютное нежелание идти домой и играть в хорошего соседа.
Можно было бы остаться в кабинете, но за оправдание про дождь Кавех будет изводить его ещё года два. Поэтому аль-Хайтам, прикрывая бумаги с совещания, а не прикрываясь ими, добровольно шагает под воду.
Однако под дверью его ждёт неожиданная причина для веселья.
Под дверью стоит Кавех. Мокрый, как облезлая кошка, и злой, как кошка без еды. И шипит тоже как кошка, чеканя каждое слово:
— Где. Ты. Был?
Аль-Хайтам смотрит на Кавеха — долго и внимательно, не обращая внимания на то, как его рубашка пропитывается влагой. Обращая внимание на то, как с волос Кавеха стекает по крыльям носа к губам.
Он опять пялится на его губы. А Кавех пялится на его рубашку.
Аль-Хайтам борется с аномальным желанием рассмеяться вслух: Кавех выглядит до нелепого сердито. Его мозг в активном состоянии, может, и придумал бы достойную поддёвку, чтобы посмотреть, как глаза Кавеха из злых искорок превратятся в настоящий пожар… но о каком активном состоянии может идти речь после девятичасового совещания.
— Я был на работе, — отзывается аль-Хайтам спокойно. — А ты где был?
Кавех встряхивает головой, на аль-Хайтама в придачу к обычному дождю летит ветер брызг.
— Может, сначала откроешь дверь, а потом продолжим?
Опять забыл ключи, понимает аль-Хайтам злорадно. Он жмёт плечами — намокшая ткань неприятно липнет к телу — и молча впускает Кавеха внутрь.
Льёт с них обоих, и льёт нещадно. Ковёр на входе пропитывается лужей, Кавех моментально хватается за рубашку. Аль-Хайтам отворачивается, слыша за спиной шорох одежды и тихое «О да-да-да, наконец-то», говорит ровно:
— Я всё равно пойду в ванную первый, ты можешь так не торопиться.
Шорох обрывается. Кавех пфыкает:
— Кто сказал, что ты первый?
— Я. Только что. Ты игнорируешь меня из принципа, или это личная претензия?
— Ты весь — одна моя большая личная претензия, — снова отфыркивается Кавех. Аль-Хайтам задумчиво смотрит, как на его ковровую лужу падает всё больше капель. — Почему это ты первый?
— Потому что ты забыл ключи, — сообщает аль-Хайтам луже, — опять.
Мокрая белая тряпка, которая пару секунд назад была рубашкой Кавеха — и наверняка очередной самой любимой, — прилетает ему под ноги. Аль-Хайтам поворачивается, чтобы оказаться лицом к лицу с Кавехом. С Кавехом, который, и без того голый по пояс, прямо на пороге дома берётся за штаны.
— Это ты меня так… — Кавех прыгает на одной ноге, — наказываешь? Теперь у нас тирания?
— У нас демократия. Просто мой голос в моём доме весит девяносто, а твой десять.
А ещё аль-Хайтаму нравится Кавеха злить. Выводить на эмоции, которые он и так показывает в любой удобный и не очень момент. Какой-то части его мозга, если это вообще мозг, нравится знать, что он причина этих эмоций.
И эта часть радуется тому, как у Кавеха по щелчку загораются глаза.
— Хорошо, — вдруг говорит он, и это идёт ни разу не по привычному сценарию. — Я такой идиот. Я опять забыл дома ключи, я так тебе надоел, я и моя безответственность. Теперь буду сидеть под дверью ванной и думать, как…
— Что ты делаешь? — интересуется аль-Хайтам мягко.
Штаны отлетают к рубашке. Кавех выпрямляется перед ним — всё ещё мокрый, просто теперь почти без одежды.
— Выполняю твою работу за тебя, — сообщает гордо. — Читаю сам себе нотации. Ты же только это умеешь делать рядом со мной, верно? Все остальные твои таланты куда-то испаряются, наверное, мой коэффициент интеллекта нивелирует.
Аль-Хайтам, изрядно удивлённый (и самую малость развеселившийся), хмыкает, складывая руки на груди:
— Надо же, какие интересные слова можно иногда от тебя услышать. И что это за остальные мои таланты?
Кавех хитро щурится. Если он думает, что нудизм укрепляет его превосходство в словесном поединке, аль-Хайтам его разочарует. Он сотню раз видел Кавеха без верхней одежды, это невольная привилегия (или жирный минус) их сожительства. Но обычно у Кавеха без одежды есть какие-то дела — сварить себе утренний кофе, улечься в постель или, например, одеться.
Сейчас его единственное дело — это аль-Хайтам. Аль-Хайтам, которому он говорит:
— Я расскажу тебе всё о твоих талантах, если первый увижу ванную.
— За то время, которое мы сейчас тратим на спор, ты мог дважды до неё дойти. Но если тебе хочется подхватить простуду, стоя посреди моего коридора полуголым…
— Я тебе чем-то мешаю?
