Chapter Text
Ему с детства говорили — «ты должен сохранять ясность ума».
Это не было необычно. По крайней мере, в Сумеру. В семье, что с корнями вросла в Академию, подобное должно повторяться едва ли не молитвой вместе с «тот, кто не контролирует тягу к знаниям, будет уничтожен истиной». И бабушка повторяла — в действительности, для его интеллекта достаточно парадоксально редко: оправдывала она это, опять же, его мышлением и широким кругозором.
И в этом скрывалось доверие. И в этой мелочи, на самом деле, было слишком много доверия для его узких мальчишеских плеч.
Аль-Хайтам не помнит, когда это началось.
Точно не с момента, когда он научился читать — слишком рано. Впрочем, не то чтобы рано для сына ученого из Хараватата.
(однако, он помнит, бабушка тогда возгордилась; он помнит, как ее лицо, уже тогда имевшее небольшое количество морщин, просветлело. Позже Аль-Хайтам, чуть подрастя, понял почему: с Акашей к книгам обращались не все).
И точно не с момента, когда родители покинули эту жизнь — что-что, а это стерлось из памяти давным-давно.
(и бабушка не напоминала — достаточно благоразумно с ее стороны не травмировать память ребенка, а позволить ему погрузиться в мир книг).
Но, может быть…
Может быть, это началось с момента, когда сны начали редеть — и сниться все реже. Может быть, все перевернулось с ног на голову еще тогда, когда вместо игривых аранар, никогда не тревожащих его, изредка просивших его прочесть им научный журнал, ему начала сниться пустыня. До невообразимого жаркая, с обжигающим песком в сандалях. Необъятная, но с ностальгически чистым небом.
Это был хороший сон. Тогда он еще ни разу (ладно, может, один — и от жары, от громких звуков каравана и людей вокруг, ему быстро сделалось плохо, так что его тут же отправили обратно домой) не был в пустыне.
И его детский, пытливый ум, конечно же не мог не заинтересоваться.
///
— Эй!
Кавех как обычно громок. И в значительной степени неделикатен — прошло совсем с того, как Аль-Хайтам перестал быть невозможным, чтобы сохранить свои мозговые клетки в полном объеме (от болтовни уши моменты сворачиваются в трубочку) порядка, он уже сходит с ума. Ну, ничего нового, Кавех никогда не умело остановиться.
Щелчок пальца — музыка в наушниках играет чуть громче.
Кавех перед его лицом машет руками. Такая яростная жестикуляция — первый признак того, что он уже на взводе. Но Аль-Хайтам всегда хочет увидеть больше.
Должно быть, сейчас он — губы двигаются, но Аль-Хайтам не горит желанием разбирать слова — говорит это:
«ты меня слушаешь?»
«черт, ублюдок» — потому что тут же, не слышал ответа, нахмурился.
И завершает тираду как обычно громким «Аль-Хайтам!» — прекрасное напоминание о его имени. Вот почему он и не разбирал слова — в чем прок, если смысл никогда не меняется?
Только после этого он снова делает музыку тише. Как обычно.
— Я уже ответил, — его голос ровен, — на все твои вопросы.
— Ого, кто же это заговорил. Решил почтить меня своим голосом? Да с чего такая честь?
— Скорее избавляю свои уши от твоих криков.
— Ты все равно меня не слушаешь. Нет нужды стараться.
— Именно. Рад, что ты это понял.
— Аль-Хайтам!
Аль-Хайтам бросает взгляд на зеркало — всего на секунду. Просто мельком обведите комнату, чтобы предугадать, куда прочь от него уйдет Кавех, уже вошло в привычку. Но вместо этого он видит свою личную улыбку.
Что нет, не странно. Он часто улыбался. Не то чтобы у него была плохая улыбка — самая обычная. Ничего сверхъестественного: слегка приподнятый уголок губ, он заразился.
Просто Тигнари за столом, когда они вчетвером (он, кажется, на том ужине скорее был декорацией, но ничего страшного, это избавило его от лишних разговоров, а вино было хорошим) отчего-то решил поймать подводные камни его характера, как-то метко заметил, что от одной его улыбки люди становятся неловко — и, в результате того, что, неизвестно чего от него после такого следует ожидать, они скрывались с его глаз.
— Спасительная капитуляция. Умно, раз они сбегают до того, как он достаточно рот, — задумчиво кивнул Сайно.
Кавех тогда засмеялся:
— Одному вчера не удалось. Видели бы вы его лицо, когда Аль-Хайтам его опускает! Клянусь, я подумал, что он пустил в штаны, — а затем облокотился на стол, сдвинулся ближе, продолжил жестикулировать. Их локти чуть столкнулись с другом, и это было маленькое, скромное прикосновение, не вызывающее никакого вреда. Так что он ничего не сказал. А Кавех продолжал заливаться чем-то средним между смехом и фразой: — но… ха-ха! Все стало хуже, когда Аль-Хайтам открыл рот и заговорил!
Но, если бы они определили свое видение ситуации, Аль-Хайтам ответил бы просто: «он сам выбрал свое мнение. И я обозначил его достаточно четко».
Что, собственно, тогда он и сказал. Тем не менее, для наблюдения за этой ситуацией не исправило: Тигнари умело прикрыл смешок глотком вина.
А Кавех прямо сейчас не сбегает. Он ставит точку после маленькой перепалки — как это делал обычно диалог, выполнив свою получасовую норму. Наоборот, скрещивает руки, кажется своим недовольным языком тела иначе видимо уже невозможно и нужно переходить к куда более демонстративным вещам. Не хватает топнуть ногой.
— Ты меня не слушаешь.
— Думаю, как раз об этом мы и говорили минуту назад. Стал забывать?
— Я не про это. Ты меня не слушаешь. Я только что выбрал, как ты себя чувствуешь. И ты перевел тему!
— Ты беспокоишься?
Признаться, он ожидал многого — что Кавех тотчас взмахнет руками, уменьшить ходить кругами с «то-то! Беспокоиться за тебя! Мозгами из-за своей бумаги поехал», что Кавех нагло усмехнется, как всегда искусно, ответив на его колкость другой. Это всегда было проще. В этом была их рутина — продолжающаяся неделями, а уже усиленными месяцами.
