Work Text:
Жизнь накапливается понемногу — как вещи, как воспоминания — яркостью затмевать горе и печаль, — и всё хорошо. Сумеру существует. Реки — текут. Птицы продолжают вить гнёзда под их окном и раздражать пением по утра.
Кавех смеётся за завтраком. Кавех готовит ужин, полный ворчания — но нежного, когда каждый вздох сопровождает улыбка. Кавех прислоняется спиной к груди аль-Хайтама, читая книгу о постройках эпохи Дахри.
Всё хорошо.
Утром четверга — солнце в густых серых облаках, — аль-Хайтам говорит:
— Давай расстанемся.
Лицо у него при этом сложное — как будто он сказал до того, как подумал. Как будто прочел строчку из книжки и сбит с толку. Он откладывает в сторону вилку.
Что-то сжимается внутри — испытующая пустота, таящая в себе боль.
Он пытается понять, что привело его к этой мысли — расставание для них было чем-то вроде шутки, старой байки о том, как они взрослели вместе. В юности они распаляли друг друга и подначивали. Спорили и расходились, не желая соглашаться ни в чем.
Мы расстанемся завтра, говорил Кавех сердито, и аль-Хайтам согласно и безмятежно кивал.
Они не расставались. Об этом все любили шутить — даже Лиза, приезжавшая в Сумеру раз в полгода на погулять и попить кофе.
Кавех моргает. Смотрит — любопытство чистое. Закидывает ногу на ногу.
Говорит:
— Давай.
Аль-Хайтам смотрит на него испытующе. Ожидающе. Кавех возвращается к изучению учебника по механике частиц. Что-то о том, как превратить силу артерий земли в источник энергии. Кавех очень-очень умный (до возмутительного), всегда знает, что делать и как делать, причины и следствия. Он всегда мечтал строить дворцы и войти в историю. Мечты о величии для него кажутся чем-то обыденным. Мечты о том, что его запомнят. Он стремился к будущему, как никто другой.
Хайтам ни разу в нём не сомневался.
Теперь — сомневается во всём.
— И всё? — зачем-то спрашивает аль-Хайтам, и что-то внутри у него мечется — царство горя в сердце, — что-то странное.
Не обида. Тоска.
— Я могу уйти в комнату, если хочешь, — вежливо отзывается Кавех. — Неудобно сидеть со мной?
— Ты очень спокойно реагируешь на мое предложение.
— Ну, — Кавех морщится почти виновато, — я не настроен на слёзы.
Аль-Хайтам молчит в ответ. Что-то ворочается в груди. Он отвергает всё. Импульс — глупость, шутка, — и сердце сворачивается внутри подобно змее, подобно перу, что опускается с неба в ладонь.
Однажды Кавех поймал перо. Он принес его домой и сказал: думаю, это хороший знак.
Аль-Хайтам покачал головой. Почему падающие перья — это хороший знак, он не знал.
Оно лёгкое, Хайтам, Кавех потрогал перо пальцами — осторожно, нежно, словно боясь навредить, но с перьями птицы летают. Видят всякое. Вдруг в перьях заключаются воспоминания? Они лёгкие тоже. Представляешь? Перья носят птиц и воспоминания.
Да, Хайтам вздохнул, ничуть не затронутый сентиментальностью и метафорами, и переносят заразу. Иди руки помой.
Сейчас аль-Хайтам думает об этом — о сердце, о перьях-воспоминаниях, о том, как он поцеловал прошлым вечером Кавеха в лоб, и тот мягко, по-кошачьи заурчал.
Всё было хорошо.
— Ты расстроен? — зачем-то спрашивает аль-Хайтам, и Кавех бросает на него пустой взгляд.
— Да, — отзывается он совсем не расстроенно, — кошмарно. Помоешь посуду?
Разговор заканчивается очень смешно. Аль-Хайтам уходит на работу перебирать бумажки. Кавех остаётся дома. У него какой-то новый личный проект — что-то про запись памяти в механизмы с использованием артерий земли.
Всё крутится вокруг артерий земли, говорит он постоянно — настойчивость вспышками волнения и беспокойства о чем-то, что Кавех ещё предпочитает потаскать в груди, в карманах, в своей умной голове, — и аль-Хайтам пытается понять, почему его это расстраивает.
Небо — натянутый голубой атлас. Облака плывут, рассеянные и пушистые. К полудню солнце — растушеванный свет, белый-белый, — выкатывается из-за крыш.
— Мы с Кавехом расстались, — сообщает аль-Хайтам за обедом.
Сайно хмурится. Тигнари — приехавший с Коллеи прочитать лекции не то о конце света, не то о начале конца света, — открывает рот. Закрывает. Рябь сомнений — в скривленных губах. В хмурой морщинке между бровей. Он кажется взволнованным и разочарованным. Что-то в нём есть такое — что-то тайное, цветуще-режущее и огромное.
Тайны всегда гниют, как цветы.
Одно из ушей Тигнари дёргается. Он открывает рот. Закрывает. Аль-Хайтам вспоминает, что Кавех и Тигнари дружили сотни сотен лет: с момента, как познакомились, с момента юности — изводящие мечты, нисходящая самоуверенность, — ещё задолго до аль-Хайтама. Задолго до любви, задолго до того, как смех породил их любовь, а печаль окрасила их дом.
Тигнари стискивает зубы — его челюсть движется, словно он пережевывает слова.
Он мой лучший друг, лениво сказал Кавех, выводя узоры на тыльной стороне ладони Хайтама. Он был разморен жарой — разорен поцелуями. Я был по-дурацки в него влюблен. Он меня, кстати, отверг.
Невероятно, отозвался аль-Хайтам. Летний зной заливался в окна. Закат был в крапинках и веснушках сирени. Ладно, я понял.
Да?
Я не буду трогать Тигнари ни по каким вопросам, если у мудрецов будут претензии. Отведу подозрения.
Вау, Кавех рассмеялся ему в кожу, какая щедрость. Но ты не понял. Тигнари просто… Есть. Понимаешь?
Не особо, нет.
Восторг. Тигнари бы за меня убил. Понимаешь теперь?
Нет.
Селестия всевыше, Кавех рассмеялся вновь, как будто его веселило это — этот разговор загадками, тайнами на языке дружбы. Я просто надеюсь, что он никогда не посмотрит на тебя и не решит: вот его мне надо убрать.
Ты дурак, заявил аль-Хайтам, Тигнари тебя бы ко мне отправил обратно за три дня.
Два дня, возразил Кавех невозмутимо, потому что я бы шороху страшного навёл в его лесах. Но он бы отправил меня обратно ещё и потому, что я бы говорил про тебя.
