Work Text:
На разложенном старом диване в пыльной квартирке, освещаемом лунным светом вперемешку со свечением фонаря, пробивающимся через тонкую тюль и плотную тяжёлую занавеску, переплетаясь конечностями, лежат двое мужчин. У одного волосы по подушке расплылись в узоре необычном, футболка растянутая задралась и обнажила поджарый живот, открывая взор на яркую татуировку и дорожку светлых волос. Юра обнимает Костю всего, вплетая пальцы в короткие тёмные волосы на затылке, а ногами перекручиваясь так, что хер поймёшь — где Гром, а где Смирнов. Понять, конечно же, можно, но зачем вам крушить чужое счастье? Костя лежит, навалившись на грудь мужчины, сопит в шею возлюбленного, вызывая горячим дыханием табуны мурашек и поднимая волосы на загривке дыбом.
Сна у Юры — ни в одном глазу. Такого не было давно. Что-то его тревожило.
— Костя, — мурлычит Смирнов. — Костя. Костя!
— М? — мычит Гром, не открывая глаз. Кажется, он даже не просыпается.
— Т-ты спишь? — гладит ёжик на голове мужчины, вдыхая родной и каждый раз разгоняющий возбуждение по венам запах. Смесь вонючести «Беломорканала», гвоздичного одеколона, отдающего чистым спиртом, и естественности Кости заставляли пальцы на ногах поджиматься, а вязкой слюне скапливаться во рту.
— Нмх, — видимо, сказать «нет» пытается. Глаза приоткрывает на секунду и бодает лбом.
— Ты меня любишь? — вот. Вот, что тревожило Смирнова и не давало поддаться навстречу сну. Ему постоянно нужны подтверждения нужности. Что он до сих пор привлекает Костю. Что Игорь не устал от него, от подколов и дорогих зарубежных подарков. Мелкий и новомодное «Дэнди» раньше всех получил. Без повода.
— Очень, — Гром распахивает свои невозможные голубые глаза, да глядит в душу так внимательно, считывая каждую эмоцию наперёд. Голову приподнимает, почти носом касаясь с Юрой.
— А если бы я бы-был червяком? — ухмыляется Смирнов, вжимая мужчину в себя. Футболка как никогда лишняя и неприятна телу. Как и майка Кости, из ещё более грубой ткани, щекочущая торчащими нитками как проволокой.
— Да хоть лопатой, — и да, Гром — серьёзен. На губах, обрамлённых усами и щетиной, нет и намёка на улыбку. Юра утопает в нём; в этих глазах, в этой щетинистой морде и харизме, бьющей через край. С энергетики этой особой умирает внутренне. С улыбки громовской задыхается и шутит тупо в надежде, что та ещё раз расцветёт на его лице красивом.
Костя, по мнению Юры, на немецкую овчарку походит: огромную, пушистую, тяжёлую, с вечным оскалом, обнажающим чуть желтоватые острые зубы. Со шрамом под глазом, выделяющим белую кожу среди тёмной шерсти. С хвостом-поленом, редко виляющим даже родным. Здоровые и уравновешенные люди такую псину остерегаются, обходят стороной и боязливо косятся вслед, крепко держа за руку.
Но пока все обходили Костю стороной, Юра взял, да пошёл к нему. По макушке потрепал, юмореску шутканул, да проник в жизнь вальяжно, совсем подобно кошке. Грациозно, ступая мягкими ухоженными лапами, да усами забавно шевеля.
«Мы в ответе за тех, кого приручили», — так говаривал Антуан де Сент-Экзюпери. Но в случае семейства Громов-Смирновых... Это было не так.
— Понятно, — выдыхает Юра, льстясь о щетину. Костя улыбается глупо-глупо. Любит. — А если я тебе сейчас спою? Ты будешь рад?
— Я буду счастлив, — в уголках глаз Грома расплетаются паутинки-морщинки. — Безгранично.
— Что тебе спеть?
— Э... Да хоть... «Он мне сказал: «Подстилка воровская!»...», — Костя поёт тихо, перескакивая на шёпот. Юра разреветься готов от накативших эмоций. И наплевать, что из всей хранившейся библиотеки музыки, Гром выбрал тюремный шансон небезызвестной исполнительницы. — «И хорошо, что помер твой бандит».
— А во сколько нам завтра на работу? — взгляд ме-е-едленно переводится с любимого лица на часы, одиноко висящие на стене. Лунные лучи, пробившиеся в квартиру, освещают приближающуюся к трём маленькую стрелку.
— К восьми тридцати... Тебе бы лечь уже, горе моё, — усмехается Гром, зачёсывая назад растрёпанные длинные волосы партнёра.
— Давай тогда спать, — весь заряд энергии Юры теряется. Мужчина устраивается удобно в объятиях возлюбленного, в качестве подушки используя голое плечо. — Не буду я тебе петь сегодня. И-извини. Ты меня прощаешь?
— Конечно, Юр. Я тебя прощаю.
Понятное дело, что на работу оба припёрлись помятыми, уставшими и ни к каким физическим нагрузкам не готовые. Хотелось утопиться в чашке с кофе, разбирая бесконечные бумаги. Но Смирнов энергию черпал непонятно откуда: скакал, носился по отделу и выплясывал целые представления, размахивая береттами в курилке. Костя, словно преданная собака, влюбленно наблюдал, затягиваясь кубинской сигарой, да выдыхая густой дым.
— А ты чё? — коллега — кажется, Олег — подсел поближе, размешивая сахар в кофе.
— М? — лениво отвечает Гром.
— Ну... — Олег указывает на тёмные круги и покрасневшие от недосыпа глаза. — Не выспался?
— И причина тоже не выспалась. Но погляди — скачет, как в жопу ужаленный, — разрывается на смех Костя, когда коллега пускает носом кофе.
А сам надеется, что рано или поздно Юре не нужно будет объяснять, что его любят. Что он наконец поймёт, что вне зависимости от его приблуд и тараканов, его будут любить. И Костя, и Игорь, и вся их маленькая семья.
Потому что так оно и есть на самом деле.