Work Text:
Я забыл про сон:
Он мне уже давно не нужен.
Вильгельм обмакнул перьевую ручку в чернила и посмотрел в окно. Было тихо. Едва ли сейчас, в почти что полночь, кто-то не спал. Но утром… О, утром жизнь в городе вскипит с новой силой. Берлин в последнее время стремительно рос и становился всё более людным местом. Наверно, это было неплохо, но мужчина не мог отделаться от смутного чувства тревоги.
Через какие-то полчаса будет тринадцать лет с того момента, как он должен называть себя Германской Империей и заботиться о делах своего государства больше, чем обо всём остальном в жизни, но отказаться от человеческого имени оказалось на удивление трудно. Тринадцать лет с того дня, как всё перевернулось с ног на голову. Вильгельм сжал губы и, подумав пару секунд, написал следующую пару строк.
Я не против зла,
Но без добра я съем себя на ужин.
Под слова сама собой подбиралась мелодия, которую многие бы посчитали издевательством над музыкой. В какой-то степени и самому фон Кригу она казалось такой, но с текстом сочеталась очень хорошо. Пожалуй, всё его творчество было из этой серии — странное и непривычное большинству. Иногда Вильгельм сравнивал себя с импрессионистами и огорчённо вздыхал: объединяло их только неприятие публики, которое к тому же постепенно пропадало в отношении первых.
Империи не было дела до чужого мнения о себе, а Вильгельм… А Вильгельм чувствовал себя невыносимо одиноким. Он всегда выделялся на фоне окружающих, сначала из-за статуса, потом из-за чёртовой трансформации. Если бы под кожей были нормальные, обычные мышцы, а не скопления шестерёнок, проводов и ещё Бог знает чего, то фон Криг бы наверняка меньше боялся раскрыться другим и уж точно бы не испытывал постоянного отвращения к себе.
Ветер заставил мужчину в какой-то момент поёжиться, хоть одежда из плотной ткани хорошо защищала от холода. На дворе был январь, но его это слабо волновало: хранители практически не болели. Зато в уме сложились строки, которые понравились даже Империи.
С поймы слабый ветер дует
И сдирает с кожи лёд.
Не хочу я жить под дулом.
Бог всё видит: что-то ждёт.
«Но что?» — в очередной раз спросил Вильгельм то ли у себя, то ли у Всевышнего. Он с самого прихода к власти чувствовал, что грядёт нечто ужасное, но не мог понять, откуда исходила угроза. Франция? Возможно. Он наверняка хотел вернуть себе Эльзас и Лотарингию, но с большой вероятностью понимал, что цена будет высока, и потребуется помощь других стран. А кто согласится посягнуть на молодое и крепкое государство? Российская Империя? У него своих проблем навалом, чтобы воевать. Британия? Может быть, но он тоже больше занят своими внутренними делами. Хотя, чёрт знает, что может прийти правительствам…
Мужчина вздохнул и провёл рукой по волосам. Он должен знать всё заранее, всегда быть на шаг впереди простых людей, но справлялся только во внутренней политике и войне, когда до неё доходило. Не мог предотвратить жертвы, а только увеличивал их число, и поэтому считал народную любовь незаслуженной. Почему Германскую Империю, хладнокровного и довольно жестокого хранителя, не заботившегося о людях, эти самые люди возвели в ранг национального героя? Почему никто не замечал очевидных провалов? Фон Криг никак не мог такое понять.
Кто бы что ни говорил, Вильгельм был миролюбив и добродушен. Не большой политик. Не военный. Но его путь был определён с самого начала. Хранитель, и не абы чего, а целой страны. Империи. Хоть трагикомедию пиши.
Правда или нет?
Я никогда не задаю вопросов.
Что мне даст ответ?
Как будто это что-нибудь изменит.
Губы тронула слабая улыбка. Только бумаге фон Криг рассказывал все свои мысли. Были ли у него варианты? Трансформация необратима, снять связь с людьми невозможно, так что единственным выходом было пережить падение. Только Вильгельм не мог себе позволить трусость. Лучше погибнуть, защищая своих людей, чем сбежать, пожертвовав ими. Да, он не хотел быть хранителем, но должен был выполнять наложенные обязательства, потому что так надо. Ради процветания страны и нации можно пожертвовать жизнью. Тем более в этом суть хранителей.
Вильгельм периодически задумывался о том, насколько справедливо обращались с такими, как он. Пылкий юноша, которым некогда был фон Криг, был готов до бесконечности доказывать, что хранители в целом и он сам в частности имеют право на жизнь и минимальное признание, но Империя прекрасно знал, что должен держать своё существование в тайне ради собственной безопасности. Убить хранителя на деле более чем возможно, а без него не будет единства. Но было всё равно чертовски горько от одиночества.
Пусть мужчина понимал, что желает недостижимого, он не мог иначе. И чувствовал стыд за это. Почему он не может быть нормальным? Почему способен только разрушать?
— Опять сбился, — раздражённо цыкнул Вильгельм, перечитав написанное.
Он вечно застревал где-то на середине и не мог продолжить. С одной стороны, это было хорошо, потому что получалось откровенная мерзость, но с другой проваливались и так редкие попытки создать что-то изящное и по-настоящему прекрасное. Не стоило даже надеяться. Чтобы быть поэтом, нужен дар, которым фон Криг, к своему сожалению, не обладал.
Поставив чернильницу обратно на стол, мужчина снова посмотрел в окно. Луну было трудно разглядеть за тучами, как и большинство звёзд. Казалось, даже они оставили тайную обитель хранителя, чтобы не отвлекать его от работы. Никто не смел мешать даже присутствием, что уж говорить о словах?
Империя мотнул головой. Ему правда стоило уделить больше времени работе. Мужчина слез с подоконника, закрыл окно и потянулся, отчётливо ощутив работу механизмов под кожей. Его страна родилась в пылу промышленной революции, выплавленная из множества осколков руками Отто фон Бисмарка, Хельмута фон Мольтке и Альбрехта фон Роона. Первый ныне являлся верховным канцлером, которого за все заслуги уже окрестили железным. А железному канцлеру и молодой империи полагался соответствующий хранитель. Первый и пока что единственный в своём роде. Точно.
Империя взял ручку и прежде, чем убрать записную книжку в карман, небрежно начеркал на странице со свежим стихотворением: «Первоцвет». Пожалуй, самое то.