Work Text:
— Пустынники в последнее время ведут себя слишком нагло, — говорит аль-Хайтам, не поднимая взгляд от бумаг.
Сайно отвечает тихим:
— Понял.
Аль-Хайтам перелистывает страницы толстого журнала, хотя в этом нет никакого смысла: они пусты. Все, что нужно сказать Сайно, он держит в голове. Лучше чтобы никто не знал, зачем в этот раз он отправляется в пустыню. Аль-Хайтам не то чтобы совсем не доверяет всем, кто остался в Академии, но осторожность не помешает. Просто на всякий случай. Кавех говорит, что он стал слишком мнительным и совсем невыносимым, будто раньше он был открытым, прям душой компании. На деле еще не так давно он даже Сайно не доверял до конца, а потом изменилось многое. Слишком многое. И об этом он тоже хочет сказать. Он так долго тянул, но встал сегодня с ощущением: или сейчас, или никогда. Одна проблема: язык ворочается с таким трудом, что «сейчас» грозит превратиться в «никогда».
Он перелистывает еще несколько страниц — шуршание бумаги успокаивает. Наверное, он выглядит очень тупо, но поднять взгляд и проверить, с каким выражением Сайно смотрит на него, нет никаких сил. Тот стоит возле стола, аль-Хайтам видит бедра и часть торса — обнаженную часть, — и даже этого слишком много. Присутствие Сайно почему-то всегда ощущается очень остро, даже когда он молчит и стоит не шевелясь, от него исходит такая мощная энергия, которую аль-Хайтам чувствует всем существом. Наверное, это не в Сайно дело, наверное, проблема в самом аль-Хайтаме.
— На западе пустыни нашли какие-то руины. Конечно, их закрыли от местных и охраняют, но ты знаешь, никогда нельзя быть уверенными, что никто не проникнет внутрь. Нужно бы проверить, что там, и, если необходимо, запечатать навсегда.
— Ага, — отвечает Сайно так же тихо.
Он не торопит, терпеливо ждет, пока аль-Хайтам закончит и отпустит его. В пустыню он вернется уже завтра, на какой срок — непонятно, учитывая, сколько всего нужно сделать, месяц, не меньше. Для Сайно это привычно, он и так большую часть своей жизни проводит в пустыне. У аль-Хайтама неожиданно мысли о таком длинном сроке оседают горечью на языке.
— Ходят слухи, что в деревне Аару завелся какой-то нечистый на руку торговец, который сильно портит жизнь местным. Скорее всего, это просто слухи...
— Я проверю, — говорит Сайно ровно.
Это в принципе все, что аль-Хайтам хотел сказать. Почти все. Он закрывает журнал, все еще не поднимает взгляд на Сайно.
— Будь осторожен, не рискуй понапрасну и, если станет слишком опасно, посылай за помощью, — напутствует аль-Хайтам, хотя это бесполезно. Во-первых, Сайно не беззащитный ребенок, он уже много раз доказал, что в одиночку способен на то, что многие не смогут сделать толпой. Во-вторых, он все равно не послушает и скорее рискнет собой, чем кого-то еще подвергнет опасности. В-третьих, аль-Хайтаму не пристало говорить что-то подобное, в конце концов, он ему не нянька и вообще, они не так уж и близки. Кстати об этом. — Я тебя люблю, — добавляет аль-Хайтам таким же тоном, каким до этого перечислял список заданий. — Смотри, чтобы солнцем голову не напекло. Можешь идти, — заканчивает он, прожигая взглядом несчастный журнал.
Сайно разворачивается и выходит, тихо щелкает замок. Аль-Хайтам откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, мысленно перебирая список дел на сегодня.
Дверь с легким скрипом открывается снова, Сайно засовывает голову в кабинет и переспрашивает:
— Что ты только что сказал?
— Смотри, чтобы солнцем голову не напекло, можешь идти, — аль-Хайтам послушно повторяет последнюю фразу.
Сайно задумывается на мгновение, а потом кивает и снова закрывает дверь.
День только начинается, а аль-Хайтам уже чувствует себя немного уставшим.
День 1
Солнце клонится к горизонту, когда аль-Хайтам впервые за день покидает свой кабинет, чтобы хоть немного размяться. Он выходит на улицу и на мгновение щурится от все еще яркого света. Сайно, наверное, уже на полпути к пустыне. Он предпочитает не задерживаться лишний раз в Сумеру, а все необходимые вещи и оружие практически всегда носит при себе. Тем более он знал, что его ждут задания в пустыне, наверняка подготовился заранее. Аль-Хайтам пустыню не любит, но пост великого мудреца не любит больше, так что сейчас предпочел бы шагать в ногу с Сайно, утопая в песках и поджариваясь на обжигающем солнце, а не возвращаться в душный кабинет и перебирать бумаги, оставленные Азаром. Бесполезные документы, в которых нет ничего, что касалось бы его безумного плана — и хорошо, задача аль-Хайтама в том и состояит, чтобы вычистить всю информацию из Академии. Азар был очень осторожен, но аль-Хайтам все равно на всякий случай решил все проверить и лишний раз убедиться, что ничего не сохранилось. В конце концов, пусть он и освободил мудрецов, которые изначально не согласились с Азаром, посадил на их место тех, кто с Азаром согласился, но нельзя быть уверенным, что не осталось в этих сценах его безумных последователей. То, что теперь на их стороне архонт, немного успокаивает, но полностью расслабиться аль-Хайтам себе не позволяет. И потому, что не может до конца — за редким исключением — доверять людям, и потому, что даже матры не могут уследить за всеми, и потому, что устав Академии нарушался уже не раз и будет нарушаться и в будущем, вопрос в том, успеет ли он — или кто-то вместо него — остановить очередных безумцев до того, как станет слишком сложно, еще и Сайно опять в пустыню свалил, пусть аль-Хайтам его туда и отправил, но только потому, что знал, как сильно тот ее любит. Ну еще и потому, что Сайно как раз и есть то исключение из списка людей, которым аль-Хайтам не доверяет или доверяет совсем немного: ему он и свою жизнь доверил бы, даже несмотря на то, что Сайно открыто и глядя в глаза как-то сказал ему, что, если понадобится, он и аль-Хайтама убьет. Что ж, это просто отлично, на самом деле, если аль-Хайтам сойдет с ума сам, есть кому его остановить.
А он точно сходит с ума.
Правда, по другому поводу. Он не хочет нарушить устав Академии, не хочет оживлять царя Дешрета, не хочет создать нового архонта или наделить механизмы разумом. Он просто хочет затащить к себе в постель Сайно, разложить его на простынях и не давать спать всю ночь приятными для обоих способами, и это даже хуже, хотя никаких правил Академии и не нарушает. Вроде не нарушает. Интересно, есть там что-то про отношения великого мудреца и генерала махаматры? Наверное, это неправильно, наверное, это будет вредить всем, ведь чувства часто убивают беспристрастность и умение рационально мыслить, убивают самым жестоким образом, выкручивая суставы, сдавливая грудную клетку до боли, сжимая внутренности до тошноты. Потрясающие, в общем, ощущения, аль-Хайтам к ним явно не привык и не понимает, что с ними делать.
Не понимает даже, когда все началось.
Тогда ли, когда Сайно напал на него в пустыне, и хотя дрались они на равных, потом Сайно сказал, что если бы хотел убить аль-Хайтама, то сделал бы это, и аль-Хайтам ему поверил? Наверное, он и правда не сумел бы с ним справиться, куда ученому тягаться с генералом, одно имя которого наводит страх и который может в одиночку арестовать кучу людей. Аль-Хайтам не считает себя слабаком, но может рационально оценивать силы и признавать чужое превосходство.
Быть может, именно Сайно разложил бы его на постели. Этот вариант тоже звучит отлично. Если честно, этот вариант звучит как быстрое передергивание где-то в туалете Академии. А ведь аль-Хайтам так хорошо держался. Иногда даже целый день умудрялся не думать о Сайно. Но теперь, когда он признался, не получил никакого ответа и Сайно ушел, внутри будто плотину прорвало и поток из мыслей хлынул в и так перегруженный повседневными заботами мозг. Хлынул, и больше его не остановить.
Аль-Хайтам уже несколько минут смотрит на испещренный числами журнал и не понимает, то ли это сложный шифр, то ли бухгалтерская книга, то ли неизвестные ему вычисления. Он решает разобраться с этими записями позже, быть может, даже показать их Нахиде — она хоть и провела сотни лет в заточении, благодаря своим способностям явно превосходит по знаниям аль-Хайтама да и любого другого человека в Академии. Быть может, она даже помогла бы разобраться с чувствами аль-Хайтама.