Ты много про меня говоришь с другими людьми? Не делай так, ещё решат, что ты мне нравишься.
Хайтам, Кавех поцеловал его в подбородок и улыбнулся, все и так в курсе.
— Вы расстались, — медленно повторяет Сайно.
— Да, — и, немного подумав, Хайтам добавляет: — я предложил.
Это всё ещё слегка грызёт его. Этот импульс — давай расстанемся. Как будто он вышел из кружева ночи и наступил рассвет. Как будто после дождя — серость, мрамор и тьма, — наступила нега. Как будто солнце залило поля золотым и режущим глаза.
Как будто что-то распуталось в груди — и спутало мысли.
Или наоборот. С Кавехом всегда — сложно и загадочно.
— Ты предложил, — Тигнари ещё больше наполняется противоречиями. Все его эмоции Хайтам выучил давным-давно. — Ты обожаешь Кавеха.
— Это громко сказано.
— Ты обожаешь его, — напирает Тигнари почти расстроенно, — настолько, что...
— Тигнари, — резко произносит Сайно, и аль-Хайтам преисполняется страшными подозрениями. — Что было, то прошло.
— После всего, что было, это кажется ненормальным, — бормочет Тигнари, но явно решает больше ничего не говорить. Он смотрит на аль-Хайтама с такой печалью, что даже неловко становится.
Аль-Хайтам чувствует тайну, когда она — обнажённые ладони вверх, — стоит перед ним и смеётся в лицо.
Он любит загадки.
Он чувствует, что эту загадку не стоит разгадывать. Что-то в их лицах, в том, как Сайно — нелепость и неправильность, — переводит тему, а Тигнари хмурится.
Когда он возвращается домой, Кавех что-то напевает себе под нос. Готовит батат, кажется. Его волосы собраны в пучок, открывая то нежное и уязвимое место за ухом, куда Хайтам его часто целует. Там — маленькая родинка.
Любовь толкается в груди, как котёнок в ладонь. Хайтам выдыхает.
— Как на работе? — весело интересуется Кавех, и Хайтам забывает, что они расстались. — Сколько заявок на проекты ты уже отклонил?
— Сегодня восемь. Надеюсь, студенты научатся ставить подписи в нужных местах.
— Однажды, — Кавех улыбается. У него блестят глаза. Он — воплощение беззаботности солнечного дня.
Они немного говорят. Потом Кавех что-то рисует — иногда он зарисовывает то, что видел и то, что ему приснилось, просто чтобы отвлечься, — а Хайтам изучает последние научные публикации по когнитивной лингвистике.
Дни бегут, словно ручьи — из одного в другой, сквозь солнечные и дождливые дни.
Минует семь лет с начала их отношений (сколько прошло с их расставания?) — и Кавех дарит ему серебряный браслет.
— Куда мне его носить? — спрашивает он, приподняв брови.
— Вдруг заведешь друзей, — Кавех моргает медленно, словно просчитывая слова — он никогда так не поступает, — и его плечи опускаются. — Не знаю. Ты мне дарил когда-то браслеты. Подарил кольцо.
Аль-Хайтам не находит слов. Так ли ведут себя бывшие? Он не знает — и так удобно не знать.
Это — другой четверг, когда к аль-Хайтаму в кабинет приходит Нахида. Приходит очень некстати — Хайтам как раз собирался сбежать с рабочего места по очень важным делам и спрятаться в отдаленном месте на диване, чтобы почитать. Ему можно — Сумеру стоит, пока он существует, а, значит, если ему нужно вырваться и ничего не делать, он вырвется и ничего не будет делать.
Сайно, конечно, полон осуждения — ясность морали — проложенные тропки, изученная жизнь, — и аль-Хайтам очень вежливо каждый раз просит его отвалить.
— До меня дошли новости, что вы с Кавехом расстались, — мягкость голоса Нахиды застаёт аль-Хайтама врасплох. — Ты пришел в себя?
Аль-Хайтам думает, как вежливо сказать "какого черта", но решает вместо этого вежливо спросить:
— Пришел в себя после разрыва?
Нахида медленно моргает. Склоняет голову набок. Аль-Хайтам не чувствует прикосновения к своим мыслям — загадка, откуда он знает, как это ощущается, — но знает, что его богиня анализирует сейчас каждый жест и слово.
— Скажи мне, аль-Хайтам, что важнее. Жить во лжи, но быть при этом счастливым, или знать правду и пережить горе? — мелодичный голос Нахиды разрывает тишину. Резкая смена темы — вздрогнуть и нахмуриться.
— Это философский вопрос, — отзывается он, — и довольно сложный. Всё индивидуально.
— Для тебя, мой великий мудрец, — безмятежно добавляет Нахида.
Она кажется очень доброй и внимательной. Готовой к любому ответу — словно это воистину важно, узнать, что же аль-Хайтам думает об истине. Истина никогда не бывает однородна — она в оттенках и полутонах. Так всегда говорит Кавех. В этом аль-Хайтам с ним всегда соглашается.
Инстинкт — это ответить "конечно, второе". Аль-Хайтам любит правду. Любит её сложности и оттенки, смешные моральные дилеммы, запутанные пути, ведущие к ней и эмоции, порождающие её.
Но аль-Хайтам ловит себя на том, что колеблется. Что-то тянет его назад. Заталкивает слова обратно в рот.
— Я понимаю, — не дожидаясь ответа, говорит Нахида. Переводит взгляд на окно. — Кажется, сегодня не обещали дождь.
Дождь начинается всё равно — под вечер, когда небо приобретает неприятный оттенок болотного цвета. Аль-Хайтам собирается уйти домой, когда натыкается на смятый пергамент в ящике стола. Его подпись, одобряющая экспедицию. Вспоминает: Кавех ездил в экспедицию в пустыню.
Чем она закончилась?
Дома Кавех сидит на подоконнике, высунув руку на улицу. Смотрит на дождь, походя на задумчивого кота. У висков его волосы завиваются — влажность накручивает пряди на палец.
— Милый, — говорит он ласково, не оборачиваясь, и Хайтам чувствует мурашки. На улице поднимается холодный ветер. — Почему ты расстроен?
Хайтам не знает, почему он расстроен — он даже не думал, что ему (вот же нелепость) грустно, пока Кавех не открыл свой умный рот и не задал такой глупый, сложный вопрос.
— Чем закончилась твоя экспедиция в пустыню? — спрашивает аль-Хайтам зачем-то, и улыбка Кавеха мельчает. Не меркнет — просто мельчает, становясь почти жалостливой.
