Work Text:
Определённо, идея отправиться сегодня в этот проклятый лес была худшим, что только могло прийти Кроули в голову — даже не считая того, что он, вообще-то, собрался свести здесь счёты с жизнью. С опостылевшей и надоевшей жизнью, которую многочисленные читатели его блога считали успешной, насыщенной и красивой, а сам он не ставил примерно ни во что. Ему осточертела Япония как в целом, так и в миллионе своих частных проявлений, особенно включая все те бесполезные на европейский взгляд церемонии и правила, которых ты должен придерживаться до сих пор, невзирая на царящий на дворе XXI век — и всё равно, хоть ты выучи весь церемониал и запомни, в каком месте нужно три раза подпрыгнуть, а где мрачно усмехнуться, всё равно никогда не станешь здесь своим, и самые тайные и крутые ворота этой жизни будут для тебя закрыты. Решить эту проблему можно было бы путём переезда обратно в Великобританию, но ровно два пункта делали эту затею невозможной. Во-первых, Кроули как последний идиот подписал очередной пятилетний контракт, в котором уважительной причиной значилась только смерть, — и сейчас находился только на второй половине этого пятилетнего пути. А во-вторых, он настолько разочаровался во всём и во всех, что никакого смысла в этой жизни не видел не только здесь, в Японии, — но и дома, в Британии. Впрочем, смысла жизни в этой самой Британии он не видел уже давно, почему и отправился десять лет назад сюда искать экзотики, понимания и радости. Первое время даже удавалось — он был новичком в претенциозной британско-японской компании «Вельзевул», вцепился в своё довольно престижное место зубами и яростно рыл носом землю, назначение в Японию руководителем филиала пришлось как нельзя кстати, и он доказывал всем и самому себе, что он на самом деле лучший. Какая-то круговерть рабочих и случайных связей, церемониал, ничуть не надоедающая красота природы и удручающее постоянство городских пейзажей, предсказуемость и техники, и людей, плюс тоска по родине, в которой Кроули не признался бы даже самому себе, сделали своё дело. Он устал настолько, что у него не было сил хоть как-то продержаться оставшиеся до завершения контракта пару лет, пусть даже откровенно саботируя работу и попадая на штрафы. Кроули видел только один выход, тот самый, который его драконовский контракт разрешал расценивать как форс-мажор — смерть.
Конечно же, он не мог просто повеситься на крюке от люстры, а потому потащился в этот дебильный лес с непроизносимым названием Аокигахара. Кроули настолько возненавидел всё окружающее его японское, что даже это довольно простое название вызывало у него только ярость и зубную боль, — но он твёрдо решил, что сделает из своей смерти бомбезный материал, который покажет своим подписчикам в прямом эфире. Для этого лес самоубийц подходил как ничто другое, — и даже тот факт, что его регулярно прочёсывают полицейские и волонтёрские отряды именно на предмет предотвращения таких поступков, его поначалу не остановил. Ровно до того момента, пока он не понял, что уже пару добрых часов слоняется по лесу, где никак не может найти место просто для того, чтобы начать репортаж о своих последних минутах: ему всё время кто-то мешал.
Вот и сейчас, когда Кроули наконец-то нашёл какое-то удивительно уединённое место и отыскал себе последнюю трибуну — стоящий посреди залитой солнцем опушки (откуда в этом проклятом лесу взялась такая опушка, да ещё и с солнцем, Кроули ответить не мог, но факт оставался фактом, сейчас он находился именно здесь) огромный и крепкий пень, ему помешали. Кроули всего лишь хотел толкнуть прощальную речь, потом выключить айфон и включить его в следующий раз только в тот момент, когда уже накинет себе на шею верёвку, чтобы отправить в блог самое последнее сообщение в виде прямого эфира, но и тут не преуспел. Стоило только ему усесться на пне и достать телефон, как кусты раздвинулись с каким-то треском и грохотом, будто через них ломился среднего размера медведь, а потом на поляне появился блондинистый парень примерно его лет, взъерошенный, лохматый и озирающийся вокруг с таким восторгом, будто мрачное величие этого леса не оказывало на него никакого влияния. Вот уж он-то точно притащился сюда только с туристическими целями, самоубийство для такого типа никогда не будет привлекательным.