Нет, это было бы неприемлемо, если бы он решился поговорить об этом с с архонтом. С другой стороны, молятся же люди богам, делятся своими переживаниями, тем, что на душе, почему же разговор с Нахидой — это совсем другое? Потому что она точно будет слушать и слышать? Вполне возможно. Да и что ей говорить? Аль-Хайтам даже мысленно ничего связного сформулировать не может. Встряхивает волосами, подтягивает к себе следующую книгу.
В ней — перечень студентов даршана Хараватат и краткие пометки, кто в чем хорош. Наверное, где-то в этом журнале есть и о нем информация. И, возможно, о Сайно. Аль-Хайтам не уверен точно, на каком даршване учился Сайно, они разминулись с ним на несколько лет, но если верить слухам, то там же, где проходил обучение и сам аль-Хайтам. И почему он даже не удосужился спросить? С другой стороны, почему это важно? Сайно сам себя выгнал со службы в Академии, потом, правда, сам себя и вернул, убедив аль-Хайтама в том, что ему понадобится помощь, охранник, друг. Как будто аль-Хайтама нужно было убеждать.
Быть может, все началось именно тогда? Когда их план сработал, когда они небольшой командой выступили против такой махины, как Академия, и победили. Аль-Хатам хоть и был уверен в успехе, иначе не перешел бы к решительным действиям, но все-таки вздохнул с облегчением. А теперь эта махина в какой-то степени свалилась на его плечи и мешает дышать. Или это отсутствие ответа так сказывается? Он, конечно, не ожидал, что Сайно кинется ему на шею или признается в ответ, или вообще сделает хоть что-то. Если бы аль-Хайтам ждал от него ответных действий, он бы признался совсем иначе, не между делом, забивая эфир и голову Сайно текущими делами. Так смысл теперь переживать? Он просто хотел облегчить душу, ни к чему не обязывая другого человека. Вот только легче не стало, стало в разы хуже. Такого поворота аль-Хайтам не ожидал.
Как и того, что работать нормально после ухода Сайно он не сможет.
Сдавшись окончательно, он собирает оставшиеся записи, журналы и книги, прячет их, решив закончить в другой день, и необычно рано уходит из Академии.
День 7
Никакой информации от Сайно нет. Вообще нет никаких вестей из пустыни. С одной стороны, это хорошо, ведь самые быстрые ноги у плохих новостей, с другой, аль-Хайтаму хотелось бы узнать хоть что-то. Сайно не в первый раз уходит в пустыню, всегда пропадает там не меньше нескольких недель, а то и месяцев, но почему-то именно сейчас аль-Хайтаму очень хочется, чтобы он был здесь, в Академии. А лучше вообще с ним в кабинете. Мысль «лучше дома» он старательно от себя гонит. Он держится молодцом, даже все-таки не дрочит в Академии, спрятавшись в самом темном углу библиотеки, и бесконечно этим гордится, ведь здесь не думать о Сайно не получается. Только сейчас аль-Хайтам признается себе — осторожно и мысленно, — что с Сайно ему спокойнее. Конечно, он умеет постоять за себя, но когда в зоне доступа есть человек, которому ты можешь доверять, это прибавляет уверенности. Их команда распалась, люди разошлись по своим делам, и, наверное, если понадобится, они смогут снова собраться все вместе, будут обсуждать план в доме старосты, подтрунивать друг над другом и обмениваться колкостями. И все будет по-прежнему. Просто Сайно... Это другое. Он первым поддержал решение аль-Хайтама занять пост великого мудреца. Даже не поддержал, а подтолкнул к этому, когда аль-Хайтам решительно отказался. Пообещал поддержку во всем (что не противоречит правилам Академии, конечно же), практически поклялся в верности, хотя генерал махаматра должен быть независимым. Лучше бы в любви признался, этого так не хватает прямо сейчас — совсем не дружеского плеча рядом. Просто почему-то выносить напряженную атмосферу резко становится сложнее.
Аль-Хайтама и раньше в Академии многие недолюбливали, но теперь прячут неприязнь за показательной вежливостью, и это только сильнее раздражает. Он предпочитает, когда люди показывают свое истинное отношение, так просто спокойнее и понятнее, от кого чего можно ожидать. И лучше бы ему в лицо говорили, когда сомневаются в решениях или распоряжениях, а не делали все совсем по-другому за спиной. Понятно, что многие хотят, чтобы он провалился на этом посту, ошибся и его можно было сместить, вот только непонятно кто хочет занять его место, учитывая, что оно не приносит никакого удовлетворения и материальных благ, зато наваливает проблем и ответственности с лихвой, . И Аль-Хайтам опять же предпочел бы, чтобы этот человек пришел к нему и прямо заявил о своих намерениях, может, если он достоин, аль-Хайтам бы уступил. Вот Сайно удивился бы.
Ладно, он бы ему голову оторвал.
Все-таки аль-Хайтам не так уж плохо и справлялся, по его мнению. Кавех сперва издевался над ним несколько дней, потом, кажется, осознал, что все это не шутка, и затаился: смотрел исподлобья, будто аль-Хайтам мог в любой момент обратиться в песчаного червя и сожрать его с потрохами. А ведь аль-Хайтам даже не тронул финансирование Кшахревара, хотя и пугал этим первые дни. Забавно было смотреть, как Кавех злился каждый раз, стоило об этом заговорить; взрывался, кипел, но внутри, не высказывая ничего вслух, хотя уж от него аль-Хайтам сдержанности даже не ожидал. Впрочем, оценив все, аль-Хайтам понял, что урезать бюджет не нужно, и даже обратился к Кавеху с предложением его увеличить.
— Что с тобой? Опять странных грибов обожрался? — спросил Кавех, скрестив руки на груди.
— Когда это я вообще ел странные грибы?
— Когда согласился стать великим мудрецом, иначе я не знаю, как тебе пришло в голову согласиться.
Аль-Хайтам тогда тяжело вздохнул и едва не закатил глаза, хотя в чем-то Кавех был прав.
Только дело не в грибах, а в Сайно. И если вещества из организма со временем выводятся, то чувства могут остаться навсегда.
Просто катастрофа.
Всего неделя прошла, аль-Хайтам провел много важных собраний, протоколы которых составлял даже не он — и это все еще непривычно, — принял ряд важных решений, разобрал записи и документы всех причастных к прошлым событиям, уничтожил те, что показались ему подозрительными. И все это, конечно, очень и очень важно, но не идет ни в какое сравнение с тем, что Сайно ему не ответил.
«Я и не ждал ответа», поправляет себя аль-Хайтам уже в который раз.
А потом он придумывает себе новую пытку: начинает думать, что Сайно не захочет отвечать и из-за этого их отношения испортятся.
— На тебе лица нет, что, уволили? — спрашивает Кавех, открывая дверь.
Аль-Хайтаму было очень лень доставать ключ, поэтому он предпочел стучать. Кавех на некоторое время остался без работы, поэтому трется в Академии чаще, чем следовало бы, но домой всегда возвращается первым. Просто аль-Хайтам засиживается на работе допоздна. Не то чтобы он не может позволить себе вернуться пораньше, просто дома еще сложнее пытаться не думать. Да и любит он Академию, когда она пустеет в конце рабочего дня, и одинокие шаги гулким эхо разносятся по всему коридору. И работать, когда никто не вламывается в кабинет с очередным очень важным вопросом, приятнее.
Но судя по накапливающейся очень быстро усталости, стоит с этим завязывать. Ну или хотя бы устроить себе пару выходных.
— И не мечтай, — вяло огрызается аль-Хайтам, проходя в дом.
— Если б я один об этом мечтал, — фыркает Кавех, скрываясь на кухне.
На столике у дивана стоит кружка с горячим, явно только недавно заваренным чаем. Кружка аль-Хайтама, поэтому он берет ее без зазрения совести. Пар, легкой дымкой вьющийся над кружкой, пахнет мятой и совсем немного яблоками. Аль-Хайтам осторожно отпивает и опускается на диван, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.
На следующее утро ему влетает за оставленную на том же самом столике кружку. Кавех возмущается так, будто эта грязная кружка испортила ему не то что день, а все светлое будущее перечеркнула.
— Я ее и не пачкал, — парирует аль-Хайтам, и Кавех давится вдохом.
