Work Text:
О советнике Хэнсоне всякое говорят — мол, в каждой бочке затычка, и должность он свою получил благодаря былым заслугам, а теперь вот лезет из кожи вон, старается выслужиться. Говорят, что это он всем стенам в Гильбоа приделал уши, и не смотри, что на вид безобидный, он ведь был с Сайласом на войне…
Но даже самые злые языки не назовут его дураком. Хэнсон не может не понимать, что значит это неожиданное приглашение к королю в кабинет на ночь глядя. По обычным дворцовым делам они и совещаются обычно — днем, при свете, в конференц-зале. А теперь он входит, и за спиной смыкаются тяжелые двери королевских апартаментов, а за дверями встают вооруженные охранники с одинаковыми замкнутыми лицами.
У Хэнсона хватает ума сообразить, что следует бежать. Вряд ли он сумеет спастись от карающей королевской длани, но, может, это лучше, чем послушно идти, как бык на заклание.
Но Хэнcон послушен. Он шагает торопливо — ходить медленно давно разучился. Охрана расступается перед ним без вопросов. Вездесущий, почти невидимый советник Хэнсон, никому и не вздумается преграждать ему путь — настолько все привыкли к его присутствию во дворце.
— Вы меня вызывали, Ваше величество?
В кабинете полутемно, горят только свечи, за высокими арочными окнами — ночь шумного города, но ее отсветы и блики не достигают такой высоты.
Король кивает, делает приглашающий жест. В руке у него — бокал вина. Глаза сверлят Хэнсона, и он опять думает, где же провинился. Какое Сайласу на сей раз было знамение. Неудобно иметь дело с королем, которому нашептывает Бог — и который этому Богу верит. В результате решения Сайласа так же неисповедимы, как и пути Господа. По крайней мере, для тех, кто достаточно далек от короля. Хэнсон к нему близок и знает: если кто-то становится неугоден в глазах Бога, значит, прежде его уже признал непригодным Сайлас.
Сайлас так и не переоделся в домашнее, он все еще в дневном костюме и рубашке, которая после целого дня выглядит помятой. Он как будто собрался бодрствовать всю ночь. Хэнсон торопливо перебирает в голове события последних дней, чтобы сообразить — какая же его ошибка мешает королю спать. Дело в Гефе, в том, как прошли последние переговоры? Или в последнем контракте с «КроссГен»? Но ведь Сайлас отлично знал, что он против, даже если Хэнсон дипломатично кивал и улыбался.
— У меня только один вопрос, — наконец говорит Сайлас тем добродушным тоном, от которого идут мурашки по коже, — когда у вас это началось?
Хэнсон каменеет.
— Ваше величество?
— Или вы на самом деле думали, что я не узнаю?
Разумеется, не думали, и Хэнсон про себя удивляется — почему из всех возможных поводов для венценосного недовольства именно этот не пришел ему в голову. Они оба понимали, что рано или поздно все откроется, но всякий раз позволяли себе думать, что — еще не сейчас.
— Я не понимаю, о чем вы, сэр, — отвечает Хэнсон со спокойствием приговоренного. Сайлас отпивает вино из бокала и так же спокойно произносит:
— Ты спишь с моей женой и думаешь, будто одурачил меня. По-твоему, я похож на обычного рогоносца? Твоя вера в меня слишком слаба.
Хэнсон — про себя — выдыхает. Грех назван — теперь можно действовать. Сам он уже мертв, но можно постараться спасти Розу.
— У вас неверные данные, Ваше величество. Я действительно влюблен в королеву, но ее величество никогда…
— Не оскорбляй нас обоих ложью, — почти мирно говорит Сайлас. — Так когда это началось?
Вот, понимает Хэнсон, его единственная возможность солгать. Этого король не может знать наверняка. И ясно, к чему этот вопрос. Окажись Мишель не от него – Сайлас ей простит, дочерям всегда прощают, но не наследникам. Джек – другое дело. Он до глупого похож на отца, потому и выводит Сайласа из себя: ничто так не раздражает, как собственное отражение. Но то, что очевидно Хэнсону, неочевидно для короля – и потому придется врать.