— Я вернулся домой, — отвечает он просто. — Провалы в памяти? Так постарел?
— Но что ты узнал, — вдруг кажется смертельно важным узнать. — Твой проект...
Мысль обрывается. Аль-Хайтам замолкает. Кавех мычит в ответ, задумчивый и нежный, и вновь смотрит на улицу. Осторожно вытирает ладонь о штанину.
— Бесповоротность смерти, — говорит Кавех мягко, — это такая ложь. Хочешь чай?
В затылке нарастает мигрень, и аль-Хайтам сдаётся. Они в любом случае расстались, а Кавех — вернулся домой.
Зачем им было расставаться?
Всё было хорошо. Они были влюблены. Они планировали поехать в Лиюэ на праздник фонарей. И в Мондштадт — Кавех хотел послушать какого-то известного барда и порисовать в руинах.
Всё было хорошо.
Всё и сейчас — тревога на мягких лапах расхаживает в груди, мнет сердце, — хорошо.
А потом аль-Хайтам находит бумаги.
Он убирается у себя в комнате не так часто — зачем, если хаос мать порядка, — но Кавех очень-очень надоел вздыхать об уборке. Итак, аль-Хайтам находит бумаги.
Они неприметны. Прячутся в нижнем ящике стола, смятые и сморщенные — будто на них пролили воду и от досады смяли лишь сильнее.
Сначала аль-Хайтам смотрит на слова. Слушает, как за окном поют птицы. Он ненавидит птиц. Сто раз спрашивал, как же их гнездо разворошить, чтоб не пели по утрам — и каждый раз Кавех, сердитый и возмущенный, бил его по плечу. По спине. Читал нотации. Говорил: они живые существа, дорогой, ну что за глупости ты ляпаешь с утра пораньше. Не выспался?
Кавех, который говорил: перья — это воспоминания. Представь, если придумать что-то в форме пера и туда спрятать все свои воспоминания?
Кавех, который умер.
Горе вспыхивает в груди. Взламывает ребра и жуёт сердце, пока аль-Хайтам не отходит от смятых документов подальше. Он не думает. Он немеет от ужаса.
— Хайтам, что ты хочешь на ужин? — Кавех, живой и беззаботный, появляется на пороге.
Аль-Хайтам дико озирается. Грудная клетка — раскаленные прутья-ребра, дуреющая боль.
— Ты умер, — говорит он громко. Бросает камень в его грудь — в свою грудь. Правда обжигает лишь сильнее, если озвучить её. Произнести словами вслух.
Кавех моргает. Склоняет — птичка на ветке, перья-воспоминания о привычности, — голову набок.
— Да, — просто соглашается он. Морщится и бормочет извинения. — Я должен найти нужную настройку. Я настроен на твоё поведение, но ты так долго вспоминал об этом, что... Ладно, погоди немного, хорошо, милый?
Аль-Хайтам готов закричать.
Кавех закрывает глаза. Он дышит, думает аль-Хайтам, я вижу, как его грудь двигается. Он умер, он умер, он умер в экспедиции в буре.
Песчаная буря. До дома оставалось лишь шесть часов езды.
— Привет, — говорит Кавех вновь, звуча мягче и легче, — меня зовут Кавех, и я мёртв.
— Я знаю! — рявкает Хайтам, и горло сводит, и он готов расплакаться — он не знает, как ещё не начал. — Но ты жив, я вижу тебя!
— Я... — Кавех моргает, — он. Давай я буду называть твоего Кавеха "он". Он создал меня на основе своих знаний и воспоминаний. Артерии земли плюс его знание механики и физических законов мира.
Перья — это воспоминания. Птицы — носители воспоминаний. Звучит?
Нет, золотце, это похоже на бред.
Аль-Хайтам ненавидел физику всю свою жизнь. Теперь — лишь больше.
— Он создал меня просто так. Как хранилище информации, — Кавех улыбается не к месту совсем, и аль-Хайтам вновь оплакивает его. Живая смерть. Смерть жизни. — Воспоминаний. Я любил экспериментировать и решил придумать разные сценарии. Что, если я умру?
— Он, — резко говорит Хайтам, звуча надрывисто, горько и истерично. Смех и только. — Не ты. Он.
— Семантика.
Кавех небрежно пожимает плечами. Это всегда был его жест — небрежность, когда ему не хотелось что-то объяснять. Пожать плечами. Хмыкнуть. Закатить глаза.
Я люблю тебя, сказал Кавех в их последнее утро. Теперь аль-Хайтам может немного вспомнить. Он ушел рано утром. Поцеловал в лоб и рассмеялся, когда аль-Хайтам пробормотал "уходи и свет потуши". Он рассмеялся и ушел, забрав "я люблю тебя".
Вот же глупость натворил своей смертью.
Воспоминания растушеваны. Размазаны. Будто кто-то набросал форму будущего — и стёр все главные линии.
— Я не обрёл форму, пока ты не узнал, что я... Он умер. Ты пришел к богине Кусанали и не спросил, как у меня может появиться тело, — Кавех улыбается, и это ужасает. Расстраивает.
Аль-Хайтам ненавидит его улыбку: она отражение того, как улыбался его Кавех.
Он не помнит, как приходил к Нахиде. Он не помнит ничего из тех дней.
— Это запрещено, — глухо произносит аль-Хайтам, — создавать жизнь из неживого. Я знаю законы.
— Ты скорбел, — нежно говорит Кавех. — А Сумеру едва ли оправился от политического кризиса. Ты был нужен Академии, Нахиде и Сумеру.
— Как...
Аль-Хайтам качает головой.
Он хочет забыть. Вот почему Нахида задала ему тот вопрос: теперь он знает всё на свете.
Как же смешно, насколько зря обладать знанием, когда оно разрушает твоё счастье.
— Нахида забрала твои воспоминания. Они у неё, — уточняет Кавех, как будто они говорят о погоде, об ужине, о ерунде. — И создала меня. Я не знаю деталей, вся моя предыдущая жизнь заключена была в кольце. Я оставил его... Он оставил его дома, когда ушел.
Аль-Хайтам медленно выдыхает.
Кольцо, которое он однажды подарил Кавеху. Давно-давно — облачные, полные осторожности и недоверчивости дни любви, — когда Кавех только въехал, когда они провели год вместе.
— Все знали, — говорит аль-Хайтам, осознавая реальность, — все знали, что ты умер. Он.
— Верно.
— И я собирался как дурак провести всю жизнь с тобой.
— Неверно, — Кавех прислоняется плечом к дверному косяку.