Аль-Хайтама всегда восхищала его способность выдавать такое количество разных эмоций в секунду. Казалось, что он жил ими. Он мог пройти путь от ярости к радости за несколько секунд, от слез обиды до слез счастья — так же быстро. И он никогда этого не стеснялся: если веселился, то так, что окружающим становилось стыдно, если злился — то так, что окружающим становилось страшно. Каждую эмоцию, каждое чувство он выпускал наружу, проживал по полной. Притом аль-Хайтам знает, что Кавех может быть спокойным, может сосредоточиться и уйти в работу так глубоко, что отвлечь его смогла бы только грязная кружка, поставленная на его чертеж. Когда Кавех бился над какой-то сложной задачей, мог ходить задумчивым и рассеянным несколько дней к ряду, не замечая аль-Хайтама и не цепляясь к нему по поводу и без. Зато потом отыгрывался сполна. И если честно, аль-Хайтам даже не знает, какой Кавех ему нравится больше.
Раздражает, раздражает больше, поправляет он сам себя мысленно.
Насколько Кавех был в своих чувствах искренним, настолько же сам аль-Хайтам в своих чувствах путался и не любил в них признаваться.
Признался вон уже раз, и что из этого вышло? Ничего хорошего. Ничего плохого, конечно, тоже, но это пока.
Кавех вот точно признался бы красиво. И так, что промолчать в ответ не вышло бы. Он бы просто убил за это.
— Ты признавался кому-то в любви? — спрашивает аль-Хайтам. Можно было бы списать этот странный вопрос на то, что утро раннее, он еще не проснулся нормально и несет бред, но на самом деле он еще с вечера думал о том, что хочет спросить. Да и не в его характере не взвешивать то, что он говорит.
— Конечно. — Кавех смотрит на аль-Хайтама, сразу скрещивая руки. И почему он постоянно от него так закрывается? Неужели он действительно настолько ужасен? Поэтому Сайно промолчал?
— Кроме своего отражения в зеркале, — уточняет аль-Хайтам и ждет, что сейчас на него обрушится утренняя порция ярости, но Кавех кусает нижнюю губу и на полном серьезе говорит:
— Тогда нет.
Аль-Хайтам чуть не смеется, но успевает сдержаться. Уголки губ Кавеха дергаются, и он улыбается.
— А что такое? Признался кому-то, а она отказала?
Аль-Хайтам отмахивается, качает головой и прячет взгляд в кружке с чаем. Палится по полной, в общем.
— Он? — догадывается Кавех, и с каких только пор он стал таким проницательным?
— Нет, просто... мне никогда не признавались, интересно, как это, — находится он, и голос даже звучит твердо и привычно равнодушно.
— Я тебя люблю, — говорит Кавех с таким выражением лица, с которым обычно оттирают грязь с подошвы, но аль-Хайтам все равно давится воздухом и кашляет, пока тот продолжает: — Это просто слова, а чувства, если они настоящие, могут выражаться множеством разных способов, — замечает он мудро, и уходит собираться в Академию.
Аль-Хайтам медленно допивает чай и думает над его словами. Во-первых, его мозг цепляется за «если они настоящие», и он против воли думает: может, то, что он чувствует к Сайно, не любовь? Может, он просто нашел человека, которому доверяет, и перепутал эмоции? Во-вторых, он размышляет о «множестве разных способов». Быть может, Сайно его тоже любит, но выражал это не словами, а действиями? Как-то еще? Или, может, если проанализировать все хорошенько, то получится по прошлому общению понять, что Сайно чувствует к нему и стоит ли на что-то рассчитывать?
Он сказал, что если придется, то убьет его. Вряд ли можно это отнести к любви. С другой стороны, это издержки профессии, и он сказал бы так любому. С другой, он его поддерживал во всем. Но может просто потому, что с ним точно справится? Аль-Хайтаму даже захотелось с ним сразиться и доказать, что он сильнее. Надо бы возобновить заброшенные тренировки. Сайно выполняет все его поручения, но это тоже издержки профессии. Аль-Хайтам воскрешает в памяти все их разговоры, неловкие шутки, которыми Сайно пытался рассмешить всех, но понимал их только аль-Хайтам, жаль, смешнее они от этого не становились, но он хотя бы умудрялся не закатывать глаза, как это делал Тигнари. Вообще, в сдержанности и беспристрастности Сайно бы точно победил самого аль-Хайтама. Угораздило же влюбиться в такого неэмоционального человека.
Влюбиться, мысленно повторяет аль-Хайтам, будто пробует это слово на вкус. Приятно.
Он думает еще, перебирает все их встречи, даже те, что произошли до официального знакомства, когда они просто проходили мимо друг друга в Академии. Перебирает все случайные и неслучайные взгляды, диалоги, путается только больше. Быть может, было бы проще, если бы его память была не такой хорошей и большую часть он бы просто забыл и не мучил себя сейчас этим.
— Ты собираешься? — спрашивает Кавех, заглядывая на кухню.
Аль-Хайтам поднимается, кивая. У него будет еще много времени на то, чтобы загнать себя в ловушку собственными мыслями.
День 14
Аль-Хайтам думает, что скоро станет легче, невозможно ведь постоянно думать об одном и том же? Конечно, порой он так делает, думает очень долго над решением какой-то загадки, над расшифровкой текста, о раскрытии преступления, но это все другое, это работа и нормально, если она занимает все мысли продолжительное время. А вот думать о чем-то личном — совсем не нормально. Долго смотреть невидящим взглядом в книгу, прежде чем приступить уже к работе, — тоже не нормально. Что сподвигло его открыть тогда рот? Он пришел к тому, что стоит признаться, после долгих рассуждений, а теперь думает, что в них явно закралась какая-то логическая ошибка, которую поздно искать. Все станет понятно после того, как Сайно вернется, а сейчас бесполезно думать и гадать. Аль-Хайтам бесполезными делами не занимается.
Или занимается, потому что все-таки идет к Нахиде.
Нет, конечно, не для того, чтобы о чем-то рассказывать или спрашивать совета, просто решает проверить, все ли у нее хорошо. Она трудится намного больше, чем кто-нибудь в Академии, чем даже он сам, будто пытается восполнить все годы, проведенные в заточении.
— Тебя что-то беспокоит, — заявляет она уверенно после приветствия.
— Невежливо залезать в чью-то голову без разрешения, — говорит аль-Хайтам. Он не злится, но все равно неприятно, когда кто-то может просто так прочесть его мысли. Наверное, не стоило тогда сюда и приходить, но с логикой у него в последнее время не лады.
Нахида качает головой и улыбается.
— У тебя все на лице написано, нет нужды проникать в твои мысли.
— Просто много работы, — говорит аль-Хайтам.
— И ты все равно нашел время, чтобы меня проведать? Я это очень ценю.
Услышь это аль-Хайтам от Кавеха или от большинства других людей, он бы решил, что это сарказм, завуалированная издевка, но в голосе Нахиды столько теплоты, что у него и мысли не возникает сомневаться в ее искренности.
— Но если тебя все-таки что-то беспокоит, ты всегда можешь мне рассказать.
Нахида заботится о многих, по сути, обо всех жителях, нет у аль-Хайтама права занимать ее голову своими личными заботами, у нее есть дела поважнее. У них обоих есть.
Вот только он против воли думает: если Нахиде правда дорог каждый житель, как она вообще это выдерживает? Аль-Хайтам думает об одном человеке и совсем недолго, а уже чувствует, будто сходит с ума. В этом и заключается сила Архонтов? Способность следить, заботиться, помогать множеству людей на протяжении сотен лет и при этом не сходить с ума? Наверное, что-то мелькает на его лице, что не ускользает от взгляда Нахиды, но она ничего не спрашивает, продолжает улыбаться и смотрит внимательно.
А потом предлагает чай, и атмосфера становится легче. Быть может, для этого аль-Хайтам и пришел: просто немного отвлечься от желания разбить голову об стену, лишь бы вытряхнуть эти мысли. Никогда бы не подумал, что у него в принципе возникнет такое желание. И кто в этом виноват? Сайно.
Он не вспоминал о нем аж минут десять, аль-Хайтам хвалит себя и отмечает мысленно новый рекорд. Теперь нужно его побить.