Но Кавех затихает. И это из всех возможных ситуаций было где-то внизу.
— Ты мало, — говорит Кавех после паузы, — спишь в последнее время.
О.
— Я могу… — он продолжает, бормоча, — повременить с проектами? Или настрой свои наушники. Это ведь из-за меня? Ну, не волнуйся. Тебе нужно было только сказать и…
— Нет, — Аль-Хайтам тут же осекает его.
— А?
— Нет нужды ничего менять. Продолжай работать и, может, у тебя будет достаточно моры, чтобы не жить от проекта к проекту.
потому что дело не в Кавехе. Сейчас — уж точно не в Кавехе.
///
Иногда голос бабушки, говорящий ему «ты должен сохранять ясность ума», звучит как никогда громче.
В основном это случается тогда, когда он становится слишком увлечен — и ее голос оказывает, в принципе, отрезвляющий эффект. Спокойная, размеренная жизнь всегда была лучше, Аль-Хайтам это знает. Ничто на свете не стоило комфортной жизни — и никакие капсулы древних знаний не сравнились бы с самостоятельным исследованием. Не сравнятся с тщательно выверенным расписанием, с спокойным завтраком за чашкой кофе, с прочитанной книгой и прекратившим возиться по ночам Кавехом.
Аль-Хайтам, в принципе, может смело сказать, что он доволен своей жизнью. Особенно после избавления от должности великого мудреца.
Стабильная работа, хорошее жалование, дом, близкий к Академии, гибкий график. Кавех стал меньше работать по ночам — по крайней мере, теперь он не стучит и сверлит. А еще кажется он решил стать примером порядочного соседа, живущего по большей степени за его счет — Кавех не ложится спать ровно до его пробуждения, заваривая ему кофе ровно так, как он любит. Кавех готовит завтрак. Убирается в его комнате.
Кавеха становится много.
Снов — тоже.
А Аль-Хайтам всегда хорошо проводил причинно-следственные связи.
///
Жители Сумеру снова видели сны. Источник неоправданной гордости пропал. Богиня мудрости вернулась из заточения мудрецов. Устойчивое выражение «сумерцы сны не видят» потеряло свой смысл.
Для Аль-Хайтама же смысл был потерян всегда.
Его сны долгое время были нечеткими — размазанные разговаривающие силуэты, бесконечные просторы пустыни и все то же чистое небо, отзывающееся чем-то родным. Иногда он слышал женский звонкий смех, после чего просыпался, чувствуя себя опьяненным; иногда долго наблюдал за цветением цветов.
Просыпаясь, их запах сохранялся с ним. Неестественно для него нежный, чуть сладкий.
Помнится, в молодости это влекло за собой забавные случаи.
— Чем это от тебя, — Кавех нагибался к нему, от сосредоточенности даже хмурясь, — так пахнет?
Они тогда еще учились: работали над совместным проектом — так уж сложилось, что это имело смысл. Аль-Хайтам писал и думал, Кавех щелкал пальцами и вносил что-то новое — необычное, но действительно стоящее. И все получалось. Даже если то самое всё было перевернуто вверх-тормашками, даже если они спорили — пылко и жарко, что его социальная батарейка садилась. Кавех неуправляемый. Но Аль-Хайтам как-то справлялся.
— Должно быть, — Аль-Хайтам не отказывал себе в неожиданном желании поддразнить. Зацепить. Кавех взрывался, словно бочка с порохом: так же ярко, — чем-то приятным, как гель для душа. В отличие от других.
— Что? На что ты намекаешь? — он тогда тут же вскочил, приподнимая руку, по-глупому нюхая подмышку. На всякий случай. А после, ничего плохого не почуяв, гневно вздернул голову. — Да ты! Нормально от меня пахнет! Я ходил вчера в душ! Хмх! Я всегда хожу в душ и слежу за собой.
(и это было правдой — Кавех всегда выглядел опрятно. Красиво)
— Даже когда измазан в моторном масле?
— Я больше не куплюсь на это. Я тебе не собачка.
Очень зря — тогда подумал Аль-Хайтам, улыбаясь. Потому что на щеке у него было грязное пятно. За механизмы в их исследовании ответственен только Кавех. Испачкаться при такой работе проще простого.
Кавех щурился. С подозрением. Потом с неприкрытым ужасом.
— Улыбаешься! Ты… улыбаешься?
— Конечно я улыбаюсь. Это естественно для человека, а ты выглядишь глупо.
— Нет, постой-постой… Ты реально улыбаешься! Я что, сплю? — он наблюдал, как Кавех ущипнул себя за оголенный локоть. Громко ойкнул. Больно, видимо, ущипнул. — Не сплю. Да мне же никто не поверит. Ведешь себя тут как обычный человек…
— Потому что я и есть обычный человек.
Истина всегда долгое время остается неопределенной. А Аль-Хайтам всегда догадывался, что что-то не так.
Так что он приходит за подтверждением.
Властительница Кусанали наливает чай.
Она встречает его в Храме Сурастаны с доброй, нежной понимающей улыбкой. Аль-Хайтам с вежливым кивком головы принимает ее приглашение сесть за стол — так проще. Властительница Кусанали всегда приглашала его первой: для обсуждения дел, для благодарности. Теперь же он вызвался сам.
Богиня Сумеру всегда внимала просьбам.
(потому что любила своих людей, потому что когда-то они тоже вняли ее).
Когда он садится, чай уже налит, а на столе угощения. Аль-Хайтаму еще на этой стадии не стоит труда догадаться, что разговор будет долгим. Он и не против. У него есть свободное время, даже если после работы куда больше хочется остаться дома. Провести вечер за достойной книгой и бубнежом Кавеха. Слушать его возмущение по поводу заказчика.
— Теперь я, — когда она садится на стул, ее ноги не достигают пола. Босые пятки болтаются в воздухе, а голова вздернута вверх, чтобы смотреть ему в глаза. Богиня мудрости маленькая и это причинило ей много вреда, — могу встречать гостей вот так безмятежно. Еще раз благодарю, Аль-Хайтам.
Он не успевает ей ответить, как властительница Кусанали осекает его:
— Я знаю, что ты думаешь по этому поводу. Но действительно благодарна, — она прикрывает глаза. — Было время, когда я была одна в пустоте и у меня не было ничего, кроме снов. Свобода… хороша. Как полет орла в чистом небе. От этого возникает чувства, как будто ребра ушиблены. Не в буквальном смысле, разумеется.
