Work Text:
Говорят, что Фабианов день — это день Судьбы. Каждый унар мечтает, что его выберет в оруженосцы кто-нибудь достойный. Впрочем, у каждого унара своё понимание достоинства.
Говорят, в Фабианов день решается судьба мира.
Самый достойный юноша, избранный богами, остаётся неприкосновенным. Никто не посягнёт на него, никто не посмеет взять. Его, истинного избранника богов, с Фабиановой площади заберут гвардейские офицеры. И больше никто и никогда его не увидит.
Говорят, принесённый в жертву богам в этот день сможет отодвинуть конец времён ещё на год.
День с самого утра был приятно пасмурным, слегка влажным, вода лёгкой туманной взвесью висела в воздухе.
Ричард стоял на площади среди таких же, как и он, угловатых, тонких и нервных «жеребят», долго не смея поднять взгляд, чтобы увидеть королевскую чету — самую прекрасную пару в мире, божественных посланцев, — но наконец всё же рискнул.
Успел разглядеть только белый ворох юбок Её Величества и тонкие, почти прозрачные руки, когда тишину на площади прервал слегка дрожащий голос герольда, объявлявшего начало церемонии избрания.
Ричард затаил дыхание.
В стёганом унарском колете он всё равно мёрз, весна была в этом году непозволительно промозглой. Говорят, накануне Излома воздух становится всё холоднее — даже может выпасть снег.
Сегодня утром Ричард видел что-то, подозрительно напоминающее описанный в учебниках «иней» — ветки деревьев вокруг Лаик пушились чем-то белым, больше похожим на кэналлийское кружево, которым оторочены платья наместницы Надора.
Прерывисто вздохнув, Ричард попытался задушить рвущийся из груди кашель — пока получилось.
Герольд уже огласил список унар, отметив их успехи в учёбе.
Короткую — даже куцую — речь исторг из себя Арамона, для разнообразия трезвый в этот раз.
Ричард понял одно: он четвёртый. Это неплохо. Совсем неплохо. Даже если его кто-нибудь возьмёт в оруженосцы, но лучше бы не брали.
Матушка, провожая его в Лаик, наставляла, говорила, что он, строго воспитанный в вере, вполне может стать тем самым избранным и его жертва может улучшить положение Надора — провинции нужна жизнь, поля скудеют, посевы плохо всходят... но если его, Ричарда, герцога Окделла, изберут для принесения в жертву... это может спасти Надор.
Наместница изо всех сил старается поддержать жизнь в умирающих землях. Ежегодные ритуалы кормления на Летний Излом, конечно, делают своё дело, но...
Приглашение в Лаик — это такой шанс!
Над площадью раздавались голоса — выбранные в оруженосцы унары давали присягу своим будущим эрам.
Если Ричарда сейчас кто-нибудь выберет, это станет мучением для Надора ещё на три года. Можно, конечно, пойти на крайние меры — и отдать в Летний Излом для жертвоприношения Айрис, она как раз подходящего возраста и ещё девица...
От этих мыслей Ричард покраснел — вспомнил, как в ночь перед отъездом сестра пробралась к нему в спальню, одетая только в ночную рубашку...
Он устоял перед соблазном, хотя она и просила — боялась, что матушка может пожертвовать ею во благо Надора.
Ричард устоял. Но ничего не сказал ей — хотя мог бы, мог бы напомнить, что жизнь Окделлов принадлежит Надору и Талигойе, а не им самим. Но что взять с глупенькой девочки, которой пятнадцать ещё только будет — поздней осенью, когда снег уже покрывает землю не первую неделю и сугробы высятся до самых окон герцогских спален.
Решится ли Айрис предложить себя кому-то из слуг? Это уже совсем другой вопрос. Ричард надеялся, что сестре хватит мозгов не опуститься до такой мерзости.
Над Фабиановой площадью повисла тишина: церемония закончилась, а имя Ричарда так никто и не назвал.
Сердце в груди радостно трепыхнулось в предвкушении чуда. Ричард украдкой посмотрел по сторонам: на площади он остался не один, но кансилльер, эр Август, говорил, Её Величество надеялась, что именно Ричарда изберут для Великого Жертвоприношения.