Они ни о чем таком не говорят, обсуждают последние новости и что происходит в Академии. Нахида соглашается, что нужно пока соблюдать крайнюю осторожность, потому что последователи Азара могли просто затаиться, чтобы ударить внезапно. Да и кто знает, какие еще мысли могут прийти ученым, что еще они захотят создать или уничтожить. За всем уследить невозможно, особенно когда голова забита не тем, чем следует.
Ну вот опять.
Должно же его отпустить в конце концов?
Он собирается уходить, когда Нахида неожиданно говорит:
— Если не сказать о том, что беспокоит, люди об этом не узнают и не смогут помочь.
Аль-Хайтам оборачивается и непонимающе смотрит на нее. Он уже сказал, ничего хорошего из этого не вышло.
— И если не задать вопрос, — добавляет Нахида, все так же участливо улыбаясь, — не получишь на него ответ.
«В этом проблема?» — гадает аль-Хайтам, шагая по широким коридорам Академии в сторону своего кабинета. Он не задал Сайно вопрос, и поэтому тот промолчал? Но «я тебя люблю, а ты меня?» даже в мыслях звучит так глупо, что аль-Хайтам кривится.
Пока Сайно нет, надо хорошенько продумать, что сказать ему при встрече и не сделать все еще хуже. В том, что все плохо, аль-Хайтам даже не сомневался.
День 30
Аль-Хайтам приходит домой и валится лицом в подушку на диване, что стоит в гостиной. Слышит шаги Кавеха, судя по направлению звука, он проходит из своей комнаты в кухню, а потом шаги приближаются. По голове прилетает легкий подзатыльник — и обычно Кавех его так не приветствует, — на стол с легким стуком опускается что-то.
— Тебе нужно отдохнуть. — Кавех тычет его в бок кулаком.
— А тебе нужно научиться проявлять заботу нормально, — глухо ворчит аль-Хайтам, отрывает себя от подушки и садится. Кавех плюхается рядом.
— Кто сказал, что я забочусь о тебе? — говорит он, закинув ногу на ногу, а руку — на спинку дивана.
Аль-Хайтам переводит взгляд с него на стол. На нем стоит кружка с чаем. Аль-Хайтам не отказался бы чего-нибудь поесть, но просить готовить Кавеха чревато — можно остаться без дома. Он уже раз пережил незабываемое событие под названием «Кавех разносит кухню под видом готовки ужина» и больше не хочет.
— А на что это похоже? — Аль-Хайтам кивает на кружку.
— Я забочусь о себе, — гордо отвечает Кавех и добавляет: — Если с тобой что-то случится, мне придется искать новое жилье.
— И нового человека, который будет за все это платить, — отмечает аль-Хайтам.
— Именно! — соглашается Кавех и для пущей убедительности тычет в аль-Хайтама пальцем.
Тот ловит его руку за запястье и, встав с дивана, тянет за собой, под удивленный возглас.
— Пойдем где-нибудь поужинаем, — объясняет аль-Хайтам, хотя это не объясняет вообще ничего.
У них не такие уж близкие отношения, чтобы ходить куда-то вместе, они даже не друзья, как аль-Хайтам говорит всем, кто спрашивает, что между ними происходит. В голову приходит неожиданная мысль: они живут вместе, да, препираются и ссорятся, но все еще живут вместе, аль-Хайтам направо и налево рассказывает, что они не друзья, а люди что вообще думают? В каких они отношениях? Это осознание такое внезапное, что стоит переступить порог дома и оказаться на улице, аль-Хайтам слишком поспешно отдергивает свою руку, а Кавех, не замечая или игнорируя желание держаться на расстоянии, подхватывает его под локоть, перехватывает инициативу, и вот уже аль-Хайтам идет послушно за ним.
— Ты платишь, — говорит Кавех, и кто бы сомневался. Конечно, аль-Хайтам платит, кто же еще.
Против ожиданий, Кавех тянет его не в сторону кафе или таверны, а в сторону Большого базара.
Там первым делом Кавех подводит их к доске объявлений и изучает афишу театра Зубаир, но, видимо, не находит ничего интересного и тащит аль-Хайтама дальше. Как собачку на поводке, ей-богу.
На базаре в это время оживленно: разговоры жителей города мешаются с громкими голосами торговцев, которые всеми силами пытаются выделиться и привлечь внимание к своим товарам. В нос ударяет тяжелый после летней жары воздух, пропитанный пряностями. Хоть у Большого базара и нет крыши, ее роль выполняют толстые искривленные стволы деревьев и плотно переплетенные густые кроны деревьев, ветер не проникает, и здесь бывает душно. Спина покрывается липким потом, и аль-Хайтам думает: как там Сайно? В пустыне, должно быть, уже прохладно. Аль-Хайтам помнит, как впервые удивился, насколько падает температура после заката солнца. Он почему-то считал, что адски жаркий день в пустыне переходит в душную ночь, но все оказалось совсем не так, и пекло сменилось не то что прохладой, а неожиданным холодом. Это было очень давно, он был еще ребенком, когда впервые оказался в пустыне с родителями, но до сих пор помнит свое искреннее удивление и снисходительные смешки отца. Интересно, его еще когда-то что-то поражало настолько сильно? Если бы Сайно ответил на признание признанием, аль-Хайтам, скорее всего, удивился бы еще сильнее.
Опять Сайно. Вот уж точно, человеческий мозг способен на чудеса: даже детские воспоминания свел к Сайно. В принципе, логично, раз воспоминания эти о пустыне, а Сайно и пустыня — связка, что существует в голове не только аль-Хайтама, но и многих других людей.
Кто-то неожиданно сильно толкает его в плечо, открывает рот, чтобы разразиться злобной тирадой, но поднимает взгляд на аль-Хайтама, и вся спесь стекает, меняется на неразборчивые извинения, а аль-Хайтам даже не узнает лицо этого мужчины.
Кавех тихо смеется.
— Есть все-таки что-то приятное в твоем новом положении.
Пугать людей аль-Хайтам мог и на прошлой должности. Не так, как пугал их Сайно, но все-таки.
Сайно, Сайно, Сайно — в каждой мысли он, и это уже злит.
— Нет лучшего лекарства от печали, чем мясо и вино! — кричит Шевирм — один из торговцев, — и аль-Хайтам даже готов с ним согласиться, хотя вино и не очень любит, пьет довольно редко. Видимо, сегодня такой день, потому что Кавех тянет именно к его лотку. Придирчиво читает этикетки, будто на базаре можно найти что-то особенное, привезенное из других мест. Аль-Хайтам как-то читал про вино из Мондштада, но никогда не видел его в Сумеру. Наверное, просто плохо искал, но вряд ли оно будет у Шевирма. Насколько аль-Хайтам знает, тот делает вино сам и не пытается маскировать его под продукцию других регионов Тейвата. Быть может, потому что многие матры вино любят, а обманы — не терпят.
Интересно, как Сайно относится к вину?
Аль-Хайтам чуть не стонет и трет уставшие глаза, когда Кавех пихает его в бок и протягивает раскрытую ладонь. Конечно, касса же он. Аль-Хайтам даже не спорит, не спрашивая цену, кладет в его руку горсть монет и равнодушно смотрит, как остаток Кавех прячет в свой карман, а бутылку сует аль-Хайтаму. Тот не возражает, просто нет на это сил, Он устает от базара очень быстро: не любит шум и толпы толкающихся людей, ему больше по нраву тишина и просторные помещения библиотеки, воздух, пропитанный пылью, запах старых книг, а не пряностей. Кавех же чувствует себя здесь в своей тарелке: болтает с продавцами, осматривает с искренним любопытством ковры, ради развлечения торгуется за вещи, которые не собирается покупать. Останавливается у Джута и покупает две порции бирьяни — самого дорогого блюда, что продается на базаре. Аль-Хайтам не уверен, что денег, которые он дал, хватит, но Кавех больше не просит, только сует ему пакет и говорит:
— Поедим дома.
Осталось свечи купить, и прям романтический ужин получится. Интересно, Сайно бы такое понравилось? Кавех говорит, что аль-Хайтам в романтику не умеет вообще, но ради Сайно он даже попробовал бы.
Если подумать, он Сайно еще так плохо знает, а уже влюбился. Так это работает? Влюбляешься в какие-то черты человека, сходишься с ним, узнаешь получше, разочаровываешь и расходишься? Так может, лучше и не начинать ничего и продолжать любить созданный воображением образ издалека? Учитывая, что Сайно пропал в пустыне, ничего другого и не остается.
Дома Кавех очень быстро накрывает на стол — просто вытаскивает еду и приносит приборы — и разливает вино по стаканам. Аль-Хайтам отрицательно качает головой, когда один из них Кавех протягивает ему.