Его лицо — пустая, бессмысленная безмятежность. Выходит солнце. Разбрасывает лужи света по полу. Касается его лица.
— Богиня Кусанали заложила ошибку в твои воспоминания. Внутренний инстинкт. Так люди просыпаются, когда умирают во сне. Ты должен был понять. Рано или поздно.
Так, думает аль-Хайтам, ощущая, как горят глаза, я захотел с тобой расстаться.
Потому что настоящий ты расстался со мной, умерев.
— У тебя есть вопросы? — спрашивает Кавех вежливо, и аль-Хайтама настигает горе. Он закрывает глаза. Ему солоно и горячо. — У меня... Нет настройки на слёзы. Извини, я думаю.
Я не настроен на слёзы, сказал тем утром Кавех, безмятежно и легко.
Я люблю тебя, сказал тем утром Кавех и рассмеялся в полумраке, уходя навсегда.
— Уходи, — говорит аль-Хайтам с этим смешным драматичным надрывом, который рождается из горя. — Я не могу на тебя смотреть.
Кавех кивает, понятливый и заточенный под знание того, как аль-Хайтам работает внутри, и уходит.
Так приходят слезы.
Аль-Хайтам уходит к Сайно через час. Кавех выглядывает в коридор, любопытный и красивый, и чужой. Аль-Хайтам отворачивается. Он будет скорбеть, когда его похоронят в земле. Когда этот Кавех исчезнет, растворившись как дым — как роса на траве погибает от солнца.
— Я узнал о Кавехе, — бросает Хайтам, стоит Сайно открыть дверь. За его спиной маячит Тигнари. — И я очень не хочу об этом говорить.
— Можно просто плакать, — тихо предлагает Тигнари.
Аль-Хайтам решает со всем достоинством разрыва сердца принять предложение.
Утром он идёт прямо к Нахиде. Утром он вспоминает всё. Это похоже на удар по лицу — на вспоротую раскалённым мечом рану. Аль-Хайтам хватается за стол и видит лицо Кавеха.
Мёртвый, красивый мальчик.
Мальчик, который зачем-то придумал смешную игрушку для себя, чтобы не забывать глупости — дни рождения, определения по физике, механику устройства механизмов, архитектурные мелочи, — и зачем-то решил поделиться этим знанием с ним, аль-Хайтамом.
Тут весь я, сказал Кавех со смехом тайным, сияющий и живой. Никому не говори, а то меня посадят.
Твое личное перо, пошутил аль-Хайтам, скорее впечатленный смекалкой и навыками Кавеха, нежели обеспокоенный.
Глаза Кавеха зажглись.
Да, сказал он, и это наш секрет. Никому не говори.
Не скажу.
И аль-Хайтам не рассказывал, пока не вцепился в отчаянную мечту: смерть можно преодолеть. Жизнь можно воскресить.
Он помнит: зажатое в ладони кольцо.
Пожалуйста, сказал он Нахиде, пожалуйста.
У него была лихорадка в глазах. Он плакал над бумагами о смерти целый день. Он сминал их и расправлял. Перечитывал с надеждой.
Аль-Хайтам помнит: он ворвался к Нахиде и умолял её о невозможном. Она выглядела испуганной и грустной.
Она должна была отказать. Она уже справилась с подобным кризисом в Сумеру.
Может, ей стало жаль. Может, она взвесила на весах страну и одного человека.
Это было неважно.
Она протянула руки и забрала кольцо. Потом — ворвалась в его память. Разворотила их существование в голове — и воплотила в ладони. Перо зеленело и мягко сияло. Она забрала воспоминания о том, как смерть забрала у него Кавеха.
— Он умер, — говорит аль-Хайтам вслух. Шепчет больше. — Кавех мёртв.
Нахида обхватывает его ладонь своими руками.
— Да, — её согласие — на выдохе, — лёгкое, как пёрышко. — Эпоха смерти закончилась.
— Когда я думаю о нём, у меня болит живот, — аль-Хайтам чувствует, как горят глаза. Опять и опять.
Живот болит. И сердце болит. И горло, и глаза, и голова. Он весь — синяк и рана. Он — воплощение боли, которая никогда не бывает сильнее.
— Это не навсегда, — Нахида смотрит ему в глаза, сострадающая и добрая. — Ты будешь в порядке. Ты нужен себе, аль-Хайтам, Кавех был бы очень расстроен, если бы ты так себя вел остаток своей жизни.
Кавех, думает аль-Хайтам, и имя гниёт внутри его сердца.
— Что мы будем делать с... ним, — он морщится и чувствует, как слёзы очень-очень неприятно текут уже и по шее. Какая гадость. Как же будут болеть глаза.
Нахида замолкает.
— Твой выбор, — в конце концов произносит она. — И тебе решать. Я привязала его к этому миру и вплела силу Ирминсуля, но ты — ядро и причина, по которой он здесь. И тебе решать, что с ним будет.
Так аль-Хайтам уходит в отпуск на месяц. Возвращается домой.
Кавех на кухне. Разбирает старые часы. Напевает себе под нос одну из песен Нилу. Чувствует ли он что-то по-настоящему? Как это вообще ощущается — быть эхом, фантомом, памятью другого человека? Аль-Хайтам смотрит на него, пока ему не хочется ударить эту версию Кавеха.
Он поднимает голову. Улыбается.
— Привет, — легко приветствует Кавех, — как прошла встреча с богиней Кусанали?
Всё-то он знает.
— Я помню, — коротко отзывается аль-Хайтам. Позволяет боли вновь загудеть в костях. — Чего ты хочешь? Кавех.
Имя он выплёвывает. Заставляет себя. Потому что он Кавех — неправильный и ложный, но Кавех. У него — знания и память, улыбки и смех, голос и лицо.
Даже поведение.
— У меня нет желаний, — отзывается Кавех. Что-то мутное, разочарованное касается его лица. — Я не человек, милый.
Отворачивается вновь. За его ухом вновь — маленькая родинка. Будь осторожнее, всегда говорил Кавех, я боюсь, что ты её однажды зацепишь и всё, и я буду кричать тысячу лет.
— Если мы убьём тебя, ты не будешь возражать?
— Я не ваш Куникудзуши, — в голосе Кавеха появляется резкость. Опасный, неприятный край. — У меня нет своей воли.
Аль-Хайтам замолкает.
— Тигнари заходил, — продолжает Кавех этим резким, расстроенным голосом, — и просил передать, что их двери открыты. Почему тебе надо уходить? Это твой дом, — он бросает взгляд исподлобья, темный и полный страшного разочарования.