Парень тем временем обозрел поляну, и его взгляд наконец наткнулся на Кроули. Пришедший просиял так, словно ему открылась невесть какая прекрасная картина — и, в то же время, раскрыл рот словно в благоговении. Кроули внутренне хмыкнул, а потом природное желание покрасоваться в любой ситуации, смешанное с природной же стервозностью и артистизмом взяли верх, так что он изогнулся на своём пне под каким-то немыслимым углом – не забывая повернуть голову в сторону солнца так, чтобы оно как можно выигрышнее резвилось в ослепительно рыжей шевелюре — и застыл так, изредка бросая из-под ресниц быстрые взгляды на так и стоящего столбом туриста.
Тот, наконец, отмер и позволил себе выдохнуть откровенно восхищенно. Кроули удовлетворённо ухмыльнулся, — он был невысокого мнения о своей внешности как таковой, но умел и любил себя подавать, так что некоторые эффектные приемы отрабатывал на ура — вот как сейчас. Турист тем временем стал осторожно обходить поляну по периметру, шумно и восхищённо дыша, — и Кроули, повинуясь какой-то внутренней озорной мысли, двигался вслед за ним, что получалось благодаря какому-то излишне гладкому пню и собственной изумительной гибкости. Парень был удивительно благодарным зрителем — возможно, потому что его собственная комплекция была довольно пухлой, так что такие экзерсисы явно приводили его в восторг.
На втором круге Кроули понял, что ему всё это безумно надоело. Ну, отвлекло, конечно, на пару минут от того, зачем он вообще сюда явился, — но вообще-то вполне достаточно. Только он принял нормальную позу обычно сидящего человека, как блондинчик как-то очень смущенно улыбнулся и пробормотал:
— Ну надо же! Я думал, ты даже не умеешь сидеть, как обычные люди! Только вот так вот, — он изобразил руками в воздухе какую-то фигуру, — ну… интересно!
Кроули, кажется, даже оскорбился. По крайней мере, голосом и плечами изобразил именно это:
— А почему бы мне не уметь сидеть нормально, я не понимаю?
Блондин смутился и, кажется, даже чуть порозовел щеками.
— Не знаю, просто место такое… Ну, ты понимаешь… И, кажется, тут не может быть ничего нормального и обычного.
Кроули кивнул, всем видом демонстрируя понимание, а потом спросил:
— А ты, собственно, что вообще тут делаешь?
Блондин воодушевился и всплеснул руками:
— Ой, ты знаешь, я так много слышал про этот лес! А потом подумал, что я сижу в Японии уже почти десять лет, а ни разу его не видел. Я решил, что нужно написать об этом в мой блог, и вот… вот я здесь.
Кроули требовательно изогнул бровь.
— Ази-сан, — серьёзно сказал блондин, и сам рассмеялся от того, как пафосно это прозвучало. — Ну, понимаешь, меня зовут Азирафаэль, и тогда мне показалось, что будет забавно назвать мой блог вот так.
Кроули посмотрел на него задумчиво. Конечно, он слышал об этом блоге — в конце концов все они слышали друг про друга, известных в социальной сети европейцев, застрявших в Японии, так или иначе прибивало друг к другу. Но, — Кроули усмехнулся про себя, — вряд ли кто-то из них знакомился не просто в реале, а именно тут, в проклятом лесу самоубийц.
Тут Азирафаэль посмотрел на него внимательно и просиял:
— Я вспомнил! Ты Кроули! Я на твой блог не подписан, но регулярно вижу ссылки на него и упоминания. Я так рад, что увидел тебя вживую!
С этими словами он протянул руку, неожиданно сильную для такого мягкого с виду пухляша.