— Ты же знаешь, что я не пью без повода.
— Знаю. А еще я знаю, что тебе надо.
— С каких пор ты такой внимательный?
— Всегда таким был, — фыркает Кавех, насильно впихивая в руку стакан.
Аль-Хайтам сдается очень быстро и все-таки отпивает. Ему нравится. И наверное, если сейчас его голову немного затуманит, не случится ничего плохого.
Ничего хорошего, правда, не происходит тоже.
День 50
Ему начинают сниться сны.
Конечно, теперь это в Сумеру не редкость, но он все еще не может привыкнуть к тому, что эти яркие картинки, возникающие в подсознании, нереальны.
И слава архонтам, это не суровая действительность. Во всяком случае пока.
Потому что во всех его снах Сайно умирает.
Вообще, аль-Хайтам сны любил. Видел их довольно редко, но каждый раз радовался. Сюжеты прочитанных книг сливались с привычной жизнью в фантастические сюжеты, давая возможность пережить невероятные приключения без угрозы жизни и даже не выходя из дома. Иногда во сне он находил ответы на давно мучавшие его вопросы.
Но теперь ему это не нравится.
Во снах больше нет чего-то нереального, что точно бы отличало их от действительности, и это пугает. Аль-Хайтам просыпается с бешено бьющимся сердцем и слишком ярким ощущением тяжести в руках, на которых мгновение назад умер Сайно, и первое время не может даже осознать, что все происходит не взаправду.
И это совсем ненормально.
Он настолько много о нем думает? Настолько сильно переживает? Сайно и раньше проводил много времени в пустыне, аль-Хайтам, правда, не помнит, пропадал ли он на полтора месяца, но наверняка такое было. Приходится уговаривать себя, напоминать, что Сайно сильный, он может справиться с чем угодно, а вот сам аль-Хайтам, видимо, нет.
Ему не нравится плохо спать, не нравится переживать, столько разных чувств испытывать — не нравится тоже.
Он встает с кровати — за окном еще глубокая ночь — и идет попить воды. Кажется, заснуть больше не получится.
— Снова не спится? — говорит хриплым от сна голосом Кавех, выглядывая из своей комнаты.
Аль-Хайтам вел себя очень тихо, но тот все равно проснулся.
— Не твое дело, — на автомате огрызается аль-Хайтам и не понимает,: зачем он так? Почему его так раздражает простой вопрос?
— Мое, раз мне ты спать мешаешь тоже. — Кавех скрещивает руки на груди и прислоняется боком к косяку. На нем длинный распахнутый халат, весь в ярких разноцветных узорах, волосы взъерошены, глаза, кажется, открываются с трудом, но он все равно следит за аль-Хайтамом, пока тот пьет, возвращается к себе в комнату и закрывает дверь, скрываясь на ней от пристального внимания.
Дверь Кавеха с легким скрипом закрывается тоже.
Аль-Хайтам смотрит в потолок и гадает, почему эти сны — такие реальные? Он в них испытывает такую мучительную боль, с которой в реальности вряд ли смог бы справиться. С физической все просто, но что делать, если болит то, чего не видно?
Чертов Сайно, раздраженно думает аль-Хайтам, все из-за него.
«Ты сам его туда отправил», — мысленно спорит сам собой, все ярче чувствуя, что сходит с ума. А вот от чего: любви, ненависти, раздражения, беспокойства — уже не знает.
Он все чаще предпочитает просто спрятаться где-нибудь в Академии, чтобы его никто не нашел. Благо, таких мест там очень и очень много — аль-Хайтам использует их все, практически не появляясь в своем кабинете. Обязанности великого мудреца его и раньше не очень радовали, теперь попросту вызывают глухое раздражение: остальные мудрецы могут справиться и без него, а вот Сайно, пусть и во сне, не смог.
Конечно, это не может стать реальностью, конечно, это просто игра воображения, конечно, это просто отражение того, что занимает все его мысли, конечно, он не может контролировать сны — он все это узнал из отрывочных сведений из книг, привезенных из других мест, из того, что рассказывала Нахида и Путешественник.
Очень мало информации. Слишком мало. Быть может, начать исследование? Вдруг это поможет понять, почему кровь во сне кажется настолько настоящей, что даже после пробуждения в носу стоит ее запах, а рукам — липко. Почему смерть Сайно кажется такой реальной, что аль-Хайтам всем телом чувствует его предсмертные судороги и то, как медленно его сердце останавливается. Сайно во сне ничего не говорит — даже там молчит, — обычно аль-Хайтам застает его уже смертельно раненного, когда ничего нельзя сделать. Если бы им пришлось вместе драться, они смогли бы победить всех — это не простое бахвальство, просто их стихии многократно усиливают друг друга, а их умения позволили бы не совершать на поле боя опрометчивых поступков и тщательно просчитывать план.
Ну, аль-Хайтам точно бы все просчитывал, а Сайно умеет выполнять приказы.
Идеальная вышла бы команда, они это уже доказали.
Нужно было пойти с ним, неожиданно думает аль-Хайтам и тут же понимает: нет, не нужно.
Его место здесь, а место Сайно... Возможно, оно в пустыне и делать ему в Сумеру больше нечего.
День 70
В Пардис Дхяй аль-Хайтам приходит после обеда. По-хорошему он еще должен был быть в Академии, но максимум, на что он смог сам себя уговорить, — не приходить сюда с самого утра, а сперва все-таки выполнить свои обязанности. Хоть какую-то их часть.
Внутри никого нет. А ведь аль-Хайтам был уверен, что обязательно найдет тут Тигнари. Хотя откуда идет эта уверенность, объяснить бы не смог. Все-таки у Тигнари много обязанностей в других местах, в Академии он не работает, хоть и поддерживает связь.
Аль-Хайтам наворачивает пятый круг, рассматривая цветы и борясь с желанием что-то понюхать или потрогать — все-таки делать это опасно, вдруг тут растут какие-то ценные экземпляры и он им навредит, — когда Тигнари все-таки появляется.
— Я ждал тебя, — тихо улыбается он.
Видимо, как аль-Хайтам был уверен, что найдет его тут, так и Тигнари был уверен, что тот когда-нибудь придет. И снова — откуда идет эта уверенность, не совсем понятно.
Наверное, это логично, что спрашивать про Сайно стоит у его друга. Правда, не совсем логично, что аль-Хайтам вообще пришел о нем спрашивать.
Сайно как-то говорил, что проницательность Тигнари его порой пугает. Еще говорил, что ему он может доверять. Аль-Хайтам Тигнари знал не очень хорошо, мало общался, все его знания строились только на том, что рассказывал Сайно. Но сейчас Тигнари стоит, смотрит на него и ничего не делает, не говорит, а аль-Хайтам чувствовует от него какую-то спокойную энергию, чувствовует, что с ним можно поговорить. Сайно не стал бы обманывать.
— Хочешь спросить о Сайно?
О его проницательности, видимо, тоже не врали.
Аль-Хатам только кивает, отводя взгляд и протягивая руку к какому-то цветку, название которого не помнит.
— Не стоит его трогать.
Аль-Хайтам и не собирался, просто хотел сделать хоть что-то, но руку убирает, все еще не поднимая взгляд на Тигнари.
— Прогуляемся? — предлагает Тигнари.
Аль-Хайтам снова кивает.
Вряд ли, конечно, он получит ответы на свои вопросы, если не откроет рот, но шагать в ногу с Тигнари и молчать так хорошо и неожиданно уютно. Аль-Хайтам все лучше понимает, почему Сайно проводит с ним столько времени, почему так неожиданно тепло отзывался. Рядом с ним спокойно. Хотя аль-Хайтам, из тех же рассказов, знал, что Тигнари может быть таким строгим и беспощадным, что даже Сайно говорил об этом с необычным почтением, если не восхищением.
Интересно, о нем самом Сайно рассказывает так же? Он вообще о нем говорит?
Спросить об этом слишком неловко. Быть может, он спросит об этом Сайно, когда тот вернется.
Если тот вернется.
— Сайно вернется, — говорит Тигнари, и аль-Хайтаму хочется попросить его перестать читать мысли, хотя он и знает, что этим умением обладает только Нахида. — У тебя все на лице написано, — улыбается Тигнари.
Он шагает по лесу уверенно, периодически сворачивая на едва заметные тропинки. Аль-Хайтам молча следует за ним, полностью доверяясь, даже не спрашивая, куда они идут.