Аль-Хайтам позволяет себе один, всего один взгляд с головы Кавеха до пяток. Всё ещё мокрый и всё ещё злой. И куда дальше от двери в ванную, чем сам аль-Хайтам.
— Торговля комплиментами, — сообщает он, на ходу хватаясь за застёжку плаща, — со мной не сработает.
Он запирается в ванной, улыбается отражению в зеркале — оно невероятно довольно и собой, и тем, как Кавех кричит за дверью:
— С чего ты взял, что это комплименты? Может, твой единственный талант в жутком занудстве, а?
— Твой аргумент невалиден, — аль-Хайтам сбрасывает плащ в груду грязного белья. — Вытрешь пол.
— Хайтам, клянусь, ты выйдешь из-за этой двери и!..
Когда аль-Хайтам из-за этой двери выходит, Кавеха в коридоре больше нет. Его одежды, луж и мокрого ковра — тоже. Сам Кавех, закутавшись в халат, не то дремлет, не то медитирует в кресле в гостиной; подсушенные передние пряди скрывают глаза, а на коленях лежит его, аль-Хайтама, книга. «Методы поиска новых истин и анализ хода логических размышлений».
— Ты, — хмыкает аль-Хайтам, останавливаясь над Кавехом, — пытался выяснить, что такое невалидный аргумент?
— Отвали, — сонно бормочет Кавех, не открывая глаз. — Я засну быстрее.
— Ты хотел в ванную. Ванная свободна.
Кавех шевелится в кресле, сползая на дюйм ниже. Ворот слабо повязанного халата распахивается, и Кавех вздрагивает от холодных мурашек по телу. Его взгляд находит лицо аль-Хайтама, губы складываются в гримасу.
— А ты хотел узнать про свои таланты, — Кавех встаёт, хлопает его по плечу. — Вот тебе один авансом: ты жуткий зануда.
— Слышал.
— И бесишь меня, — продолжает Кавех вдохновлённо.
— Это уже второй. Сам себе противоречишь.
— И с тобой невозможно разговаривать на человеческом языке.
— Это теперь талант?
Веселье от сомневающегося лица Кавеха наполняет продрогшее нутро до самых кончиков пальцев, и аль-Хайтам поводит плечом, сбрасывая чужую ладонь. Кавех, которому нужна была ванная, стопорится в считанных дюймах от него.
— Невероятный талант, — признаёт почему-то шёпотом. — Я бы на твоём месте гордился.
О, аль-Хайтам гордится. Но далеко не тем, к чему Кавех пытается апеллировать.
— Я говорю на двадцати языках, — напоминает он почти ласково. — Что, по-твоему, должен значить человеческий?
Кавех фыркает от смеха, в глазах пляшут огоньки.
— Это тот, на котором с тобой пытаюсь общаться я. И всё мимо, представляешь?
«Там очень часто было про то, что ты его не понимаешь. И что с тобой сложно. И что ты чёрствая академическая крыса без любви к прекрасному. И опять что ты его не понимаешь».
Аль-Хайтам перебарывает желание устало закатить глаза. Если начистоту, Кавех тоже его не понимает — а ведь аль-Хайтам изъясняется максимально простым языком.
Просто кое-что предпочитает держать при себе. Во избежание… инцидентов.
— Ванная, — напоминает он хрипловато, потому что пьяный Кавех прямо напротив — это досада, которая аргументируется состоянием, но трезвый Кавех прямо напротив — это неизвестная переменная, и аль-Хайтам предпочёл бы…
— Сейчас, — кивает Кавех. — Интересно, о чём ты думаешь, когда вот так на меня смотришь.
…заранее знать, в какую сторону повернёт их очередной полуспор.
Аль-Хайтам хмурится. Кавех стоит перед ним в махровом халате, мокрые волосы завиваются в кольца по скулам, в глазах — искреннее любопытство.
Аль-Хайтам не обязан отвечать.
Аль-Хайтам думает о том, что с субъективной точки зрения Кавех красивый.
Аль-Хайтам говорит:
— О том, что ты подхватишь простуду, а мне потом оплачивать счета из Бимарстана.
Губы Кавеха подрагивают — аль-Хайтам опять, снова пялится на его губы. И в его голове сейчас — и никогда — нет ни единого аргумента в собственную защиту.
— Врёшь, — усмехается Кавех вдруг с полным задора взглядом. — Когда ты недоволен, у тебя абсолютно другое лицо.
Ещё шаг. Они стоят вплотную, и аль-Хайтам может посчитать каждую каплю на его пахнущей дождём коже.
— Тогда, может, — аль-Хайтам пробует голос, но выходит слишком низко, — просветишь меня, что с моим лицом сейчас?
Кавех пожимает плечами. Сама беспечность, укутанная в пушистый халат.
— Понятия не имею. Обычно тебя хочется стукнуть по упрямой голове, а с таким лицом… — он склоняет голову чуть вбок. Осекается. И неожиданно мягко фыркает: — С таким лицом ты мне даже нравишься. С ума сойти.