Горнисты уже приготовились протрубить об окончании церемонии, но тут раздался голос — тихий, надсадный, будто сорванный в крике, но его услышали буквально все:
— Ричард, герцог Окделл, я, Рокэ, герцог Алва, правитель Кэналлоа, принимаю вашу службу.
Повисшая после этого тишина была громче звука так и не пропевших труб горнистов.
Ричард неверяще вскинул голову вверх — и встретился с властным синим взглядом человека, о котором ходили легенды.
Все знали, что Рокэ Алва не берёт оруженосцев.
Все знали, что Рокэ Алва — любимая игрушка Её Величества.
Ноги сами сделали шаг вперёд — и ещё один, и ещё...
Сопротивляться этому взгляду было невозможно — И Ричард шёл, не чувствуя под собой земли.
Слова клятвы оруженосца сорвались с губ раньше, чем он успел это осознать, раньше, чем его успели остановить. Но едва он их произнёс...
С яростным визгом Её Величество ударила Рокэ Алву сначала по одной щеке, затем по другой.
Драгоценная кровь эория брызнула на ступеньки, ведущие к сдвоенному трону.
Ричард в ужасе замер, не смея дышать.
Он ведь... он ведь мог стать жертвой, да? Поэтому Её Величество так разозлилась?
Но ответа на этот вопрос не было.
Лицо королевы — как и короля — скрывалось за белой фарфоровой маской, неживой и бездушной. Не было видно даже глаз.
Не меняя равнодушного выражения лица, Алва сипло бросил:
— Встаньте здесь, юноша. Ваш черёд ещё настанет.
И Ричард шагнул за спинку кресла своего эра. Замер, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Кончики пальцев были ледяными, а уши немилосердно горели от стыда.
Что он наделал?!
Что теперь будет с Надором?! Неужели и правда придётся отдать в Летний Излом Айрис?.. А если она всё-таки опорочила себя... останется только один выход — Эдит. Она самая младшая, возможно, у неё получится задобрить наместницу...
Её Величество что-то прошипела своему супругу, наклонившись к самому его уху. Тот равнодушно качнул головой.
Королева повторила более настойчиво, в шипении явно проскользнули визгливые нотки. Но король поднял бледную, болезненно худую руку, дав понять, что разговор окончен.
Герольд был белее мела, когда ему велели подойти и указали на одного из оставшихся на площади унар.
Луиджи. Он станет жертвой в этом году. Его съедят Их Величества за праздничным ужином.
Его провинция получит плодородие и благополучие на весь следующий год.
Ричард прикрыл глаза. Нужно успокоиться и не дать себе позорно разреветься. Герцоги не плачут.
Вместо Луиджи мог бы быть он, Ричард, и тогда Надор цвёл бы так же беспечно, как и Кэналлоа, целый год...
А теперь...
Что будет теперь, он мог себе даже представить.
Три года в служении у того, кто прогневил королеву. У того, кто столько лет был её любимцем, кормил её своей кровью и выполнял все прихоти.
Ричард закусил губу.
Не станет ли выбор Рокэ Алвы роковым и для Кэналлоа?
Будто услышав эти мысли, Алва полубернулся к Ричарду и с лёгкой усмешкой едва слышно произнёс:
— Забудьте, юноша, в ближайшие три года вас точно не съедят. Теперь вы — моя прихоть.
Он снова повернулся — на этот раз к Её Величеству, что-то совсем тихо спросил. Королева властно взяла его за подбородок, ответила тихим шипением. Погладила когтем скулу и отпустила.
Гвардейцы уводили трясущегося Луиджи под жадными взглядами других «жеребят».
Ричард осторожно взглянул на своего эра.
На скуле Рокэ Алвы сочилась кровью рваная ранка, оставленная лаской Её Величества.
Почувствовав на себе чужой внимательный взгляд, Ричард несмело повернул голову.
В его сторону смотрел сам король: его белая маска застыла в полуобороте.
Холодный пот потёк по спине тонкой струйкой.
Но Его Величество лишь качнул головой и обратился к своей супруге — совсем неслышно, но его рука нежно поглаживала белоснежные когтистые пальцы.
Король одобрил выбор игрушки своей супруги.