Аль-Хайтам делает глоток чая: все такой же сладкий, как и всегда. Чаепитие с работодателем (по крайней мере, согласно его опыту с Азаром) большая ошибка, но, когда твой босс — Архонт этих земель, в этом можно найти свою прелесть.
Хотя бы потому что она достаточно мудра, чтобы понять — сорвав человека с рабочего места, нужно компенсировать ему потерянное время. Чистая рациональность.
Кусанали учится вслепую — обделенная, брошенная на пять веков, ей не остается ничего, как пытаться дышать полной грудью заново. Восполнять знания стремительно быстро, заполняя пробелы и наслаждаться: ходить босиком по улице Сокровищ, видеть своих людей наяву. Касаться макушки бродячих котов.
— Мы провели уже много таких чаепитий, Аль-Хайтам.
— Верно, — он кивает. — Вы настойчиво продолжали звать меня, хотя я больше не исполняющий обязанности великого мудреца.
Богиня Сумеру хихикнула:
— И выбивала тебя из графика?
— И выбивали меня из графика.
— Но теперь ты, — властительница Кусанали отхлебывает чай. Аль-Хайтам видел, как перед этим она бросила в чашку три кубика сахара, — позвал меня.
— И вы знаете почему.
Властительница Кусанали поднимает взгляд. Ее зеленые глаза — чистое дендро, — не светятся. Аль-Хайтам знает: ей не нужна никакая сила, чтобы понять, что у него на уме. Она смотрит серьезно, решительно, чуть хмуря брови; ее лицо сохраняет детскую припухлость и непосредственность. Однако он воспринимает ее всерьез.
В Сумеру больше нет людей, которые бы не верили в ее божественность.
— Разумеется. Даже в заключении, я наблюдала за каждым семечком, растущим здесь. Я видела много необыкновенных ростков, но ты, Аль-Хайтам… Был самым особенным из них.
Властительница Кусанали говорит о многом:
— Когда-то был человек, рожденный небесами. Сын небес. Ты знаешь, кого я имею в виду.
— Тебе ведь уже снились сны? О… Тебе всегда снились сны.
— Ты уже заметил это давным-давно, верно? Тебе всего лишь нужно было подтверждение.
истина кроется в твоих глазах, Аль-Хайтам.
///
— Ты можешь звать меня Нахида.
— Пожалуй, откажусь.
— Даже после того, что узнал?
— Я — Аль-Хайтам.
— А я не та, кем была прежде. Мы все еще можем быть друзьями, Аль-Хайтам. Как человек и бог.
«как человек и бог».
Аль-Хайтаму нравится.
Нахида провожает его до самого выхода.
Она смотрит на его синяки под глазами, обещая, что сегодня вместо обжигающих песков ему приснится самый лучший сон. Еще просит прийти завтра — и Аль-Хайтам знает, что «завтра» растянется на недели. Нахида, несомненно, тоже об этом в курсе, а потому и смотрит виновато, снизу-вверх.
По крайней мере, у него есть выбор. Их, в принципе, около двух-трех — и это уже приличное количество, чтобы сохранить ясность ума.
Он уже дал Нахиде свой ответ.
— Мы что-нибудь, — она обещает, — придумаем, Аль-Хайтам.
— Разумеется. Я не сомневаюсь в нас.
— Тогда иди. Потому что у Аль-Хайтама еще есть тот, кто будет ждать его возвращения домой.
Когда он возвращается домой, первое, что Аль-Хайтам делает, это сообщает об этом:
— Я дома.
Кавех встречает его не в коридоре и даже не в своей комнате. Кавех спит за кухонным столом, а рядом с ним лежат чертежи. Но, что привлекает Аль-Хайтама куда больше, так это еще теплая самоса рядом с пустой тарелкой.
Приготовленная специально для него.
///
«В далёкие времена, которые воспевают только джинны, Повелительница цветов повстречала Владыку красных песков. В эпоху, когда короли соперничали друг с другом за власть, царь Дешрет разделил свой трон с двумя другими»
Набу Маликата танцевала, залитая солнечным светом. Она смеялась, изгибаясь в танце, а падисары цвели под ее ногами. Она взмахивала рукой и он, пригубив еще немного гранатового вина, наблюдал за ней так внимательно, как только мог. Запоминая выражение лица, движение тела и ее нежную улыбку, когда она отдавалась воле движения.
К Набу Маликате тянулись все — и он не оказался исключением.
— Аль-Ахмар, — шептала она.
мой милый друг,
мой милый Аль-Ахмар.
И всяко его имя, сказанное ею, звучало благословением.
Она пела, чтобы он отдохнул от бесконечных дум.
Она танцевала, чтобы он расслабился и повеселел.
Она подливала ему вина, чтобы он перестал тоскливо смотреть в небеса.
Набу Маликата касалась его лица руками. Он никогда не любил прикосновения, но ей позволял. Очарованный, он прикрывал глаза, чуть прильнув к ее прохладной руке. В Ай-Хануме, построенным ими, всегда было прохладнее, но именно Набу Маликата была его оазисом. Его отдушиной.
— Падисары, — она клала его голову себе на колени, — скоро вновь расцветут.
И, воистину, падисары были его любимые цветы.
///
Аль-Хайтам высыпается.
Ему действительно снился отличный сон.
Еще лежа в кровати, он чувствует тонкий запах падисар, витающий в воздухе. Рядом с домом цветы не растут, а Кавех в их выращивании не заинтересован — ему куда интереснее раскритиковать его выбор ковров, а после откуда ни возьмись притащить картину. Или чертить, а позже бегать кругами по дому, сбивая-сметая все на своем пути в поисках карандаша, который почему-то используется вместо крабика. В общем-то, делать все, что к цветам никакого отношения и не имеет.
Он умывается и, смотря в зеркало, на пару секунд задерживает взгляд на собственных глазах. Как ни в чем не бывало, трет лицо полотенцем. Еще слишком рано, чтобы Кавех вылез из комнаты, но, на всякий случай, Аль-Хайтам заваривает еще один кофе.
Если что, он выпьет две.