Кроули пожал протянутую руку и пробормотал себе под нос: «Ну да… Вживую… Последние пять минут». Азирафаэль не разорвал рукопожатия, а, напротив, сильнее сжал руку нового знакомого и как-то очень участливо попытался заглянуть ему в глаза. Кроули перекосило: он терпеть не мог любого проявления участия, особенно такого неприкрытого. Нет, ему откровенно нравилось лицо Азирафаэля — в блоге «Ази-сан» никогда не выкладывал видео, делая упор на хорошие длинные тексты и фотографии местности или предметов, лишь изредка разбавляя их довольно неумелыми селфи, — но это не значит, что он вот так вот сразу позволит обсуждать свои жизненно важные решения через пять минут после знакомства. То, что он, в общем-то, только собирался транслировать собственную смерть сотням тысяч незнакомых подписчиков, его совершенно не смущало.
Азирафаэль смущенно кашлянул, и Кроули понял, что они так и стоят на краю странной лужайки посреди леса Аокигахара и держатся за руки. Кроули медленно отнял руку, и Азирафаэль всё-таки сумел заглянуть ему в глаза, но в его лице Кроули не увидел ни праздного любопытства, ни глупого страха, ни лицемерного сочувствия, только самую искреннюю заботу. Отчего это так поразило его до глубины души, что он, отводя глаза и смущаясь, что как всегда выразилось у него в засовывании рук в карманы неимоверно узких джинсов и мерном раскачивании с пятки на носок и обратно, вывалил на нового знакомого всё, что его сюда привело: и потерю интереса к жизни в целом, и «Вельзевул-компани» в частности, и Японию как таковую. И даже идею трансляции в блог последних минут жизни в прямом эфире.
Азирафаэль слушал внимательно, но совсем не так, как этого можно было ожидать. При взгляде на него казалось, что при таком рассказе он станет всплёскивать руками, ахать, прижимать пальцы к щекам. Ничего это не было, — молодой человек был сосредоточен, кивал в особенно драматических местах и лишь кидал время от времени серьёзные сочувственные взгляды. Когда Кроули выдохся и смущённо закончил словами: «Ну… в целом… вот так вот» — Азирафаэль снял рюкзак, который, оказывается, всё это время был у него за спиной, достал красное яблоко — такое наливное и сияющее, словно оно только что сошло с рекламного экрана или сказочных страниц, — и сунул его Кроули. Тот взял совершенно автоматически.
— Поешь пока, пожалуйста, мой дорогой, — сказал Азирафаэль ровным голосом, и Кроули послушно начал было жевать, но потом спохватился и разразился возмущённой тирадой, что никогда не ест ничего, кроме чернющего несладкого кофе (конечно, такого же чёрного, как его душа!), стейков с кровью и модной лапши, окрашенной чернилами каракатицы в стойкий чёрный цвет. Азирафаэль посмотрел на него с откровенной жалостью, не стал разубеждать и просто мягко сказал: «Доешь, пожалуйста, яблоко», — и у Кроули почему-то не оказалось сил с ним спорить. Он покорно доел яблоко, осторожно ссыпал огрызок в подставленный Азирафаэлем бумажный пакетик (тот категорически запретил выбрасывать это прямо под ноги, невзирая на доводы Кроули, что они в лесу, а огрызок — органические отходы, так что всё логично, просто сказав, что в этом лесу растут исключительно эндемики и не нужно им мешать), потом так же послушно взял чашку, в которую Азирафаэль успел налить из большого клетчатого термоса какой-то ароматный чай. Кроули на миг прикрыл глаза — стойкий аромат чая, успокаивающий и самую чуточку терпкий, навевал мысли о детстве, о доме, о маме…
— Прекрати со мной возиться! — прошипел он, стараясь не расплескать горячий чай.
— Даже не начинал ещё, — мягко улыбнулся Азирафаэль и налил себе чаю в перевёрнутую крышку от термоса, а потом приподнял её, имитируя движение сближения бокалов. — Ну, за знакомство?
— За знакомство! — буркнул Кроули сварливо, чокаясь с новым знакомым и поражаясь, кем надо быть, чтобы тащить в этот проклятый лес клетчатый термос с чаем и — судя по идущему из рюкзака аромату — пирожки с яблоками. От Азирафаэля не укрылось движение тонких крыльев носа Кроули, так что ещё через несколько минут тот снова восседал на пне, с которого всё началось, держа в одной руке чашку с чаем, а в другой — пирожок, размахивая сразу ими обоими и вдохновенно что-то вещая. Азирафаэль смотрел на него, разве что не умиляясь.