— Почему ты так в этом уверен? — уточняет аль-Хайтам через несколько долгих минут.
Тигнари, будто бы забыл, о чем говорил, смотрит немного удивленно, а потом спрашивает:
— А почему бы ему не вернуться?
— Он любит пустыню. Он там провел большую часть своей жизни. Возможно, ему там нравится больше, — аль-Хайтам высказывает почти все свои опасения разом.
— В Сумеру осталось кое-то важное, — мягко говорит Тигнари.
Что это — аль-Хатам уточнять не пробует. Просто опасается узнать что-то, что его может расстроить, разочаровать, или что-то, что лучше бы спрашивать у самого Сайно. Все-таки аль-Хайтам предпочитал получать информацию из первых уст и сам бы расстроился, если бы кто-то спрашивал про него у Кавеха, например. Как минимум потому, что тот ничего хорошего и не сказал бы. Здесь, конечно, другая ситуация, но все-таки — лучше пусть Сайно сам расскажет, что у него тут такого ценного, что он возвращается из своей любимой пустыни. Будет оно заставлять его возвращатсья всегда? До конца жизни? Или он сможет забрать это с собой?
Аль-Хайтам чувствует, как снова уплывает куда-то не туда в своих мыслях. Ему это не нравится. Он привык мыслить четко, логично, раскладывая все по полочкам, но когда дело касается Сайно — особенно если дело касается Сайно, — ум затуманивается и умение рационально думать позорно бежит с поля боя с чувствами и мыслями, которые он вызывает.
Хорошо бы это закончилось. Хорошо бы Сайно вернулся и это все прекратилось.
Быть может, Сайно вернется и откажет ему, да, но разочарование, быть может, даже боль лучше, чем состояние постоянной неопределенности.
— Пришли, — говорит Тигнари, и аль-Хайтам видит перед собой небольшую хижину.
— Твой дом? — спрашивает он, осматриваясь.
— Большую часть времени.
Тигнари разжигает костер, ставит на огонь котелок с водой, достает из хижины пакетики с травами и кидает то из одного, то из другого щепотку.
— Мята для спокойствия, — поясняет он, — немного розы для аромата, ягод — для сладости и сушеных яблок просто потому, что я их люблю.
— Зачем ты все это говоришь? — не выдерживает аль-Хайтам.
— Чтобы ты не думал, что я пытаюсь тебя отравить.
— А ты можешь?
— Растения могут все. — Тигнари убирает мешочки и ждет, пока вода закипит.
Аль-Хайтам расспросил бы поподробнее, быть может, Тигнари смог бы рассказать то, что в книгах не вычитать — он даже уверен, что знания Тигнари намного шире, — но пришел сюда не за этим.
Правда, зачем, аль-Хайтам тоже не очень понимает.
Он принимает кружку, над которой вьется легкий пар, и устраивается прямо на ярко-зеленой траве. Тигнари садится рядом.
Первым делом чувствуется аромат мяты — его ничем нельзя перебить, — вкус ягод и яблок мешается, раскрываясь на языке приятной сладостью, а от розы остается легкое, необычное послевкусие.
— Вкусно, — искренне говорит аль-Хайтам.
— Сайно тоже нравится.
Аль-Хайтам не знал, но запоминает. Так подумать, он много всего мог бы узнать от Тигнари: что еще любит Сайно? часто тут бывает? чем они занимаются? как он любит проводить свободное время? какие книги любит? читает ли вообще? (если нет, аль-Хайтам будет разочарован, но не разлюбит все равно) — но лучше все это выяснять постепенно и да, у самого Сайно. Так будет честно.
И пусть то, что он пропал так надолго, вообще не честно, аль-Хайтам не будет отвечать тем же.
— Сайно часто так пропадает? — не выдерживает он.
Ради этого вопроса он и пришел в конце концов.
Тигнари смотрит на него будто бы немного с сочувствием.
— Пропадает часто, у него много работы в пустыне — в ней легко затеряться, и этим пользуются. Так надолго — нет, не часто, — признает он, и у аль-Хайтама беспокойством давит грудную клетку.
— Ты за него не переживаешь?
Тигнари задумывается и медленно пьет.
— Переживаю. Он вообще не щадит себя, порой слишком самоуверен, поэтому взваливает на свои плечи слишком многое, столько, сколько обычный человек не выдержал бы. Но он не обычный человек.
— Но даже он может погибнуть.
— Да. — Тигнари кивает, и аль-Хайтаму хочется его встряхнуть, попросить поспорить, заставить сказать: «Нет, Сайно умереть не может, ты что».
Он ничего этого не делает, только пьет слишком быстро, обжигая небо и язык.
— Но я верю, что этого не произошло. Не в этот раз, — добавляет Тигнари.
Он не может знать наверняка, но аль-Хайтаму все равно становится необъяснимо легче. Рядом с Тигнари в принципе почему-то легче.
Шелест листьев успокаивает, тепло растекается по телу, аль-Хайтам чувствует, как тяжелеют веки и даже начинает сомневаться, все ли ингредиенты Тигнари перечислил? Не подмешал ли чего? Но решает, что все это мята и усталость. В конце концов, он давно уже плохо спит.
— Сайно обещал вернуться, а он всегда держит обещания, — говорит Тигнари и с улыбкой смотрит на аль-Хайтама. — А если он ранен или что-то еще произошло, обещаю, что поставлю его на ноги.
В голове аль-Хайтама всплывает тысяча и одно «но», множество причин, почему это обещание может стать невыполнимым, но он отметает их все и просто верит. Тигнари ведь и правда уже ставил Сайно — и не только его — на ноги. И если он так в себе уверен, какое у аль-Хайтама есть право в нем сомневаться?
Домой он возвращается очень поздно, когда лес освещается только светлячками. Можно было бы воспользоваться телепортом и сэкономить кучу времени, но аль-Хайтаму нравится ступать по знакомым тропинкам, чувствуя, как мягко под ногами пружинит земля. Нравится вдыхать полной грудью влажный, свежий воздух, и шорохи лесные нравятся тоже. Душу греет «приходи в любое время», сказанное Тигнари, и аль-Хайтаму впервые за долгое время легко и свободно.
Сайно вернется обязательно, а все остальное уже не важно, думает он.
Впервые за последние дни спит спокойно и без снов.
День 90
А потом беспокойство накатывает с новой силой.
Потому что проходит три месяца. Потому что от Сайно нет ни одной весточки. Потому что все это уже почти невыносимо.
Потому что аль-Хайтам почти готов броситься в пустыню его искать, хотя понимает, что это дурацкая затея.
Никто в Сумеру не знает пустыню лучше Сайно, он может спрятаться там так, что умение аль-Хайтама бесследно затеряться в Академии, покажется детской игрой. Быть может, Сайно как раз и смог бы его найти, если бы захотел, но насколько бы аль-Хайтам ни был уверен в себе, тут он сомневается в своем успехе.
Еще и Кавех подливал масла в огонь.
— Что ты ему сказал, что он решил сбежать в пустыню? — спросил он как-то полушутя, а аль-Хайтам замер, не дыша, только книгу сжал так, что заскрипел корешок. — Архонты, ты и правда что-то сказал, — ахнул Кавех и подпер щеку ладонью, устроив локоть на столе.
Они сидели в библиотеке, точнее, аль-Хайтам сидел в библиотеке, а Кавех, видимо, пришел его подоставать. Он вообще в последнее время постоянно терся где-то на периферии зрения. С чего вдруг у его появилось так много дел в Академии, аль-Хайтам не знал и спрашивать не спешил — ему было все равно.
Его волновал только один вопрос.
— Что тебе от меня нужно? — спросил он, не поднимая взгляда от страницы, хотя буквы плыли и он перестал воспринимать что-то еще несколько мгновений назад.
— Так вот почему... — Кавех оборвал сам себя и придвинулся ближе, прошептал заговорщицки почти в самое ухо: — У вас любовь? — Аль-Хайтам вздрогнул всем телом, на нем не было наушников, и дыхание Кавеха пощектопало кожу. — Признавайся, — рассмеялся Кавех и легонько ударил кулаком в плечо. — Вы встречаетесь тайно, и теперь ты с ума сходишь, потому что скучаешь?
Аль-Хайтам отмахнулся. Не любовь у них, а неудачное признание и побег — расскажи он такое, Кавех всю жизнь над ним потешаться будет.