Две чашки выпивать не приходится.
Кавех выползает из комнаты ровно тогда, когда он прикасается к кружке со львом. Они встречаются взглядами и это некое «доброе утро» без слов. Кавех зевает, по-кошачьи подтягивается и только после монотонно, но со слабой хрипотцой после сна, подмечает:
— Это мой кофе.
— Технически, — парирует Аль-Хайтам, приподнимая кружку. Мордочка льва смотрит прямо на него, — я его заварил.
— Ты заварил его в моей кружке. Так что отдай, это официально мой кофе.
— А ты живешь в моем доме.
С «ага-ага, знаю» Кавех махает на него рукой и берет угольную лепешку со стола, садясь рядом. Аль-Хайтам же ставит несчастную кружку-льва на стол, пододвигая ее ближе к нему. Очевидно, уроки Академии не забудутся никем из них, потому что Кавех кофе с утра пьет совсем как воду. Впрочем, он далеко не лучше.
За завтраком они разговаривают о мелочах. Кавех жалуется на сроки заказа, на то, что нужно вносить слишком много правок; что его идеи снова не принимаются в том виде, в каком они должны стоять на земле, что как это тяжело жить рядом с теми, кто не понимает искусства. И на последней фразе смотрит прямо на него.
Аль-Хайтам же смотрит на время. Сверяется. По окончании разговора, встает, начиная собираться.
— Куда ты?
— Властительница Кусанали вызвала меня в Храм Сурастаны для решения проблемы, — и, технически, он не лгал. — Полагаю, мое присутствие там необходимо.
— Смотрю, ты зачастил ходить туда. Надеюсь, наша мудрая архонт в какой-то момент не начнет брать пример с тебя.
Не начнет.
Властительница Сумеру никогда не брала пример с Аль-Ахмара: скорее вечно спасала, вытаскивала его вместе с пустынным народом из западни. Что тогда, задолго до войны Архонтов, то сейчас.
— Эй, Аль-Хайтам.
Он оборачивается. Кавех стоит в дверях, опираясь на стенку — его глаза сверкают в свете лампы. Аль-Хайтам видит, как Кавех собирается силами — как делал всегда, чтобы сказать нечто важное. Поэтому Аль-Хайтам ждет: обувается нарочито медленно и, он уверен, это Кавехом остается замеченным. Потому что Кавех вздыхает и выпаливает:
— Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне?
Аль-Хайтам мог бы отшутиться. Мог бы промолчать, но.
Аль-Хайтам уверенно отвечает «да».
В этом доме каждому становится чуточку спокойнее.
///
— Я не буду спрашивать, — говорит ему Нахида, — уверен ли ты в своем выборе, однако я бы хотела очертить ситуацию еще раз и поговорить о рисках.
Аль-Хайтам не против.
В Храме Сурастаны тихо — они здесь только вдвоем. Фальшивого бога никогда нет рядом, когда Нахида назначает встречу с ним. Сегодня, упомянув об этом, она попросила его дать ему время — как будто Аль-Хайтам похож на того, кто готов и рвется дружить с кем-то. Но Нахида в этом вопросе на удивление упряма. Говорила, что связи с другими людьми пойдут Страннику на пользу; что и ему, Аль-Хайтаму, пора бы вылезти из своей головы и улучшить свои коммуникационные навыки.
Аль-Хайтам не хочет знать, как Нахида представляет это будущее чаепитие.
Нынешняя богиня Сумеру, проигравший ей фальшивый бог и он, простой секретарь Академии, за одним столом. Это слишком много. Он уверен, что найдет способ как оказаться далеко от Сумеру в день, когда Нахида сможет собрать их всех. И сделать это без оскорбления чувств Архонта.
А Нахида, словно не позволяя строить ему планы, начинает говорить.
— Мы не можем быть уверены насколько глубока твоя связь с Аль-Ахмаром на нынешнем уровне, но ты связан с ним, — перечисляет она, чуть хмурясь и прижимая палец к подбородку. Она постукивает по своей челюсти по ходу мыслей. — У тебя абсолютно полностью человеческое тело. Ты вышел из утробы своей матери, сомнений быть не может. Но твои воспоминания, твои глаза в точности как у Аль-Ахмара, а в Ирминсуле нет ответа. Он не может установить существование Аль-Ахмара, но, что самое удивительное, данных о тебе нет. Аль-Хайтама, человека, секретаря Академии, попросту не должно существовать.
— Возможно ли то, — предполагает Аль-Хайтам, — что данные обо мне находятся глубже?
— Я тоже подумала об этом. Странник уже вызвался помочь с этим делом, но… я не уверена, что у нас много времени.
— Человек не может выдержать веса божественности, — Аль-Хайтам кивает, пожимая плечами. — Я знал об этом с того момента, как все понял. Думаю, у нас есть чуть меньше месяца, прежде чем мой мозг или мое тело начнет сдавать позиции.
— С этим можно работать.
— Да, — соглашается Аль-Хайтам. — У нас есть хороший шанс.
— Двадцать процентов на успех действительно хороши, — улыбается Нахида. — В свое время, у меня было меньше. Что странно. Раньше ты помогал вызволить меня, а теперь я… помогаю вызволить тебя?
— Полагаю, такая интерпретация уместна, — пожимает плечами Аль-Хайтам. — Но, думаю, ты скорее вызволяешь мой мозг где-то за секунду от взрыва.
— А вы вызволяли мое тело. Где-то в секунду от забвения.
— Тогда нам действительно повезло, что мы выбрали друг друга.
Нахида улыбается — мягко.
Аль-Хайтам знает: еще полгода назад, ее выбирали единицы. В полном одиночестве, она не ждала спасения, но, должно быть, всегда мечтала о том, что рано или поздно ее выберут многие. Что она научится. Что она станет тем самым Архонтом, который заслуживает народ Сумеру. Которого так сильно ждут мудрецы, клеймящие ее пустышкой. Оплакивающие потерю ее знаний и мудрости, но не празднующие ее новое рождение.
Ее всепрощающее сердце приносило ей только одни страдания.
— Да, Аль-Хайтам, — ее голос тихий шелест травы. — Нам повезло.
А вот в существовании его сердца всегда сомневались.
///
Нахида советует ему сохранять ясность ума.