— После объединения Гильбоа, — говорит он. — Вы часто отсутствовали, сэр, строили новую Гильбоа. Ее величество оставалась одна с детьми, и ей очень не хватало... компании.
(Хэнсон не может надеяться, что Сайлас пощадит ее, хотя бы потому, что сам каждые вторые выходные уезжает к любовнице и младшему сыну. Женская измена – это совсем другое. И все-таки он надеется).
— И она нашла себе компанию. Что ж…
— Это целиком и полностью моя вина.
— Ну да, — нетерпеливо отзывается Сайлас, а потом окидывает его оценивающим взглядом и говорит:
— Раздевайся.
— П-простите?
— Ты меня слышал. Раздевайся. Хочу посмотреть, что она в тебе нашла.
Хэнсону кажется, будто в накрывшей кабинет тишине слышно, как дышат дюжие гвардейцы по ту сторону двери. Но Сайласу и незачем прибегать к их помощи, он хранит пистолет в ящике своего стола, по наущению Хэнсона — времена сейчас опасные.
— Твой король дал тебе приказ. Или ты не слышал?
Хэнсон деревянными руками стягивает пиджак, пытаясь сообразить, куда же его повесить, и в конце концов не вешает, а аккуратно кладет на спинку кожаного дивана, у которого стоит. Сайлас продолжает смотреть на него — без видимой ярости, вообще без видимых эмоций, просто — смотреть. Хэнсон сглатывает, медленно поднимает руки и начинает расстегивать рубашку. Хоть бы только руки не дрожали. Чего хочет Сайлас? Раздеть его, поставить на колени — и таким показать Розе?
Но отчего-то ему кажется, что Сайлас не захочет вмешивать в это королеву. А может — покажет ей мертвое тело, голое и жалкое. "Вот с этим ты мне изменяла?"
Пуговицы мелкие, из-за этого дело идет медленно и становится пародией на стриптиз. Наконец он стягивает рубашку — манжет цепляется за часы, рукав едва не рвется, вот ведь грех какой. Часы, вспоминается некстати, подарены Сайласом на день рождения…
Рубашка отправляется к пиджаку.
— Ну, — говорит Сайлас. У него вид человека, который никуда не торопится.
Хэнсон стягивает нательную майку. В кабинете не холодно, но ему зябко от этой недвижной фигуры напротив, от невозмутимого взгляда короля. Это ощущается почти как прикосновение к голой груди. Хэнсон снова сглатывает. По спине проходит холодок, соски твердеют, и ему становится невыносимо стыдно.
— Дальше, — торопит Сайлас. Возможно, зрелище его забавляет, но и этого по его лицу не понять. Он вдруг отходит к столу, берет бутылку и доливает себе щедрую порцию. "По-крестьянски", как сказала бы Роза, твердо знающая, что бокал должен быть заполнен на треть — а не до краев.
Хэнсон почти суеверно отгоняет мысль о Розе. Берется за ремень брюк, расстегивает. Подавляет приступ тошноты.
— А ведь раньше ты не стеснялся меня так, лейтенант, — насмешливо говорит Сайлас.
Лейтенант.
Руки на ремне замирают. Когда-то ведь он и правда был лейтенантом Сайласа — его адъютантом, невысоким и не слишком храбрым, которого особо не принимали всерьез, и которому доверяли в основном бумажную работу и переговоры.
Который следовал за королем, не отставая и не задавая вопросов. И в жизни бы не подумал вот так предать его…
Теперь руки и в самом деле трясутся. Не от страха, а от чувства вины. Хэнсон расстегивает брюки, отпускает — они сами падают к ногам. Вышагивает, аккуратно складывает брюки с остальной одеждой. Он не стыдится своего тела — ему не похвастаться горой мышц, не сделать пятьдесят отжиманий подряд, как могут многие уже немолодые генералы. Но вечная беготня по дворцу сделала его поджарым и легким для своего возраста.