— Что? — спросил Кроули, пытаясь прийти в своё обычное ощетинившееся состояние духа и задаваясь вопросом, как он так размяк за буквально полчаса знакомства, что позволяет вот это вот всё. Видели бы его подписчики!
В это мгновение Азирафаэль сдержанно хихикнул, и Кроули молниеносно вскинулся: ну конечно, этот пухляш решил, что раз Кроули только что буквально ел у него из рук, то теперь ему позволено насмехаться. Настроение тут же покатилось под откос.
— Я просто подумал, — сказал Азирафаэль сразу примирительным, объясняющим и извиняющимся тоном, — как удивились бы твои подписчики, увидь они тебя сейчас, мой дорогой.
Кроули вздрогнул, и чашка с чаем наконец не выдержала этого издевательства, выплеснув немалую часть своего содержимого ему на джинсы, а именно — на левую ляжку. Кроули взвыл и, сунув чашку подбежавшему Азирафаэлю, попытался как можно быстрее высушить пострадавшую штанину: сначала просто смахивая с неё горячий чай, а потом промакивая невесть откуда взявшимся платком. Впрочем, тот факт, что платок тоже был бежевой расцветки и в клетку, указывал на его происхождение из кармана Азирафаэля.
Наконец, инцидент был исчерпан — штанину кое-как высушили, горячий чай нейтрализовали. Вот только то простое и безмятежное настроение, которое, кажется, царило на их лужайке до оплошности с чашкой, было уже не вернуть. Кроули допил чай, поблагодарил и вспомнил, зачем он здесь.
— Мне пора, — сказал он глухо и стараясь не смотреть Азирафаэлю в глаза.
— Но… зачем? — спросил Азирафаэль, и Кроули уставился на него с абсолютно растерянным видом.
— Подожди, ну я же тебе всё объяснил! И про работу, и про усталость, и про прямой эфир. Или ты правда думал, что парой пирожков с яблоками — пусть и великолепных! — можно исправить эту ситуацию?
Азирафаэль с улыбкой покачал головой, а потом спросил, медленно подбирая слова:
— Скажи… Ты можешь чётко и ясно, одной фразой ответить, что толкает тебя к… — он запнулся, словно стараясь избегать страшного слова, — к тому, чтобы покончить с жизнью?
— Тотальное одиночество и бессмысленность бытия! — бодро оттарабанил в ответ Кроули заученную фразу, мимолётно впечатлившись тем, как уместно звучит она в этом месте, — но как совершенно неуместно рядом с этим жизнерадостным пухляшом Азирафаэлем. Но тут он задумался об ещё одном несоответствии: почему вообще он обозвал нового знакомого пухляшом? Тот скорее был херувимчиком, ангелом с сияющими кудрями. Божеством домашнего очага, в крайнем случае, но не вот этими земными клише: пухляш, блондин… Кроули помотал головой, словно прогоняя наваждение: в конце концов, у него есть важное дело, и не дело это — забыть о нём, расслабившись от уюта и вкуса домашней выпечки.
— Кстати, — сказал он, совершенно не заботясь о том, что внешне его вопрос звучит вовсе некстати и совершенно нивелирует всю якобы серьёзность его предыдущего заявления, — ты сам пирожки пёк?
Азирафаэль с улыбкой помотал головой:
— Нет, сладкие у меня не получаются, вечно начинка расползается. Это моя соседка, мадам Трэйси. Представляешь, она приехала в Японию тридцать с лишним лет назад и с тех пор ни разу не хотела отсюда убежать! Утверждает, что тот экзотический, кхм, опыт, который она тут получила и получает до сих пор… ну, ты понимаешь… в знакомстве с мужчинами, — тут он так отчаянно покраснел, что Кроули поскорее кивнул и избавил Азирафаэля от подробных объяснений, — с лихвой искупает все неудобства. Ну и денег, говорит, вполне достаточно.