Она напоминает, что без этого ничего не получится и что путь, который он выбрал, сложен. К ее счастью, Аль-Хайтам всегда понимал сложность своего положения.
Еще тогда, в далеком детстве, он понял, что постоянный приток снов в его голове мешает мыслительному процессу. Что заставило поначалу сделать ложный вывод. Впрочем, сначала это помогало. Сначала это чувствовалось так, словно он использует Акашу во сне — его мозг проекцией выстраивал сложные картинки и масштаб дюн был реалистичен; он пополнял знания, привыкал к звучанию языка пустынь.
Но информации становилось больше. Он чувствовал то, чего не должен. Порой он не был собой.
Аль-Хайтам с детства знал две вещи: в его голове есть что-то неправильное, не подчиняемое ему, и рано или поздно с этим придется разобраться.
— Когда Аль-Ахмар сольется с тобой, — говорит Нахида, несмотря на то, что они все уже решили. — твоя личность может измениться. Человеческое самосознание — это кусочек пазлов и воспоминаний, ты больше не будешь прежним.
— Но у нас будет информация.
— И ты готов ради этого пойти на риск и потерять себя?
— При твердой вере, я останусь самим собой. К тому же, разве я не всегда был им? Будем считать, что я возвращаю себе воспоминания после долгой амнезии. Следовательно, риск стоит того.
— Ты не его душа, у богов ее нет. Но ты — его олицетворение, его память. Он видит мир твоими глазами, ты и есть он. Но Аль-Хайтам, — Нахида вздыхает, — ты другой. У тебя другая судьба.
— И ты предлагаешь мне остановиться?
Нахида улыбается.
— Я понимаю, что это бесполезно. Что-то… что-то подсказывает мне, что вы всегда были упрямы. Вы оба.
Аль-Хайтам прикрывает глаза. Упрямство — это зыбучие пески вместо сада, это девичий голос, просящий остановиться. Упрямство на вкус горькое — как потеря. И это знает точно не он.
///
Она сказала ему:
«я укажу тебе путь к глубочайшим знаниям, однако цена будет высока»
Аль-Ахмар — жгучий красный. Как песок, как солнце — нечто яркое, горячее. Выжигающее.
Но его любимым цветом всегда был фиолетовый.
Набу Маликата, его милая Набу Маликата, окрашивала мир в фиолетовый. За ней тянулись падисары, джинны. Она взращивала цветы, что распускались лиловыми лепестками, она носила невероятно прекрасную легкую, воздушную пурпурную сари. Ее чаша с вином всегда была сиреневой.
И Аль-Ахмар не мог не влюбиться — в нее, в ее прекрасный цвет.
— О Владыка Красных песков, — Набу Малакита игриво улыбалась, протягивала ему гроздья граната. Красный, — вы совсем как этот плод. Так примете наш скромный дар?
Сок граната по неосторожности обагрил ее сари. Она не разозлилась.
Набу Маликата, его милая Набу Маликата, погибла по вине палящего солнца и желтого песка.
По его вине.
///
Спустя несколько дней, Кавех насильно усаживает его на диван. И, видимо, судя по тому, как он хмурится, что-то хочет сказать да все никак не может. Это неестественно для Кавеха, у которого всегда на все находится по миллиону слов. Аль-Хайтам закидывает ногу на ногу, чувствуя себя неожиданно уверенно. А когда достает книгу — Кавех все же начинает говорить:
— Убери ее. У нас намечается серьезный разговор.
— Но ты, — Аль-Хайтам вопросительно приподнимает бровь; Кавех садится рядом, — молчишь. Если так торопишь, мог бы и подготовить речь. Мое время не резиновое. Неужели ты не усвоил урок из Академии?
— Да-да, — Кавех на удивление спокойно отмахивается, — знаю. Убери книгу и дай мне посидеть с тобой молча. Я настраиваюсь. Это, видишь ли, серьезный разговор.
Аль-Хайтам пожимает плечами. И все же послушно убирает — откладывает ее чуть в сторону, ловя на себе не верящий взгляд Кавеха. Усмехается. Кавех, видимо, ожидал перепалки; ожидал, что он заупрямится, поддразнит. Но после исследований Ирминсуля, бесконечного планирования и работы секретарем, у него нет на это сил. И желания.
Посидеть с Кавехом просто так, в полной тишине, плечом к плечу будет неожиданно хорошо, комфортно. Неким возвращением к спокойной жизни, которой он не видел со дня Сабзероуза. Дальше был только снежный ком.
— Ты же, — вдруг недоверчиво спрашивает Кавех, — не включил наушники?
— Нет. Собираюсь их снять.
— О… — Кавех чуть улыбается. Его улыбку приятно видеть, — хорошо. Очень хорошо. Мне нужно, чтобы ты слушал меня внимательно.
— Мгм, — мычит Аль-Хайтам, как бы давая ответ.
И они снова молчат.
У Кавеха руки измазаны в грифеле — удивительно, что он не успел их помыть. Должно быть, услышав звон ключей и скрип входной двери, побежал к нему так быстро, как мог. Неудивительно — вчера у него не получилось вернуться домой. Или, может, дело в другом? Аль-Хайтам задумывается.
У Кавеха криво прикреплены заколки — и это настораживает. Кавех заботится о своем внешнем виде трепетно. По крайней мере, если до дедлайна не остались считанные дни. Но Аль-Хайтам хорошо разбирается в расписании Кавеха — его нынешний проект растянется на полгода. В худшем случае, на год, если инженер попадется не самый лучший, и чтобы добиться своего, Кавеху придется упорно вести переговоры. Которые он вести, конечно же, не умеет.
Кавеха что-то беспокоит. И Аль-Хайтаму не нужно читать мысли, чтобы понять, что дело в нем.
— Прежде чем ты спросишь, — Аль-Хайтам говорит первый. Кавех поднимает на него свои глаза, — я в порядке. Я держу все под контролем, проблем не возникнет.
Кавех открывает рот — и быстро его захлопывает. Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, мысленно считая, сколько осталось до его точки кипения — когда он уже выскажет все, что у него на уме. Но Кавех не высказывает. Кавех поджимает губы, тяжело вдыхает и выдыхает — раза три — и только после говорит:
— Ты… бездна тебя побери, ублюдок. Что на сей раз? Кому ты насолил на сей раз? С твоим-то характером… Разумеется, ты насолил.