Позднее, много-много лет спустя, аль-Хайтам скажет: это был момент, который всё предопределил.
И Сайно фыркнет, и Тигнари покачает головой в нежном раздражении, но засмеётся.
И кто-то ещё начнет возмущаться: вот как, ах, как жесток мир, как ты посмел!..
— Я в курсе, — но это будет потом, будущее, о котором аль-Хайтам ещё не знает, потому что ещё не прожил его. — Я никуда не пойду.
Кавех отрывисто кивает. Его плечи опускаются.
— Что со мной будет?
Аль-Хайтам отворачивается. Бросает через плечо:
— Я пока не знаю. Не попадайся мне на глаза. Кавех.
Пройдут месяцы слёз и гнева, и боли, и горя, прежде чем аль-Хайтам посмотрит на копию человека и скажет: ты будешь жить.
В нём ничего не отболит — любовь, уходя, всегда оставляет след.
И пройдут месяцы месяцев, прежде чем фантом жизни, обманувший бесповоротность смерти, вновь обретёт имя.
Но сейчас — лишь шестой день скорби.
— Я, — говорит Кавех спокойно, — собираюсь съехать. Это не мой дом.
— Это был его дом, — аль-Хайтам не может смотреть на него и, как следствие, не смотрит. — А ты — его копия. Ты можешь жить здесь, если хочешь.
— Я не хочу, — отзывается Кавех. — И я ухожу. Надумаешь убить меня — найдешь.
Дурацкая дерзость — дар дурака, давно поглощенного песками. Его тело так и не нашли.
И он уходит. Аль-Хайтам радуется — это утешение, что он способен не только тонуть в скорби и проглатывать одну книгу за другой, лишь бы не вспоминать мёртвое лицо. Он даже не знает, как выглядел бы мёртвый Кавех — воображение сильнее смерти. Горе сильнее смерти.
Потом приходит Тигнари. Рассказывает: Кавех, ну, не их Кавех, а этот живой труп, уехал в деревню Аару.
На мгновение разум аль-Хайтама сходит с ума: пустыня, экспедиция, мертвецы в песках.
Но Кавех уже умер. Чего бояться?
///
Первое письмо приходит спустя месяц. Аль-Хайтам выходит на работу и слушает, как коридоры гудят от смеха и разговоров. Беззаботность. Юность. Он живёт под водой. Морская глухота — мертвеющее сердце. Он ненавидит эмоции за их непредсказуемость.
— Он просил передать, — Тигнари осторожно кладет свёрток на стол. Аль-Хайтам вежливо смотрит по сторонам. — Ты не любишь называть его по имени, Хайтам, не придуривайся.
Он мой лучший друг, сказал Кавех, полный любви и нежности, и это всегда было удивительно — как он раз за разом желал быть таким человеком. Просто хорошим. И делал всё, чтобы желание становилось реальностью.
— Как ты можешь смотреть на него? — спрашивает аль-Хайтам. — Вы были… Лучшими друзьями.
— А у меня есть выбор? — сухо отзывается Тигнари, и его хвост — раздражение ясное, — дёргается. Потом он медленно и шумно выдыхает. — Я плакал. Как тебе такое?
— Я поражен до глубины души, — аль-Хайтам отодвигает от себя свёрток подальше. — Но это не ответ.
— Это ответ, — Тигнари фыркает. — Тебя просто не было. Ладно? Ты ударился в эскапизм, по голову зарылся в солипсизм и решил, что планета вращается вокруг тебя, как лаваш в печи.
— Глубокая метафора.
— Ещё раз съязвишь, и я ударю тебя, — сладко обещает Тигнари. — Когда я увидел вас вдвоём на улице впервые, меня рвало весь вечер.
Он мой лучший друг.
Он убил бы за меня.
Аль-Хайтам отворачивается. Горе любит гореть — крапивой с размаху по груди, — и это больно. Боль проста по своей сути. Особенно боль от любви.
— Мне было жаль тебя, — продолжает Тигнари, жестокий в своем исцелении, — и я ненавидел и тебя, и его заодно. И реального, и… Селестия, я просто ненавидел Кавеха. Их обоих.
— И всё же ты с ним разговариваешь.
— Он пришел ко мне спустя месяц, — Тигнари дёргает плечом. Его уши прижимаются к голове. — Я захлопнул дверь перед его носом, и тогда он сказал: ты был моим лучшим другом. Мне очень жаль.
— Он и Кавех — разные люди, — аль-Хайтам трёт переносицу, и всё, что он чувствует — это страшная, раздутая обида. — Он копия.
— Разве под руководством богини Кусанали не живёт кукла? И он живой, и вполне себе самостоятельная личность, а не копия, — стреляет в ответ Тигнари. — Ты же помнишь, что мы знаем всю его историю.
— От него. Я как-то не склонен верить мальчику в шляпе.
— Я верю и ему, и Нахиде, — отрезает Тигнари. — А ты дурак.
История странника (драматичное имя, сказал Кавех, когда аль-Хайтам с ним этой байкой поделился) была по-смешному грустной — и до печального невыносимой. Он сказал, что был создан богиней Иназумы, поехал крышей и вот он здесь. Нахида попросила никому не раскрывать правды — она доверена была троим людям на случай катастрофы.
Тому, кто оберегает лес.
Тому, кто знает пустыню.
Тому, кто хранит на ладони город.
Аль-Хайтам поклялся, скрестив пальцы. И рассказал Кавеху. Может быть, это положило начало его исследованиям. Это даже не было его специализацией. Кшахревар не изучал подобное. Кавеху и законы были не писаны.
— Но в то же самое время, — Тигнари цокает языком, — этот Кавех — всё ещё Кавех.
— Воспоминания ничего не значат.
— Без воспоминаний о его смерти и ты в полном блаженстве жил. Воспоминания значат всё.
Тигнари всегда эффектно и красиво завершает расстраивающие разговоры — уходит, махнув хвостом.
Аль-Хайтам смотрит на свёрток.
И прячет в ящик стола.
///
Ещё через неделю Хайтам разворачивает послание от мальчика-смерти — истинное под песками, — и смотрит на острые линии почерка не Кавеха.
Привет, начинает тот в длинном, на трёх листах письме.
Дома тихо. Больше никто не вздыхает и не мычит загадочно из других комнат. Не двигает горшки. Не гремит посудой. Дома тихо — жизнь вышла прочь.
Сайно сказал, что у тебя всё хорошо. Он относится ко мне с вежливым таким подозрением, что мне неловко просить его отправить это вот всё в город. Но это была идея Сайно написать тебе.