— А в свободное от получения опыта время печёт пирожки, — сказал Кроули максимально серьёзным тоном, не забыв, впрочем, скроить выразительную гримасу.
— А в свободное от получения опыта время печёт пирожки, — подтвердил Азирафаэль, ни на йоту не уступая Кроули в серьёзности. Они переглянулись и рассмеялись — так, будто над их знакомством не висела тень желания свести счёты с жизнью, будто в этом лесу, где каждый миллиметр пропитан отчаянием и злобой, не было ничего более естественного, чем смеяться над незамысловатой дружеской шуткой. Внезапно качели настроения Кроули опять качнуло, и он резко прервал смех.
— Ладно, мне всё-таки и правда пора. Ну… приятно было познакомиться, так сказать. Спасибо, что благодаря тебе мой последний час жизни был таким… таким… хорошим, что ли.
Азирафаэль смотрел на него таким непонятным взглядом, что Кроули снова прорвало:
— Что? Ну скажи, что?! Что ты молчишь?
— А что я могу тут сказать? — спросил Азирафаэль мягко, и от этой мягкости Кроули опять взбеленился.
— Вот именно! Нечего тут сказать. Мне правда было с тобой сейчас очень хорошо, и кто знает, познакомься мы раньше, может быть, всё было бы совсем иначе.
— Что, например?
То, как Азирафаэль спросил это — без насмешки, без живой жадности рассказчика, без излишней наивности, а просто с конкретным и настоящим интересом, — почему-то заставило Кроули пуститься в рассуждения.
— Ну, я не знаю… Например, ты встречал бы меня после работы у станции метро, если бы я опять забыл зонт, а на улице дождь.
Азирафаэль усмехнулся и согласно кивнул: допустим.
— Или пирожки вот эти вот… Мы бы вместе ходили к твоей мадам Трэйси и слушали её рассказы. Нет, не об опыте, прекрати смеяться! А просто разные рассказы. Пожилые люди любят поговорить, особенно когда погода не располагает к прогулкам. А потом ты подробно и красочно писал бы об этом в своём блоге. Кстати, ты ведь и так, наверное, иногда это делаешь?
Азирафаэль снова кивнул — конечно, делает. Разве можно упускать такой чудесный материал, сам идущий к нему в руки?
— Или ты читал бы мне вслух, — воодушевленно продолжал Кроули. — На улице ураган, вой ветра, ливень, а мы сидим под пледом, и ты мне читаешь. У тебя, наверное, убаюкивающий мерный голос, но я не сплю, потому что мне просто хорошо. Или мы вместе готовили бы, я не знаю… лазанью, например. Ну не суши же в Японии готовить! А потом я сварил бы тебе какао, и ты пил бы его под стук дождя по подоконнику, а я сидел бы на ковре рядом с твоим креслом и просто бездумно смотрел бы в ночь.
Азирафаэль посмотрел на него с ещё более нечитаемым выражением лица, а потом спросил:
— Почему у тебя в твоих фантазиях всегда за окном непогода?
— Да потому что тут вечно то тайфуны, то циклоны! — взорвался Кроули, с силой стукнув кулаком по своему пню, на котором так и сидел на протяжении всего этого разговора. — Утром выходишь — всё в порядке, вечером — цунами!
— Но дорогой мой, разве в Британии не то же самое?
— А я тебе об этом и говорю: в Британии то же самое. Везде то же самое, понимаешь? Везде одно и то же, тлен и ужас. Одиночество и бессмысленность. Вот скажи, что хорошего ты видел сегодня?
— Ну, одно нечто очень хорошее видел, — уклончиво ответил Азирафаэль, и Кроули не стал его расспрашивать. — Потом, в конце концов, сегодня я с интересом осмотрел лес — то, что давно собирался сделать и наконец совершил. Съел прекрасных пирожков с чудесным чаем в великолепной компании. Разве этого мало?
— А разве достаточно? — саркастически спросил Кроули.
— Конечно, мой дорогой. Разве не из таких малых радостей и складывается большое счастье?
— О, куда ты задвинул! Счастье! Вот ты что, счастлив? Нет, реально?
— Конечно, счастлив!