— И твои суждения как обычно неправильны. Но я и не надеялся, что ты скажешь что-то стоящее.
— Ну уж нет! Ты меня не обманешь. Нет, серьезно, кто на этот раз? Нынешний мудрец решил, что ты строишь какие-то планы против него? Пфх. Идиот. Знал бы он, с какой радостью ты сбежал с кресла мудреца.
— Кавех, — он окликает его.
Кавех не окликается.
— Возрадуйся, что у тебя есть я. Я все ему объясню. Конечно же, после улаживания конфликта ты будешь мне должен.
Аль-Хайтам тяжело вздыхает.
— И что я буду, — решает подыграть, — тебе должен?
— Разумеется, ты сводишь меня в таверну.
— Но я всегда вожу тебя в таверну.
— Не всегда. Вообще-то, уже как две недели нет. Хозяин хотел обсудить с тобой что-то насчет новой поставки вина. Сказал, что ему не хватает твоих знаний и почему-то! Из всех людей! Решил спросить где ты именно у меня. И я вызвался ему помочь! В вине я разбираюсь побольше твоего, ты недостаточно романтичен, чтобы оценить все. И представляешь, что он мне ответил? Что лучше подождет тебя!
Аль-Хайтам улыбается.
— Рад услышать, что у него остался старый-добрый рассудок. И что он достаточно умен, чтобы не иметь с тобой дело.
Кавех легонько пинает его коленом, но не выглядит оскорбленным. Или разозленным.
— Будь у него рассудок, — парирует Кавех, — он бы обсудил это дело именно со мной.
— Ну, — пожимает плечами Аль-Хайтам, не перестающий улыбаться, — не все хотят влезать в долги как ты.
— Эй! Не желаю слышать про свои долги от мистера у-меня-есть-привилегии!
— Честно заработанные, — отвечает Аль-Хайтам, поворачиваясь полностью к Кавеху, — привилегии.
— Ты даже не отрицаешь!
Секунда тишины. Кавех смотрит на него игриво и на лице у него обворожительная усмешка. Они смотрят друг другу в глаза — снова и снова. Они сидят друг к другу близко — и это Аль-Хайтама не стесняет. От близости к Кавеху не тяжело, не беспокойно. Скорее, привычно. Отличное «привычно».
Кавех улыбается, но в его взгляде есть что-то неправильное. Не веселое.
— Эй, Аль-Хайтам, — тихо зовет он его, и улыбка Кавеха становится мягче. — Дело не в мудреце, верно?
— Никак не в нем. Ты ошибся, а я решил посмотреть, как далеко ты зайдешь в своих суждениях.
— Ну ты и ублюдок.
Тогда почему ты, Кавех, продолжаешь улыбаться?
(Аль-Хайтам не хочет озвучивать этот вопрос. Аль-Хайтаму хочется оставить все так, как оно есть).
— Ты же не собираешь провернуть какой-то очередной опасный план?
— Обижаешь, — Аль-Хайтам продолжает смотреть на него с усмешкой и Кавех чуть ближе льнет к нему. — Все мои планы полностью безопасны.
Кавех цыкает языком и, видимо, закатывает глаза. Аль-Хайтам не видит его лица: Кавех кладет свою голову ему на плечо. И он позволяет это сделать, даже если тяжесть некомфортна.
— Тц, конечно же. Безопасны для кого? Выдвигать себя в качестве заложника — это по-твоему безопасно? Или вызваться участвовать в расследовании, когда против тебя настраивают целый улей?
— Ты разговаривал с Сайно?
— Ага. Кто по-твоему еще расскажет мне все подробности о твоих «гениальных» действиях, пока я отсутствовал и не был рядом с тобой?
— Значит, опять сплетничал обо мне за спиной?
— Что значит «сплетничал»? И эй, почему «опять»? Просто решил удостовериться. Ты стал вести себя странно.
— Я не вел себя странно, у меня были обязанности. Незнакомое для тебя слово, верно?
— О великий мудрец, — саркастично протягивает Кавех, — простите мне мое безрассудство! Так что ли я должен сказать? Неа. Ты больше не великий мудрец. Никаких почестей и уважения ты от меня не получишь.
— Не то чтобы я получал.
— Конечно! Как ты ко мне, так и я к тебе. Когда уже ты начнешь уважать меня? Я твой старший. Ты должен слушаться меня и прислушиваться к каждому моему слову.
— А что ты будешь делать?
— Давать тебе умные советы.
— Прислушиваясь к твоим умным советам, боюсь, я окажусь где-то далеко под землей.
Кавех фыркает и немного елозит по дивану. Его волосы щекочут Аль-Хайтаму уголок нижней челюсти. Это вызывает некоторые неудобства, но не критично.
— Скоро с тобой, — ворчит Кавех, — где-то под землей окажусь я. Ты так и не сказал мне ничего. Не думай, что я не заметил того, как ты неестественно для себя юлишь. Просто решил временно спустить тебе это с рук. А пока, пожалуй, я немного отдохну.
И, как понимает Аль-Хайтам, его «отдохну» означает «останусь лежать на твоем плече, пока ты не скинешь меня сам».
Аль-Хайтам не собирается его сгонять.
///
Однажды бабушка сказала ему: “Ничто не возникает из ничего”.
Алая песчаная буря воет над храмом. Ему снится песок, сыплющийся из его рук; ему снится всеобщая тоска и скорбь. Во снах он видит безумие — медленно проникающее под кожу, он чувствует вес запретного знания в своей голове. Ему снится — то, что было не его.
Аль-Хайтам знает и узнает про себя многое.
Возвращения Аль-Ахмара ждали веками — это предвещали, скуля и проклиная Властительницу Кусанали, на возвращение молились, будучи верными в вере своей только ему.
Аль-Хайтам человек, но Аль-Ахмар — бог.
Ничто не возникает из ничего — потому он помнит многое: нежные прикосновения Набу Маликаты, падение первого столба, взволнованное выражение лица Касалы. Помнит очищающую силу дендро на себе. Ничто не возникает из ничего — потому, должно быть, после всего он прорастает в Сумеру.