Аль-Хайтам всё ещё не знает, что с его лицом. Его рациональное и правильное теряется в попытке найти ответ — и на собственный вопрос, и на слова Кавеха. Простые слова. Люди часто говорят их друг другу.
Аль-Хайтам предпочитает не говорить их никому и никогда.
— Конкретизируй, пожалуйста, — просит максимально вежливо в нелепой надежде уйти от неоднозначной трактовки. — У слова «нравиться» слишком много…
— Хайтам, ты идиот, — обрывает Кавех. Без злобы, будто посмеиваясь над его объясни-что-с-ним-такое-лицом. — Нравишься. В самом буквальном смысле. В смысле, что я бы вполне мог тебя поцеловать, если бы ты не…
Так и не договорив, Кавех остаётся стоять с приоткрытым ртом. Теперь он тоже пялится на губы аль-Хайтама. Великолепно. Замечательно. И крайне однозначно.
И некоторые загадки его поведения всё это долгое время внезапно перестают казаться аль-Хайтаму загадками.
— А, пресвятые Архонты, да к чёрту.
Кавех вдыхает, как перед прыжком в воду с отвесной скалы — и действительно. Действительно целует его.
Всё рациональное и правильное капитулирует и вымывается из головы, в которой не остаётся ни одной мысли. Кавех пробует губы аль-Хайтама на вкус, мягко, осторожно, и его ладони чертят путь от челюсти по шее к ключицам, и он весь удивительно горячий и пахнет тропическим ливнем.
Он как будто в очередной раз поддаётся эмоциям и не ждёт ответа вовсе, но аль-Хайтам всё равно отвечает. Потому что эмоции Кавеха ему тоже нравятся. В самом буквальном смысле.
Кавех отрывается первым — у него красные щёки, красные губы, блуждающий взгляд и частое дыхание. И он целиком так и говорит, что с языка вот-вот сорвётся очередная поддёвка.
— Целуешься как деревянный, — хихикает, подтверждая худшие догадки. — Великий секретарь талантлив во всём, кроме этого?
Обычно такой тон Кавеха выводит из себя по щелчку, пробивая за задором раздражение пополам с желанием зачитать полный список аргументов, где он неправ. Обычно Кавех в целом не стоит так до тянущего близко. Обычно они не целуются.
— То есть я, по-твоему, талантлив во всём, — замечает аль-Хайтам с непроницаемым лицом. И Кавех от души пихает его ладонью в грудь.
— Целоваться у тебя точно не выходит. И за что ты мне только понравился?
Аль-Хайтам медленно моргает. Это осознание даже после… инцидента всё ещё добирается до его головы слишком долго.
— Очевидно, за остальные мои таланты?
— Да что ты прицепился? — Кавех пихает его снова. А теперь он сердится. — Я, конечно, не рассчитывал на взаимность, но ты можешь хотя бы из солидарности к моим высоким чувствам не играть дубину без эмоционального спектра?
Здесь аль-Хайтаму снова положено поймать хоть немного раздражения. Но нет. Не выходит. Кавех своими высокими чувствами просто перекрывает доступ к любым негативным эмоциям — на него не получается злиться. Аномалия локального масштаба, не иначе.
— И что же мне делать в таком случае?
— Можешь поцеловать меня ещё раз. Тебе определённо надо набираться опыта.
Его лицо блестит дождевой влагой, а мокрые волосы пропитывают халат. Аль-Хайтам кивает сам себе.
— Что ж, я согласен. Но сначала, — и перехватывает ладонь Кавеха на весу, — ты сходишь в ванную.
Кавех косится на него с подозрением.
— Ты согласен меня поцеловать?
— Я только что об этом сказал.
Правда в том, что аль-Хайтам наконец-то находит всему этому — и собственным вопросам, и поведению Кавеха — единственное объяснение. У него нет истинно верного способа это проверить, лишь наиболее вероятная гипотеза, вытекающая из всех предпосылок. И пока эта гипотеза его устраивает, её можно придерживаться.
Кавех, всё ещё поблёскивающий скепсисом из-под передних прядей, кутается в свой халат.
— Если я выйду из ванной, а ты передумал…
— Я не передумаю.
— Я тебя из-под земли достану, — Кавех грозит ему пальцем. — Я слишком идеальный, чтобы ты посмел передумать.
Аль-Хайтам поднимает бровь.
— Если бы меня попросили выбрать олицетворение слову «идеальный», ты был бы последним, о ком я подумал.
Кавех, весь окутанный мягким светом ламп, улыбается — уже в дверях, поблёскивая своим запалом в радужке. Улыбается до тех пор, пока не прячется в ванной с триумфальным:
— Но ты бы обо мне подумал!
И аль-Хайтаму совершенно нечего на это ответить. Потому что Кавех прав, и сегодня и сейчас его правоту можно принять с лёгким сердцем.