Кроули резко поперхнулся воздухом и уставился на Азирафаэля во все глаза.
— Подожди, нет, ты серьёзно?
— А что тебя, собственно, так удивляет, мой дорогой?
Кроули неопределенно повертел в воздухе пальцами и даже прищелкнул ими.
— Ну… просто… Просто счастье — это такое неуловимое состояние, как мне кажется. Невозможно со всей ответственностью сказать, что да, мол, я счастлив здесь и сейчас. Это всегда только прошедшая величина, понимаешь? Либо условность будущего — мол, выполню такие-то условия и буду счастлив, либо осознание прошлого, что вот тогда и вот тогда я, оказывается, был счастлив.
Азирафаэль задумчиво прикрыл глаза. Казалось, он прислушивается к чему-то внутри себя, ищет там ответ на сентенции Кроули. Несколько минут прошло в молчании, а потом, по-прежнему не открывая глаз, Азирафаэль спросил:
— А в прошлом ты был счастлив? Ты осознаешь это время?
Кроули тоже задумался.
— Ты знаешь, пожалуй, что и нет. Я всё время торопился куда-то вперёд, куда-то в будущее, добивался чего-то, чтобы уж вот там-то, за поворотом, потом обязательно быть счастливым. А потом поворот всё никак не поворачивал, веры оставалось всё меньше, сомнений всё больше. А там и никаких сил не осталось. Ну, я тебе рассказывал — это всё меня сюда и привело. И уж прости, но я по-прежнему не вижу никаких оснований для изменения своего решения.
— То есть — о нет, не подумай, что я навязываюсь, я же понимаю, что мы строили тут просто гипотетические картины, вот и я спрашиваю так же гипотетически, из, если хочешь, исследовательского интереса, — ты не веришь, что можно взять и всё изменить, встретив человека на самом краю своей гибели? Ведь раз встреча произошла, значит, уже не поздно? Значит, ещё можно что-то сделать?
Кроули посмотрел на Азирафаэля долгим задумчивым взглядом.
— Скажи… а тебе это зачем? Нет, не тебе как тому самому гипотетическому спутнику моего гипотетического будущего в другой реальности, а вот тебе здесь и сейчас?
Азирафаэль ответил так серьезно, — кажется, даже немного побледнев при этом, — что Кроули испытал одновременно и пьянящий восторг, и какой-то холодок, пробежавший по загривку.
— С одной стороны, я просто не могу пройти мимо, видя, как страдает и мучается живая душа. С другой, после нашего разговора, — и я даже не о тех картинах совместной жизни, которые ты тут вдохновенно живописал, — я ещё больше не могу пройти мимо, потому что это будто предательство кого-то родного, понимаешь? Кого-то, кто искренне доверился мне, а я не оправдал этого высшего доверия. И, наконец, жизнь на самом деле прекрасна и удивительна, что своей волей прерывать её, — даже вне зависимости от того, ждёт ли тебя за гробом наказание за такой проступок, или чёрное Вечное Ничто, или просто новое возрождение для новых бессмысленных мучений, — просто глупо. И я бы очень хотел показать тебе, как она прекрасна. Но ты не даёшь мне ни малейшего шанса.
Кроули помолчал несколько секунд, переваривая всё, что только что услышал. Положительно, их знакомство становилось всё страннее с каждой минутой.
— Понимаешь… Может быть, это прозвучит глупо, но я шёл сюда с удивительной уверенностью, что наконец-то делаю всё правильно. Буквально единственный раз в жизни принял решение и иду принимать за него ответственность. Да, я собирался обставить это максимально пафосно и по-мудацки, но это тоже было моим решением. В конце концов, если я столько времени изображал свою жизнь напоказ, почему бы не показать им мою настоящую смерть?
Азирафаэль помотал головой, словно выгоняя из ушей эти страшные слова, а потом выпалил:
— Кстати, ты же понимаешь, что ничего приятного в такой смерти нет? И даже как блогер, несущий в мир какое-то послание, ты совершенно не имеешь права нести в этом послании ужас!
Кроули посмотрел на него с усмешкой.