Аль-Хайтам всегда будет Аль-Ахмаром.
“лишь воскрешенная жизнь, наделенная бессмертием, может восполнить бесконечное сожаление”
Колесо сансары в Сумеру уже дало оборот.
///
Они немного дремлют — от сна на диване кости неприятно ноют. Аль-Хайтам поднимает голову наверх и вглядывается в белый потолок. Замечает пятно краски и морщится — как оно туда попало? Что вообще назло ему творил Кавех в доме, пока его не было? Но колющегося раздражения в груди нет.
— Кавех, — он зовет его.
Кавех сонно поднимает голову с его плеча.
— А?
Аль-Хайтам смотрит на него, находящегося к нему слишком близко. Никто никогда не находился к нему настолько близко. Должно быть, никто бы и не захотел. Как хорошо, что у него есть Кавех, верно?
Так что истина, ответ на все вопросы Кавеха осознанно вырывается из его рта сама собой:
— Я бог.
Кавех сонно морщится. Моргает, вглядываясь в его лицо и, затем, хмыкает.
— Ага, — зевает, подтягиваясь, — а я анемо слайм. Ну у тебя и самомнение. Большое эго. Какая дурость тебе приснилась на сей раз?
И Аль-Хайтам ничего не отвечает.
Они молчат достаточно долго, чтобы Кавех успел привстать. Чтобы у Кавеха в голове закрутились шестеренки — со скрипом, уверен Аль-Хайтам. В голове Кавеха всегда слишком много всего: там, Аль-Хайтам уверен, свалка, так что неудивительно, что его мозг заржавел. Они молчат, а потом Кавех отшатывается. Дошло. Долго, признаться честно, доходило. Аль-Хайтам хмыкает, наконец-то расслабляясь, получив полную свободу — и лениво разминает плечо.
— Ты должно быть шутишь.
— Нет. Но, разумеется, тебе решать верить в это или нет. Мое дело только дать тебе ответ на то, что тебя так долго мучило.
— …ты точно шутишь.
Аль-Хайтам пожимает плечами.
Стадия отрицания ожидаема. Он сам когда-то мысленно, на периферии своего сознания, через нее проходил — правда, ни гнева, ни торга и даже депрессии, он тогда не ощутил. Принятие было быстрым. Правильным.
Как ностальгия по фиолетовым цветам.
— Я… — Кавех хватается за голову, чешет виски, — не могу в это поверить.
— И именно поэтому я не мог тебе рассказать об этом.
Еще одна простая истина, но Кавех взрывается — как пороховая бочка.
— Ты мог! — резко поворачивается к нему Кавех. — Ты можешь рассказать мне все! Как ты вообще посмел подумать, что можешь утаивать от меня такое? Блять, — выругивается, — да как долго ты вообще утаивал от меня это?
О. Вот и гнев.
— Если тебя это успокоит, то подтверждение получил пару дней назад.
Аль-Хайтам поворачивается к нему — у Кавеха на лице смесь эмоций. Но одно он видит точно: еще чуть-чуть и из ушей пойдет пар.
— Ты еще и подтверждение получил?!
Кивок.
— Блять, — ругается Кавех снова. — Блять-блять-блять.
— Действительно, — соглашается с ним Аль-Хайтам, вновь кивая, — крайне многословно.
— Отъебись, — шикает Кавех. — Я узнаю, что мой… — пауза, взгляд Кавеха лихорадочно бежит по всем предметам в комнате, — мой… сосед, бог? Да ну нет. Кто тебе это сказал? Властительница Кусанали?
— Она самая. Вообще-то, — Аль-Хайтам позволяет себе потянуться, — теперь я могу звать ее Нахидой. Мы вроде как друзья.
— Ты, — Кавех тычет пальцем в его сторону, — врешь. У тебя нет друзей!
— Видимо, — усмехается Аль-Хайтам, — одна подруга у меня всегда была. На протяжении тысячелетий.
— Я не могу в это поверить.
— Повторяешься. Ты уже говорил это.
— Потому что это правда! Как я могу поверить в это? Эй, да я даже видел, как ты рос! А Властительница Кусанали не выросла за все это время. Даже не подросла на сантиметр, а ты, к примеру, обзавелся дурацкими мускулами. Следовательно? Следовательно, ты мне врешь. Разыгрываешь меня.
— Минус один балл Кшахревару.
— Ты еще и потешаешься.
— Потому что твои доводы лишены логики. Посмотри на ситуацию шире и…
— Увидь то, как гениальный Аль-Хайтам совершает очередной наеб?
— Благодарю за комплимент, но нет.
Кавех снова накрывает лицо руками. И на сей раз он выглядит обреченным.
///
У Аль-Ахмара были большие амбиции. У Аль-Ахмара в рукаве — честолюбие, вызванное небесами, мятежность и глубокая жажда мудрости. И ровно такая же любовь к своему народу — огромная, необъятная. Он накрывал землю солнцем, но опасался смотреть на небо.
Небо для Аль-Ахмара — прошлое; тяжелое воспоминание.
Небо для Аль-Ахмара — цена.
У Аль-Хайтама амбиций нет. И в рукаве у него, разве что, только несколько хитростей спокойствия ради. Да и особой любовью к народу Сумеру он похвастаться не может — студенты продолжают обращаться к нему за пару минут до окончания рабочего времени. А он не всепрощающая Нахида и уж тем более не Кавех, ввязывающийся в очередной благотворительный проект.
Но Аль-Хайтам часто смотрит на небо.
Небо для Аль-Хайтама — что-то спокойное; когда светло, читать проще.
Небо для Аль-Хайтама — светило.
В этом кроется парадокс.
Аль-Ахмар хотел бы для своих людей лучшего. Аль-Хайтам не он, поэтому пустынники ему не сказать чтобы симпатичны. Разумеется, среди них есть хорошие умы и таланты — Кандакия и Дехья тому примеры, но не больше.
Аль-Ахмар не отзывается у него в голове. Только бомбой замедленного действия оседает на плечах. И, поскольку Аль-Хайтаму так лучше, он считает, что лучше бы Аль-Ахмару продолжить сидеть тихо и мирно еще месяцок.
Аль-Хайтам не верующий человек. Аль-Хайтам ни за что не может найти целый оазис в чьем-то существовании.