Я перескажу наш разговор.
Кавех, сказал Сайно вот этим своим суровым голосом начальства, ты чахнешь и ковыряешь песок. Мне надоело.
О нет, генерал махаматра, ответил я и схватился за сердце (оно у меня есть, спроси у своей богини), не бейте, лучше отправьте собирать ягоды в пустыне.
Слово "пустыня" его напугало, и я понял, что сказал. Этого нет во мне. Я не настроен так уж хорошо, не так ли? Вы, люди, для меня такая большая загадка. В один момент я чувствую, что знаю всё, потому что тот я, другой я, знал всё. Он был умным, да? Умным и проницательным. И очень добрым. Я понимаю, почему ты любил его и всё-таки не смог полюбить меня так, чтобы совсем-совсем забыть, что я взял и умер.
Итак, я очень ловко перевел тему и спросил, как у тебя дела. Сайно разозлился и ответил, что если мне интересно, я могу написать.
Я расстраиваю и Сайно, и Тигнари. Мне хочется сделать для них что-то, но я не могу. Не только из-за того, что не знаю, что же такого вытворить, но и потому, что это будет бессмысленно.
Смерть их друга смотрит на них моими глазами.
Ты найдешь меня, когда захочешь убить и, может, всем полегчает. Я не знаю, полегчает ли кому-то. У меня нет воли и нет желаний. Кавех создал меня из воспоминаний и знаний. И большой любви к тебе. Он настроил меня на свою смерть ради шутки. Это очень легко, на самом деле, механизм записи приказов. Нужно перестроить всё с уровня частиц на уровень невидимой энергии артерий земли, потому что они состоят из других микрочастиц. Ты спросишь — как? И я разобрался! Прямо сейчас я могу переписать свой собственный разум. Нужно изъять колеблющуюся энергию из цветов артерий, сделать подходящий замер и скопировать туда свои воспоминания и знания. Для этого есть специальный механизм, на самом деле, он существует давно и работает по принципу терминала Акаши: ты подсоединяешь его к виску с одной стороны и с другой — к чистой энергии артерий земли. На уровне частиц произойдет связь. Одна колба способна вместить в себя жизнь двадцати человек. Но если поменять местами средство вывода и ввода — тогда энергия артерий будет загружена тебе в голову. И при правильном расчёте (я вывел формулу на днях, когда мы с Сайно сидели у костра) твое сознание перестанет иметь необходимые для создания воспоминаний нейронные связи, и одновременно с тем сознание разделится на два, потому что энергия артерий поглотит память. Её можно переписать целиком, представляешь?
Хочу ли я переписать свое сознание?
Тогда я не буду им.
Тогда я, может, пойму, что значит быть человеком.
Я не знаю, почему решил тебе написать на самом деле. Моя миссия была выполнена: ты помнишь, что я, другой я, умер. Ты в порядке. Я не знаю. Мне снятся сны. Нахида сказала, что это потому, что я создан при её помощи. Во мне есть частичка Ирминсуля — иногда я вижу то, чего никогда не случалось.
Только что приехал Тигнари. Я ему рассказал обо всём, и он посмотрел на меня так, как будто я очень-очень глупое создание.
Ты скучаешь по нему, заявил Тигнари так, словно у меня есть эмоции.
Я не знаю, милый.
Кто я, если я Кавех? И кто я, если я не Кавех?
Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я не люблю тебя. Я не умею любить.
///
Дни пробегают — мелодия меланхолии, песнь тоски и смирения, — и аль-Хайтам возвращается на работу вновь и вновь. Говорит с Нахидой. Отвергает студентов. Слушает истории Сайно, как Кавех живёт далеко-далеко.
Потом, кажется, перебирается в тропические леса, к Тигнари.
— Ты оставишь его в покое? — спрашивает Сайно прямо, и аль-Хайтам думает: да.
Жизнь ни одного Кавеха не будет зависеть от его желаний.
Кавех продолжает писать. Рассказывает всякое. Прикладывает засушенные цветы и травы. Его почерк становится все острее и точнее — а у его Кавеха всё было слегка закругленным и мягким. Неряшливым. Его черновики были ночным кошмаром.
Хайтам хранит письма на столе. Первое он почти сжёг — такой гнев подорвал внутри сердце.
Как-то мальчик-фантом, мальчик-ложь завоёвывает людей, которые знают: он наследник чужого горя, живой из-за скорби и безумия.
— Вы теперь друзья? — спрашивает аль-Хайтам, и что-то теснится в груди. Расходится по швам — горе светлее и ярче всего, но и оно блекнет в цветах.
Тигнари надкусывает свою шаурму. Опускает босые ноги в тёплую воду. В Порт-Ормосе свежо и жарко одновременно. Они сидят на причале и смотрят, как отправляются прочь корабли.
— Да, — Тигнари бросает на него любопытный взгляд. — Я думаю, он мой лучший друг теперь.
— У тебя был лучший друг.
— И он мертв, — Тигнари пожимает плечами, небрежно и легко. В нём отболело — и скорбь отпета и отпущена. — Кавех другой.
— У него всё то же самое, от лица до поведения. Я читаю его письма, ты же знаешь.
— О, да, это страшно радует Кавеха каждый раз, — Тигнари задумчиво улыбается. Он не подталкивает никуда и никогда. Просто — наблюдает. — Ему стало лучше.
Аль-Хайтам отворачивается, чтобы поглядеть на блики солнца — ослепительные, бегущие по волнам пятна золота, — и не смотреть на Тигнари. В последние дни он носит браслет. Поправляет его. Трогает камешки изумруда, раздумывая о тщетности бытия.
— Лучше.
— Это не моя история, — отзывается Тигнари с предостережением в голосе.
Раньше — первые недели скорби, смерти, существования, — Тигнари пересказывал ему каждое слово. Каждую эмоцию. Зловеще смаковал и злился.
Он горевал. Теперь — теперь уже нет.
— Тебе он и правда нравится, — мягко произносит аль-Хайтам, и он хочет злиться. Это почти предательство, разве нет?
Аль-Хайтам бежал от горя в иллюзию жизни с не-Кавехом. Он жил в ней. И он же отказался. Чем то, что делает Тигнари, лучше?
— Он Кавех, — нежно отзывается Тигнари и смеётся. Облизывает палец, измазанный соусом. — Мне нравятся все Кавехи, у них, видимо, есть свое очарование.
Аль-Хайтам думает: смогу ли я когда-нибудь перестать ненавидеть его?
Он украл у меня всё.
Смерть украла у меня все.