Он не стыдится своего тела — и все-таки под неослабевающе сосредоточенным взглядом короля его заливает краской.
— А ты не слишком с тех пор и изменился, — замечает Сайлас.
"Ты-то что об этом помнишь", — вдруг думает Хэнсон. Он и сам забыл — о том, что то ли происходило, то ли не происходило в те долгие августовские ночи, когда они были вдребезги пьяны от войны и дурного виски, когда Хэнсону казалось, что его место рядом с Сайласом, и что разделит их одна лишь смерть.
Ему самому казалось, что все это случилось даже не в прошлой жизни, а в истории, рассказанной о ком-то другом. Казалось, что он давно растерял тот жар, и осталась с ним только верность королю, высушенная и бессмертная, как цветок в гербарии. А теперь он будто снимает с себя прошлое вместе с одеждой. Сайлас молча кивает на трусы, и Хэнсону остается только подчиниться. Он стягивает и их, переступает голыми ногами, выпрямляется перед своим королем. Тот ставит бокал на кресло (эту привычку Роза тоже ненавидит), шагает ближе.
— Оснащен ты неплохо, но это я всегда знал, — говорит Сайлас.
Хэнсону бы следовало запротестовать, сказать, что Роза согрешила с ним не поэтому, что тело вообще играет мало роли в их безнадежной, запутанной связи. Но его будто парализовало, все, что он ощущает сейчас — это взгляд Сайласа на своих бедрах, и свою идиотскую — но, кажется, неминуемую — реакцию.
Король придвигается еще ближе, и теперь Хэнсон видит, что у него в руке. Нож — давний, армейский, который они оба хорошо помнят. "Вот теперь, — мелькает дурацкая мысль, — все честно. Все по-настоящему".
Что Сайлас задумал? Оскопить его? Хэнсона опять пробирает дрожью, и он пытается не выказать страха, но получается плохо.
И все же, если это — цена…
Но Сайлас лезвием ножа указывает на изогнутый шрам у Хэнсона на предплечье. С того памятного раза, когда они нарвались на гефскую засаду на дороге, джип генерала Бенджамина перевернулся, и они долго потом выбирались из придорожных камней. У Сайласа тоже остался шрам, на голове, надежно прикрытый волосами…
Хэнсон вздрагивает, когда руки касаются горячие пальцы короля. Тот проводит по шраму почти с нежностью.
— Помнишь, ты все пытался меня спасать. А теперь?
А теперь... Хэнсон и сам не знает, когда успел так надежно забыть об их дружбе. Когда мысль о предательстве показалась ему... выносимой. Нормальной. Когда он решил возлечь с женой своего товарища и командира.
«Если это — цена», — снова думает он, когда лезвие походного ножа касается горла. Хэнсон сам подставляет шею, выпрямляясь еще сильнее. От Сайласа исходит такой знакомый жар – он когда-то охватил Хэнсона, да так, что тот опомнился только в свободном Гильбоа. Лезвие чуть нажимает на горло – но не до крови. Скользит вниз, по груди, по животу и ниже. Хэнсон не закрывает глаз. Смотрит на своего короля.
Нож щелкает, закрываясь. Сайлас делает шаг назад и вдруг оглядывает Хэнсона устало, как гостя на затянувшейся аудиенции.
— Одевайся. Можешь идти. Только учти, в следующий раз тебе отсюда живым не выйти.
— Но, — он разлепляет пересохшие губы.
— Не вздумай говорить со мной о королеве, если ты ей не враг, — тяжело бросает Сайлас. – Все. Иди. Увидимся на совете.
Одеваться оказывается еще тяжелее — хотя Сайлас отвернулся. Когда Хэнсон наконец выходит из кабинета, его трясет так, что видят наверняка и охранники.
У себя в ванной, прикусив губу от постыдного облегчения, Хэнсон думает: «Вот теперь я предал их обоих».