— Или тебя отвергли? — тот продолжал строить предположения.
Аль-Хайтам продолжал игнорировать и показательно перевернул страницу, хотя что было на прошлой — так и не усвоил.
— Или вы поссорились и Сайно ушел остыть? Хотя в пустыне так жарко, что остыть вряд ли получится...
От Кавеха сложно избавиться, сложно его заткнуть или заставить уважать чужие границы. Аль-Хайтаму хотелось встать и уйти, но и это не помогло бы: они вместе живут. Единственный способ пережить это — подождать, пока Кавех потеряет интерес. Хорошо бы ему найти работу какую-то и погрузиться в нее с головой, но как назло именно этого не происходило.
Аль-Хайтам даже как-то спросил, что за дела его держат в Академии, но Кавех таинственно промолчал, скрываясь в коридоре.
Тот же вопрос можно было задать Тигнари. Понятно, что он все еще читает лекции, но не так часто, да и лекторий находится совсем в другой стороне, а не там, где аль-Хайтам его постоянно видел.
И когда он, погруженный в свои мысли, случайно уронил в библиотеке лестницу вкупе с несколькими книгами, именно Тигнари оказался рядом первым, проверяя, все ли в порядке, не ушибся ли кто и выясняя, что вообще произошло. Аль-Хайтаму даже стало неловко от такой заботы, но Тигнари отмахнулся и спросил, а для чего еще нужны друзья? Аль-Хатам чуть было не спросил, с каких пор они друзья, но вовремя прикусил язык.
Он уже договорился до того, что Сайно сбежал из Сумеру, не хотелось бы, чтобы лес Авидья потерял Тигнари. Вот Кавеха не жалко, вот бы он куда-нибудь сбежал, но вместо этого он приперся в кабинет аль-Хайтама после того, как тот навел порядок в библиотеке и убедился, что книги не пострадали. Мало того, что приперся, еще и о делах расспрашивать начал, будто ему было до этого какое-то дело.
Все годы, что аль-Хайтам его знал, был уверен в одном: Кавеха волнует только он сам. Теперь же казалось, что Кавех волнуется за него, и это было настолько необычно, настолько не вписывалось в привычную картину мира, что аль-Хайтам отказывался в это верить, хотя по логике вещей ничего другого и не могло быть: они вместе ходили домой, вместе ужинали, иногда даже не за счет аль-Хайтама, Кавех тоже вставал ночью, когда аль-Хайтаму не спалось, и даже заваривал ему чай. А однажды вообще вломился к нему в комнату и разбудил.
— Что тебе надо? — хриплым ото сна голосом спросил тогда аль-Хатам, не помня, что ему снилось, но чувствуя влагу на лице и бешено бьющееся сердце.
— Ты кричал, — сказал Кавех и бесцеремонно пнул его ногой, заставляя подвинуться и залезая на кровать.
— Ты что делаешь? — Аль-Хайтам непонимающе смотрел на него.
— Так мне не придется бегать по холодным коридорам, чтобы убедиться, что на тебя никто не напал. — Кавех залез на кровать, забрал себе половину одеяла и самую удобную подушку и сразу засопел. Аль-Хайтам постарался заснуть тоже — до утра было еще долго. И когда его дыхание успокоилось и он начал проваливаться в сон, почувствовал, как Кавех сжимает пальцы на его запястье, но решил, что это ему просто приснилось.
В первое мгновение утром он даже не сразу вспомнил, почему Кавех спит в его кровати, а когда вспомнил, растолкал и выгнал из комнаты. Кавех только рассмеялся и со словами: «Не переживай, Сайно не расскажу» — скрылся у себя.
Чтобы Сайно что-то рассказать, нужно, чтобы он вернулся, а этого никак не происходит.
Аль-Хайтам уже не меньше тысячи раз пожалел обо всем: и о том, что отправил его на задание, и о том, что признался, и о том, что вообще в него влюбился, и даже о том, что они в принципе познакомились. Еще немного, и он начнет жалеть о том, что родился.
Он даже не подозревал, что мысли о другом человеке могут выматывать так сильно, сильнее, чем что-либо другое.
Он должен найти Сайно и сказать, что просто пошутил. Убедиться, что все с ним хорошо, и сказать, что ему не обязательно скрываться, он может вернуться в Сумеру, если хочет, конечно, аль-Хайтам его не побеспокоит.
День 105
Аль-Хайтам рассматривает разложенную на столе карту пустыни с намеченным на ней маршрутом. Все места, о которых когда-либо упоминал Сайно, обведены кругами. Места, где они бывали вдвоем и которые относились к последнему заданию, помечены восклицательным знаком. Места, где он потенциально мог быть, — крестиками.
— Ты можешь поискать его еще в одном месте, — задумчиво говорит Кавех, и это странно, потому последние дни он говорил только о том, что это очень плохая затея.
— Где? — Аль-Хайтам уже настолько привык, то есть попросту смирился, с тем, что Кавех постоянно где-то рядом, что даже не пытается его выгнать.
Кавех шуршит бумагой, раскладывает еще одну карту поверх карты пустыни и тыкает пальцем в надпись «Сумеру».
— Тут, — говорит он и ведет дальше, до леса Авидья. — И тут. Сиди на месте, куда ты собрался?
Аль-Хайтам раздраженно поджимает губы и скрещивает руки на груди. А ведь на мгновение и правда подумал, что Кавех решил помочь.
— Как ты вообще собираешься его искать?
— Расспрошу людей.
— Ты правда думаешь, что расспрашивать кого-либо про генерала махаматру — это хорошая идея?
Нет, ужасная идея, отвратительная. Сайно всегда старался действовать осторожно, к тому же, очень быстро поползут слухи о том, что генерал пропал, а значит, Академия без защиты и вообще разваливается.
— Буду сам искать, — исправляется аль-Хайтам.
Кавех заливисто смеется.
— Как? Будешь бегать по пустыне и вынюхивать след? Тигнари с собой возьми.
— Куда? — спрашивает вошедший в кабинет Тигнари.
Не кабинет мудреца, а проходной двор.
— Никуда, — отмахивается аль-Хайтам.
— Он собрался в пустыню искать Сайно, — сдает его Кавех.
— Это очень плохая идея, — ожидаемо говорит Тигнари и подходит ближе, склоняется над картой. изучая ее. — Ого, как ты все продумал. Но это все равно очень плохая идея. Найти Сайно, если он сам того не хочет, практически невозможно, поверь мне. Когда он не хотел пить лекарства, прятался в лесу так хорошо, что даже мы с рейнджерами не могли его найти, а ведь он был ранен и с лихорадкой. В итоге только голод заставлял его возвращаться, а если бы я не забрал у него копье, то и едой не выманил бы.
То, что Тигнари умудрялся забирать у Сайно оружие, та еще новость. Это насколько же они друг другу доверяют.
— Так что подожди его. Он обязательно вернется, — мягко продолжает Тигнари, и аль-Хайтам чувствует его руку на плече — твердую, — и понимает, что они, конечно, правы, и его действия уже похожи на какую-то истерику, у него есть и другие дела, кроме как думать о Сайно и совершать глупости, только вот как выкинуть это из головы? Быть может, у Нахиды есть на это ответ?
— Хорошо. — Аль-Хайтам сдается и кивает головой в подтверждение своих слов. — Еще неделю. Я подожду еще неделю.
Он смотрит по очереди на Кавеха и Тигнари, замечает, как те переглядываются, будто разговаривают без слов, и ему это все ой как не нравится.
— Если он не вернется, обещаю, я помогу тебе его найти, — добавляет Тигнари. — Не думай, что я не переживаю.
«Ты должен был успокоить, а не напугать сильнее», — хочется сказать аль-Хайтаму, но он только кивает.
— Я тоже с вами, а то засиделся в Сумеру, — тянет Кавех, и аль-Хайтам смотрит на него удивленно.
Архитектор, книжный червь и плод любви людей и пустынных собак, который жару пустыни не переносит вообще — отличная команда по спасению генерала махаматры от чего бы то ни было. Команда мечты практически.
Вот только, кажется, у аль-Хайтама нет выбора. Кажется, он совсем и не против.
Неделя. Он обещает подождать еще неделю. И решает потратить каждый из этих дней на то, чтобы хорошо подготовиться.
Карту пустыни он со стола не убирает.
День 107
За этой картой он и застает Сайно.
Сайно сидит в его кабинете и смотрит карту пустыни.