///
Это четверг. Наверное, в четвергах заложена особая сила — мерзкая, мрачная, полная гнева и обиды на людей за то, что застряла посередине недели.
К аль-Хайтаму приходит Куникудзуши. Он выглядит равнодушным и скучающим. Трогает свитки. Мажет пустым взглядом по аль-Хайтаму. На его плечах больше нет этого веса — трагедии, смерти, кровь по локоть, — вот бы место в мире найти — мечты, мечты розовой ватой в голове. Он больше не состоит из ярости и мести.
Он кажется проще и лучше.
Кавех и Куникудзуши как-то раз разговорились. Аль-Хайтам знает это, потому что застал их в три часа ночи недалеко от Академии. Они сидели, склонив друг к другу головы. Кавех говорил настойчиво, но с чуткостью сострадающего.
Смешно вышло, сказал Кавех позже, и его голос преисполнился необъяснимой нежностью, он так-то неплохой. Ну и что, что убийца.
— Ответь ему что ли, — с ленцой снисходительности вдруг произносит Куникудзуши, — а то это некрасиво.
— Извиняюсь?
— Извиняю, о, великий мудрец, — он отвешивает небольшой, издевательский поклон. — Я сказал, напиши Кавеху ответ. Он ждёт.
— Кавех умер, — прямо говорит аль-Хайтам, и теперь уже ничего не болит. Так, ноет слегка — как кости во время дождя.
Куникудзуши выглядит поражённым до глубины души.
— А для меня — вполне жив. Недавно ездил в Лиюэ.
— Он не Кавех.
— А кто тогда? — теперь Куникудзуши звучит так подозрительно, но так сладко, что аль-Хайтам чувствует: одно неаккуратное слово и его ударят по лицу.
— Его копия. Ты должен знать это и без меня.
Куникудзуши надменно фыркает. Что-то мерцает на его лице — цельнометаллическая цепкая ярость, сцеженная выдохами, — и это знак. Предостережение.
— Кавех мёртв, и Кавех жив, — Куникудзуши улыбается, и это неприятная улыбка. — Ты знаешь, моя создательница увидела меня и сказала в то утро: о, Макото. Но я не был ею. И всё-таки, я очень похож на неё.
— Они были близнецами, это невозможно, чтобы ты походил на одну больше, чем на другую, — аль-Хайтам трёт переносицу. Усталость скапливается в груди. Набегает волнами на сердце. — Послушай, мне сложно смотреть на него…
— Богиня Иназумы тоже не могла на меня смотреть, — резко перебивает его Куникудзуши. — И она изгнала меня по-своему из страны, которая должна была быть мне домом. Ты делаешь то же самое.
Аль-Хайтам молчит. Есть в этом что-то неприятное — что-то, говорящее голосом Кавеха. Он бы так не поступил, потому что — с ворчанием и возмущением, с криками и злостью лютой, — выбирал всегда доброту и понимание.
Это то, что от него подобрали Тигнари и Сайно. Интересно, вспоминали ли они о том, как Кавех заботился о других, когда смерть с его лицом, и голосом, и памятью мило улыбалась им?
— Напиши ему, — подводит итог Куникудзуши резко. — Потому что ты просто жалок, если будешь так себя вести.
— Я позволил ему…
Порыв ветра ударяет его по щеке — ярость пощечиной, звонкий до смешного звук, — и Куникудзуши смотрит на него с чистым, безумным гневом. Глаз бога мерцает.
— Ты никто, — мягко цедит он, — и звать тебя — никак. Ирминсуль позволил ему жить, я с этим могу согласиться. Но ты? Кавех может от любви тебе прощать какую угодно ерунду, но если ты при мне произнесешь ещё раз что-то с божественным замахом на дурость, я ударю тебя вновь.
Он уходит, хлопнув дверью. Та трещит страшно и неприятно. Тишина, помедлив, застывает в кабинете.
Аль-Хайтам трогает щеку. На ней выступает кровь.
Истекает ли этот Кавех кровью?
///
Как выясняется — да.
— У него будет шрам во всю спину, — говорит Сайно безмятежно за ужином, и Тигнари бьёт разгневанно ладонью по столу.
Он редко выходит из себя, но сейчас он — воплощение рассерженности и страха.
— Полез, глупый, куда не надо, прямо через скорпионов к зоне увядания, — Тигнари цокает языком. — Я ему говорю: ты тупой? А Кавех мне — ну, немного есть. Немного есть! Ты представляешь?
— Ну, он хотя бы не блевал кровью, — замечает Сайно.
— О, да, — Тигнари меняет их тарелки местами, — он просто залил всё вокруг кровью и отрубился. Исследователь, черт возьми. Пусть свои исследования себе запихает в задницу. И я ему потом ещё говорю: ты не можешь ещё раз такой анекдот провернуть, ясно? А он мне: ну, такой не буду. Такой!.. Жди беды. Ты представляешь? — вновь повторяет Тигнари и вдруг смеётся.
Аль-Хайтам не представляет.
Но что-то в нём сворачивается в горячую спираль. Чувство потери. Чувство: ты будешь жалеть о том, что упустил это, всю жизнь.
///
Проходит год с его, Кавеха, смерти. Потом — второй. Третий. Всё — в годах смерти и жизни.
///
— Мертвые снятся людям, потому что они не могут отпустить и принять смерть, — сказал как-то раз Кавех, мудрый и сонный.
Тем утром он уснул часов в шесть, занятый разработкой дворца красивее и величественнее храма Сурастаны. Он так и не завершил проект. Но, судя по тому, что Сайно рассказывал, этот Кавех собирается.
Упрямство его — маяк и северная звезда.
Однажды аль-Хайтаму снится Кавех.
Приближается третья годовщина.
Во сне Кавех готовит батат. Его волосы собраны в пучок на затылке. За ухом — родинка.
— Я расстроен, — громко заявляет Кавех, но аль-Хайтам не видит его лица. — Я расстроен.
— Золотце, ты разговариваешь с ножом? — спрашивает аль-Хайтам растерянно.
— Ты глупый, — Кавех оборачивается. Его лицо юное-юное и очень пустое. Плоское в эмоциях. — Иди есть.
— Кавех.
— Мне пора уезжать, — перебивает его Кавех монотонным голосом. Резко меняет тему. Никакой логики — и никакого смысла. — Я уже собрал вещи. Тигнари и Сайно придут проводить.
— Уезжать, — эхом повторяет аль-Хайтам, — но куда? Ты только вернулся. И я не подписывал одобрение на экспедиции.