— Ну да, расскажи мне ужастиков, как верёвка сломает мне шею, а ещё я обмочусь, а лицо посинее... Что? — прервал он сам себя, увидев, что Азирафаэль теперь не только трясет головой, но и заполошно машет руками.
— Ничего подобного я не собирался тебе говорить! Просто... просто это на самом деле будет очень-очень обидно, что ты хочешь лишить мир такой красоты! — непривычно эмоционально выкрикнул он и активно заалел щеками и ушами.
— Какой красоты? — искренне не понял Кроули, даже оглянувшись вокруг.
— Себя, — пробормотал Азирафаэль и залился краской уже весь, вплоть до белых кудряшек.
— Меня? — Кроули действительно казался сбитым с толку. — Подожди, ты... Ты что, считаешь меня красивым?! Нет, я понимаю, я импозантный и всё такое, но красивым?!
Азирафаэль вдохновленно кивнул, а потом стал торопливо объяснять, стараясь, чтобы Кроули не успел вставить ни слова:
— Ты знаешь, когда я только тебя увидел на этом пне, я решил, что ты какое-то потустороннее существо! Настоящее потустороннее существо, которое откуда-то снизошло и явилось мне, и только мне! Я знаю, что в этом лесу не водятся эльфы или что-то подобное…
— Только демоны! — перебил Кроули со смешком.
— Только демоны, — удрученно кивнул Азирафаэль, а потом снова воодушевился: — И я абсолютно не удивился тому…
— И очки тебя не смутили? — спросил Кроули, выразительно приспустив на кончик носа свои тёмные очки.
— Не смутили! — воинственно опять перебил Азирафаэль и затараторил: — Это же Япония! Ты что, не видел, какие здесь бывают истории, какие удивительные монстры и непредсказуемые чудища, ты ведь знаком с изобразительным искусством страны, с драконами, например? Твои очки — это такие мелочи! Но, кстати, я только по ним потом тебя и узнал, потому что ты в блоге всё время в них! А сначала… — тут он смутился, но решительно закончил: — решил, что всё логично, именно на этой поляне мне встретилось такое невероятное существо: просто здесь такие красивые демоны, а демоны и должны искушать и звать за собой!
— Да кого я могу позвать за собой! — пробормотал Кроули глухо, смущённо глядя в сторону, а потом резко повернулся. — Вот ты бы пошёл со мной? Только отвечай честно! Ну вот видишь... Молчишь. Даже после всех этих дурацких историй о том, как оно было бы, если бы мы познакомились раньше, — молчишь…
— Я... я просто не успел ответить, поверь, — сказал Азирафаэль настолько потерянно, что, казалось, он сейчас расплачется. — И вовсе они не дурацкие, эти истории.
— Так, ангел, — решительно сказал Кроули, скатившись с пня и взяв Азирафаэля за руку, — так не пойдёт.
— Ангел? — переспросил Азирафаэль, не отнимая руки.
— Ну а кто? — искренне возмутился Кроули. — Я демон, ты ангел, всё логично.
Азирафаэль снова воодушевился и стал радостно фонтанировать идеями прекрасного будущего, перемежая японскую тарабарщину с европейской мифологией и собственными эмоциями момента.
— И мы можем... мы можем быть сами по себе… просто вместе в чужой стране… и у нас может быть своя собственная сторона, неподвластная ни небесам, ни аду, ни ангельскому, ни демоническому начальству! Ну…
— Что? Что опять не так?
— Ну, если ты, конечно, всерьёз звал меня с собой.
Кроули рассмеялся от облегчения, обнял Азирафаэля и уткнулся носом ему в макушку. Нет, определенно: идея отправиться сегодня в этот проклятый лес действительно была самым лучшим решением в его жизни. И он действительно делал всё правильно, отыскав эту полянку и этот пень. Потому что теперь в этой самой жизни как минимум был смысл, а как максимум, похоже, даже любовь. С непременными пирожками с яблочной начинкой и долгими вечерами для двоих.
И, судя по смущенному, но радостному сопению куда-то ему в подбородок, это мнение разделялось ещё одним сегодняшним посетителем этого леса на все сто процентов.