Но Аль-Ахмар любил. Вынашивал это чувство в груди, оставил немного и для него.
И Аль-Хайтам — живой человек, из крови и плоти, кто бы что ни думал, с полым мышечным органом в груди — тоже нашел что-то подобное для себя.
///
Кавех просит дать ему минуточку. Аль-Хайтам не торопит — он провожает его взглядом до ванной комнаты, примечая, каким потерянным, практически опустошенным, Кавех выглядит и прикрывает глаза, не вздрагивая, когда дверь закрывается с громким хлопком. С таким обычно дверь вырывают с петель.
На удивление, Кавех относится ко всему с небесным спокойствием. Возможно, только благодаря этому он не срывает несчастную дверь с петель. Но, может, ему просто жаль ее — исключительно с творческой стороны: витражное стекло долго делается.
Аль-Хайтам засекает время. Всего час — этого Кавеху будет достаточно. После начинает читать. Кавех удивляет его, возвращаясь из ванны где-то через полчаса.
Они не смотрят дуг на друга прямо сейчас, но Аль-Хайтам знает: Кавех застывает посреди комнаты. Будто бы дальше запретная территория, будто бы дальше — нельзя.
Поразительно. Для того, чтобы усмирить этого человека ему потребовалось всего одно страшное откровение.
Аль-Хайтам вопросительно поднимает брови вверх, оглядывая Кавеха с ног до головы: волосы у него мокрые, растрепанные, заколки сняты — видимо, шум воды он слышал потому что кое-кто решил незамедлительно принять душ. На Кавехе растянутая рубашка, которую он носит только на время рисования, чтобы не бояться запачкать рукава в грифеле; растянутые штаны, которые он много-много раз перевязывает. Кавех выглядит по-домашнему и его лихорадочный взгляд делает все только хуже.
Они молчат. Только переглядываются; Аль-Хайтам — украдкой, приподнимая взгляд с строк книги на несколько секунд, Кавех — смотря в упор.
— А теперь, — Кавех решает говорить первым, — расскажи мне. Все. Без утайки.
— Неужто все? Ты справишься с этим?
Кавех не реагирует на провокацию:
— Иначе бы я не просил тебя рассказать все.
Так что Аль-Хайтам говорит, говорит много разного:
— Я Аль Ахмар.
— Во мне хранится память Аль Ахмара.
— Я его воплощение.
И чем больше говорит — тем страннее, тем кривее становится выражение лица Кавеха. Тем ближе он пододвигается, тем откровеннее, без тени приличия, заглядывает в глаза — присматриваясь. Однако для них это нормально. Для них привычно быть друг к другу ближе, чем другие.
Что бы ни говорил Кавех.
— Я надеюсь, что теперь ты сказал правду. И это не потому, что тебе передали то, как я… — затихает.
Руки Кавеха неуверенно кладутся поверх его. Аль-Хайтам никак не комментирует это действие — даже проводит своими пальцами по внутренней стороне ладони Кавеха.
— Как ты — что?
Кавех замирает. И тут же хватает рот воздух, словно выброшенная на песок рыба. Но, вопреки всему, не отшатывается.
— Не важно! — его рука ползет чуть выше, к запястью. Увереннее, — Что-то еще?
— Есть вероятность, — подводит итог Аль-Хайтам, — что моя память сломается. Не каждый мозг способен вынести вес божественности.
— Но ты — Аль-Хайтам, — говорит Кавех, ни секунду не сомневаясь, твердо и крепко сжимая его запястье. Надежно, несмотря на мелкую дрожь в собственных руках. Его лицо к нему близко, а в глазах сияет уверенность. И это красиво. — Самый надоедливый человек на всей планете. Ты выдержишь.
Они смотрят друг на друга, словно загипнотизированные.
Кавех целует его первым.
(и его мягкие, увлажненные маслом губы ощущаются тем, что ему было так сильно необходимо — в очередной раз)
///
Их конечности сплетаются в единое целое, когда они лежат. Кавех лезет ближе — Аль-Хайтам позволяет: сам подтягивает, фиксирует крепче. От Кавеха пахнет его любимыми свечами с хвоей — наверняка жег их в тайне от него. Так глупо. Будто Аль-Хайтам не заметит пропажи. Но сейчас, когда Кавех утыкается носом в его шею, что-то под нос себе бубня, он может ненадолго закрыть глаза на его оплошность.
Аль-Ахмару было уготовлено обожание.
Аль-Хайтам не уверен в том, что конкретно уготовлено ему — судя по тому, как Кавех щекочет своими волосами ему нос, должно быть, несчастье.
Между ними около пятидесяти поцелуев. В шею, в щеку, в лоб — в губы.
— Никогда не любил, — Кавех шепчет, — историю Дешрета.
— Да? Какое неуважение ко мне.
— Зато мне всегда нравились его постройки. Должно быть, раньше ты мыслил иначе. И, по крайней мере, ценил искусство. Возможно ты был лучшей версией себя?
Аль-Хайтам думает о фиолетовом сари. О чужих легких, словно бабочка, прикосновений к коже. О вкусе гранатового вина на языке и далеко не собственном счастье, теплеющим в груди.
Он усмехается.
— Возможно, — кивает Аль-Хайтам, выглядя нарочито серьезным, — раньше на земле жили куда более грандиозные архитекторы. Если захочешь удивить меня, тебе придется постараться.
Кавех поднимает голову резко, но ожидаемо — Аль-Хайтам успевает чуть отстраниться, чтобы его не ударило макушкой в челюсть. Кавех смотрит на него и взгляд его пылает: не злится, пылает — скорее страстью, вызовом.
У Кавеха красивые красные глаза.
Аль-Ахмару нравился фиолетовый, но любимый цвет Аль-Хайтама — зеленый.
Аль-Ахмару нравился фиолетовый, потому что он любил. В таком случае, Аль-Хайтам находит красный симпатичным.
— Тогда я открою тебе глаза, — обещает Кавех. Прямо в губы, — что самый грандиозный архитектор, когда-либо существовавший в Сумеру, это я.
Аль-Хайтам улыбается.
— Я буду рад на это посмотреть.
И, на сей раз, целует первым.
Между ними их величайшее упрямство. И этого Аль-Хайтаму достаточно.