— Милый, — произносит Кавех, и он внезапно выглядит очень грустным. — Просто проводи меня. Я поеду в хорошее место. Там солнечно, а я люблю солнце.
Аль-Хайтам выглядывает в окно. Там собираются тучи. Что-то теснится в груди. Грусть. Он привык за все эти годы, что Кавех уезжает и возвращается — возвращается и уезжает. Но они так давно не виделись.
— Я вернусь потом, — говорит Кавех, всё больше и больше расстраиваясь, — просто ты подожди. И узнай меня опять. Ты же знаешь, что можно любить не один раз в жизни?
Аль-Хайтам моргает. Кавех вытирает руки о полотенце. Волосы падают ему на глаза.
— Но что тебя расстроило?
Кавех смотрит ему в лицо и говорит:
— Ты.
Аль-Хайтам пересказывает этот сон сначала Нахиде, а потом — Тигнари.
— Возможно, это было эхо души, запечатлённое в Ирминсуле. Души неизвестны даже мне, — мягко говорит Нахида, накручивая прядь волос на палец. Она выглядит задумчивой. — Я недавно видела Кавеха и задумалась, есть ли у него душа.
— Есть, — не задумываясь отзывается аль-Хайтам. Ловит мерцание улыбки Нахиды. — Но что означает сон?
— Тебе решать, — вот и весь ответ. Просто фантастика. — может, Кавех хотел тебе что-то объяснить.
Тигнари реагирует ещё лучше.
— Мне он тоже снился, — он ворует с тарелки Сайно кусочек мяса. — Мы собирали вещи, а потом я запер дверь. Он ушел в солнечное место, это я точно помню.
Аль-Хайтам вздыхает. Это Кавех умел трактовать сны и — эмоции взахлёб, — пересказывал всё подряд.
За окном мир падает в тьму.
///
Первый Кавех всегда звал его дорогой или свет души моей. Чаще, чем называл его милый или любовь моя.
Но живой, смешной и вырвавший себе из рук судьбы человечность Кавех — он любил называть его именно милый.
Аль-Хайтам выдыхает — перебороть себя, сны и память, — и отвечает на его письмо — уже на шестнадцатое по счету.
Милый, написал Кавех, ты должен понимать, какой мир глупый. А сны трактовать — это нужно такой мудростью преисполниться, у меня такого нет, спасибо. Всезнание это скучно, узнавать будет нечего. Например, я не смог поймать рыбу. Если бы я обладал всезнанием…
///
Этот Кавех возвращается в город Сумеру, чтобы помочь Сайно с делами — мы ловим людей, Кавех хорошо знает пустыню, поделился Сайно небрежно, — и отремонтировать комнаты в Алькасар-Сарае.
Аль-Хайтам виделся с ним несколько раз — горсть случайностей, горящих внутри. Живот болит каждый раз, когда знакомый смех случается за поворотом.
Как сейчас — и аль-Хайтам застывает.
Поднимает голову.
Кавех стоит, залитый солнцем, в расстёгнутой рубашке. Его волосы заплетены в косу и закреплены простой нефритовой заколкой. Кажется, он посещал в прошлом году Лиюэ. Пряди его волос касаются подбородка. За воротником рубашки, на шее, выглядывает темнеющий кончик татуировки.
Что это, думает аль-Хайтам, внезапно заинтригованный и захваченный чужой тайной.
— Ну же, — Кавех рассыпается в смехе, и смех похож на солнце, — Дори, давай, я обещаю проиграть тебе в карты!
— Ты обыграл меня и обнулил все его долги, — возражает Дори и недовольно складывает руки на груди. — И даже свои долги! Так не пойдет, Кавех, никаких карт.
— Одна партия, — настаивает Кавех, и аль-Хайтам видит веселье на его лице. Видит золотой браслет на запястье, когда он убирает волосы с лица.
— Я сказала нет! — Дори раздражённо улыбается. Замечает его. — О, ещё и великий мудрец пожаловал! Ну что за день!
Она смешно сокрушается, и уголок губ аль-Хайтама невольно дёргается.
Кавех тоже вздрагивает. Ветер дёргает его за кончики волос. Он оборачивается, стоя на вершине лестницы. Его лицо мерцает от удивления — губы дрожат в словах, которые он не произносит. Может, он всё ещё ищет в себе человека. Может, даже людям не по силам найти в себе человеческое. Может, никто не способен изобрести нужные слова для таких случайных встреч.
Его письма лежат на столе и в ящиках стола. Их много — как и подарков из разных мест. Кавех щедр и добр, и всепрощающ. Кавех, ты такой глупый, думает аль-Хайтам с ощущением рассвета в груди, ты сражался с миром, чтобы жить в нём счастливо.
Кавех сглатывает. На его левой руке — копия кольца, которым он когда-то был сам.
Аль-Хайтам приподнимает руку. Его сердце болит, но так всегда болят все шрамы — с этим можно жить.
— Привет, — говорит он просто.
Кавех спускается на ступеньку ниже. Его лицо смягчается — трогательно-беззащитная надежда, — и он слегка улыбается.
— Я не настроен на слёзы, — говорит он мягко. Что-то ищет на его, аль-Хайтама, лице.
Наверное, он находит что-то — что-то, что знал всегда, но не знал, применимо ли это теперь.
— Я знаю, — аль-Хайтам пожимает плечами. — Кавех умер, чтобы другой Кавех настроился и на слёзы, и на смех. Со смехом ты справляешься. Кавех.
Он делает ударение на его имени.
Принимает: такова истина вещей.
Однажды я создал тебя, потому что мне было больно и по-несмешному грустно.
Теперь ты живёшь. Ирминсуль позволил тебе жить. Ты позволил себе жить.
Кавех небрежно — знакомая привычка, такая родная, — пожимает плечами. Убирает прядь волос за ухо. Кавех умер, думает аль-Хайтам, и Кавех жив. Какой же смешной парадокс. С тобой никогда не может быть легко, дорогой, не так ли?
— Приятно знать, аль-Хайтам, что я справляюсь с бытием человека и делаю такие заметные успехи. Привет, — говорит Кавех и улыбается шире. Его лицо смягчается.
Свет смеха — в его глазах. Солнце настигает Кавеха, когда он доходит до аль-Хайтама. Встречает его впервые. Встречает его вновь.
Аль-Хайтам готов. Теперь — он готов. Узнать его впервые — узнать его вновь. Кавех протягивает ему руку. Где-то птица вспахивает с ветви. Роняет перья. Воспоминания расцветают и опадают на землю, чтобы их однажды подобрали и сохранили в карманах.
— Меня зовут Кавех.