Аль-Хайтам замирает в дверях и ждет, пока видение исчезнет. Галлюцинациями он еще не страдал. Пусть кошмары так и не прекратились, они никогда не перетекали в реальный мир: Сайно не чудился ему за каждым углом, не слышался его голос или мягкие шаги, уж точно он не сидел за его столом в его кресле и не склонялся над картой.
Аль-Хайтам трет глаза и думает, что это всего его доконало.
Видение поднимает голову и приветствует кивком.
Аль-Хайтам оглядывается, закрывает за собой дверь — если он будет разговаривать сам с собой, лучше чтобы этого никто не видел и не слышал, — и проходит к столу.
— Привет, — говорит Сайно и добавляет: — Я вернулся.
Аль-Хайтаму хочется подлететь к нему, схватить за руку, обнять, почувствовать — убедиться — что он реально здесь.
Ничего этого он, конечно же, не делает. Все еще ждет, что видение исчезнет, растворится, оставив после себя опустошающее ничего.
Насколько же сильно он сходил с ума все это время.
— Неплохой маршрут, правда, ты забыл несколько мест, — замечает Сайно и встает с его места, пересаживаясь на стул для посетителей. — Так и будешь стоять?
Аль-Хайтам падает в кресло и чувствует тепло.
Сайно и правда здесь.
Он смотрит на карту — на ней еще несколько пометок, сделанных чужой рукой.
— Это места, где я бываю чаще всего, — поясняет Сайно.
Аль-Хайтам их тщательно запоминает: если Сайно снова пропадет, у него будет больше шансов его найти.
Но сейчас это неважно, потому что он здесь. На самом деле здесь.
Облегчение и страх смешиваются во что-то непонятное, давят изнутри. Аль-Хайтам накрывает лицо ладонями и трет глаза, пока Сайно коротко рассказывает о проделанной работе. Он потом напишет полный отчет, и аль-Хайтам его внимательно изучит, но сейчас он с трудом воспринимает, что тот говорит, сердце бьется гулко, кровь шумит в ушах, пальцы покалывает от желания прикоснуться, внутри все сжимается от нахлынувших чувств — все это не помогает сосредоточиться.
— ...руины пока охраняют матры, думаю, тебе захочется на них взглянуть. Можем сходить туда вместе, я нашел короткий путь — это не займет много времени.
Аль-Хайтам с трудом вылавливает из речи «сходить вместе» и думает, что Сайно не собирается от него прятаться, и это хорошо.
— Прости, что все это заняло столько времени, — говорит Сайно, и аль-Хайтам не понимает, зачем тот извиняется, если никто его ни в чем не обвинял. — Но я сделал все, что ты мне поручил, хотя надо бы перепроверить. Повтори, что ты мне тогда сказал?
— Пустынники в последнее время ведут себя слишком нагло. На западе пустыни нашли какие-то руины, нужно бы проверить, что там, и, если необходимо, запечатать навсегда. Ходят слухи, что в деревне Аару завелся какой-то нечистый на руку торговец, который сильно портит жизнь местным. Будь осторожен, не рискуй понапрасну и, если станет слишком опасно, посылай за помощью. Я тебя люблю. Смотри, чтобы солнцем голову не напекло. Можешь идти, — повторяет аль-Хайтам. Он все помнил настолько хорошо, будто сказанные в тот день слова навсегда были выжжены в его мозгу.
— Руины проверил, — перечисляет Сайно, загибая палец, — про торговца были не слухи, но ничего серьезного, я опишу в отчете. — Он загибает еще один палец. — C пустынниками разобрался тоже, особо ретивые уже в тюрьме, остальные пообещали вести себя прилично.
Аль-Хайтаму очень интересно было бы посмотреть, как Сайно этого добился. Так подумать, ему в целом было бы очень интересно еще раз поработать с Сайно.
— Понапрасну не рисковал, — продолжает Сайно, — опасно не было, за помощью не посылал. Голову не напекло.
Аль-Хайтаму почти смешно от того, с каким серьезным видом Сайно все это говорит. Кажется, он стал еще смуглее, видимых ран нет, разве что несколько синяков выделяются на коже еще более темными пятнами, да волосы стали немного длиннее — только это напоминает о том, как долго его не было.
— Что еще? — Сайно задумывается или делает вид, что задумывается. — Кажется, я что-то упустил. — Он поворачивается и пристально смотрит на аль-Хайтама. — не повторишь еще раз?
Аль-Хайтам сглатывает, прекрасно понимая, о чем именно говорит Сайно.
— Ну? — поторапливает тот.
— Я тебя люблю, — аль-Хайтам сдается без боя и понимает, что это никуда не делось. И теперь у него есть шанс все прояснить, и он не боится, если Сайно ему откажет — это все еще лучше той неопределенности, которая грызла его все это время.
— Это правда? — спрашивает Сайно.
— А я похож на лжеца?
— Нет, — с серьезным видом отвечает Сайно и смотрит, смотрит, смотрит.
Аль-Хайтаму неловко под этим взглядом, а еще — жарко, будто Сайно принес с собой кусочек пустыни.
— Если тебя это смущает или пугает, или ты не определился и пока не хочешь отвечать, или точно знаешь, что не чувствуешь ничего ко мне, я пойму и не буду тебя доставать, только не бросай Сумеру, ты здесь нужен, — выпаливает аль-Хайтам: не может ничего сделать с желанием вывалить все, о чем думал три месяца.
— Можно тебя поцеловать? — спрашивает Сайно, и это совсем не то, чего ожидал аль-Хайтам. Он думал об их разговоре, представлял разные варианты развития событий, даже просчитывал, что отвечать и как действовать, но никак не ожидал такого вопроса. Он только кивает, а Сайно вмиг оказывается рядом и целует. Его губы сухие и обветренные после пустыни, не мягкие, как аль-Хайтам себе представлял, и целует он как-то неумело и неловко, может, опасаясь, давая шанс передумать и оттолкнуть.
Вот только аль-Хайтам вообще не собирается передумывать. Обнимает за талию, с трепетом прикасаясь к обнаженной коже, и целует глубже, толкаясь в рот языком. И Сайно — этого можно было ждать три месяца, хоть полгода, хоть год, — перекидывает ногу через бедра и оказывается у аль-Хайтама на коленях, прижимаясь еще ближе, целуя глубоко и жадно. И все это намного лучше, чем аль-Хайтам мог вообразить.
И он точно принес с собой жар пустыни, потому что без него — в кабинете аль-Хайтама никогда не бывало так душно, без него кожа под одеждой не горела. Без него все было не так.
Аль-Хайтам отстраняется и смотрит на него немного осоловело, обнимая ладонями за щеки.
— Что это значит? — спрашивает он.
— Что я тебя тоже, — отвечает Сайно, оставляя еще один легкий поцелуй в уголке губ.
Дверь тихо скрипит и в кабинет вваливается Кавех с громким:
— Кажется, я видел Сайно...
И замирает, глядя на них.
Аль-Хайтаму с одной стороны неловко, с другой — отпустить сейчас Сайно кажется невозможной задачей. Так что он прижимает его поближе и недобро смотрит на Кавеха, ожидая язвительных комментариев.
Но тот только округляет губы и выдает удивленное:
— О, вижу, вы уже встретились, теперь я могу спокойно пойти домой.
Он уходит, закрывая дверь, и аль-Хайтам вообще ничего не понимает.
— Я просил его приглядеть за тобой, пока меня не будет. И Тигнари тоже.
Теперь понятно, откуда взялась вся эта забота и почему Тигнари его ждал и так много времени проводил в Академии.
— Думал, я без тебя не справлюсь? — Аль-Хайтам вопросительно выгибает бровь.
Сайно пожимает плечами.
— Я решил перестраховаться.
Аль-Хайтам улыбается и гладит пальцами шею.
— Обещай, что больше не уйдешь так надолго, — просит он.
— Я не могу этого обещать, — говорит Сайно. — Но обещаю, что всегда буду к тебе возвращаться.
Этого в принципе достаточно. В голове звучит «он всегда выполняет обещания» голосом Тигнари, напряжение отпускает окончательно, и аль-Хайтам тянется за еще одним поцелуем, думая, что стоит закрыть дверь, еще стоит отправить Сайно писать отчеты и все-таки их просмотреть, закончить важные дела, о которых он забыл в последнее время, и сделать еще кучу всего.
Но все это потом, решает он, плавясь в неторопливых поцелуях.
Наконец-то все так, как должно быть.
Наконец-то все хорошо.