Work Text:
олег просачивается на кухню, когда утро еще не наступило, а ночь еще не кончилась, и в воздухе — в этом рассеченном пространстве между небом и землей — стоит полуобморочная дымка. олег просачивается на кухню, как чистый кислород — в вену: по коридору без шума, между дверью и стеной, чуть задев первую. на плите что-то противно лопает, взрывается и булькает. олег приподнимает крышку кастрюли: разваренными макаронами, густым и вязким томатным супом с примесью чего-то зеленого — петрушка? укроп? базилик? — воняет, и движется вселенная в стенках облупившейся нержавейки. олег воротит нос в своем подсознании и в полном сознании водружает крышку на место.
— нравится? — и «с» рассскатывается между зубов олегу в ухо.
он не вздрагивает, но очень хочет.
— твой шедевр? — сухо лается в ответ.
— мой. мой кулинарный, невообразимый, непредставимый, аддиктивный, чарующий… — и приваливается грудью к спине.
холодный, липкий. руки — вокруг: плечо, бок. близко к шее. опасссно.
— ядовитый?
за спиной хрустят нежные кости плеч и лопаток. жмет.
— не без этого шедевр иным быть не может. ты оценил мой выбор? свежая конопля. всю неделю на кладбище ночью рвал. часть засушил — в салат как приправу.
— сегодняшняя?
— послезавтрашняя, — смеется. грудь спастично бьется об олегову спину, а привычное «х» в припадке агоничного веселья — толчок пустого сосуда за долю до его наполнения — обращается в гнило-фруктовое «щ».
олег выпутывается из объятия.
— задушишь.
рука у шеи. змеится змеится змеится змеением. опассно. ладонь — холодная, липкая — на щеке. опасссно.
глаза хватает — вплоть оскалиться.
размазано-мазанное лицо. истерическая рыжесть. и — не калейдоскоп, а вакханалия: горький желтый с каплями крови, осклабившаяся белость, насмехающийся, нежный розовый. единственное в нем нежное. олег знает, смешно ему. весело. и он знает, что он знает: белости становится больше, что она сама по себе обращается в угрозу.
— смотришь. неужто я тебе не мил? неужели разлюбил? — издевается напротив него морочное пятно.
олег протискивается мимо и сквозь.
— я опаздываю. проводи.
— провожу-провожу, — из кухни по коридору.
— не шипи, — из коридора в прихожую.
— хорошо-хорошо, тогда я пошипечу. не против? — в прихожей.
— как хочешь? — у двери.
— привет косссмонавтам! — через дверь прочь. кислород из вены.
в церкви сыро, дешево и сердито. потолок капает олегу под ноги, а олег не растекается в ноги отцу, смотрящему с прищуром склеротика на олега.
— все мы сироты божьи, — шелесят купола в молитве.
олег отворачивается от отца — отец отворачивается от него, как в бытующей картинке — и проходит вглубь, где не стоят на коленях обглоданные надеждами обмороши, но где высится папство из покосившихся письменных столов и шлемов.
— ты рано, — замечает синий морок из-за груды искусно пропечатанных бумажек.
— объявили травлю дихлофосом.
— твоя?
олег не сглатывает и не дергается только потому, что привык.
— сосед.
— ох уж эти соседи. кающийся хоть?
— кающийся, — сквозь чуть желтоватые клыки. рассскаивающийся.
олегово место конурное — пусто и холодно. олег этому бессмысленно рад. кто-то оставил на столе свежую пачку документов — красивое, тисненное черное на белом — и стопку заскорузлых дел — серая туалетная бумага, ожиревшие и тут же оскелетевшиеся буквы. морокморокморок. рядом, словно кость в подарок на рождество, запах: сырой липовый угль, прокисшая корица, селитра и чуточку растопленного жира.
— тебя каифа искал.
— чую.
— он выглядел… озадаченным.
— что может его озадачить?
— не знаю, но он очень хотел с тобой говорить.
синий морок движется — вправо, влево, вокруг себя на крутящемся стуле — и все никак не может развеяться, будто пыль мертвого эдема намертво к нему пристала.
— так ты… идешь? — голос дрожит, будто вымученный.
— да. тебе что-то надо?
— нет-нет, ничего. спасибо, — морок облизывается: олег судит по ввергнувшемуся в картину всполоху розового. — аа. там, с ним, был новенький.
новенькие не олегова забота, но о них очень заботится синий: об их рыбьих, не искаженных верой костях, об их голодно впалых и очерченных черепом щеках, об их детских глазах, которые никто никогда не видел, но которые въедаются в чужую суть и выедают ложечкой доверчивости мозг не хуже пяти одновременно запущенных атомных солнц.
— ага, — розовое. — я… эээ… — розовое. розовое. такое истеричное и мерзкое, что олегу хочется разорвать эту пасть руками и посмотреть внутрь: как много будет там розового и гнилого?
— посмотрим, — олег дышит холодом и разворачивается на пятках латаных-перелатанных, казенных берцев — уходит.
до конца комнаты, в альков с незаметной шторкой на его раздробленном боку, по узкому, чуть шире олеговых плеч, коридору в запрещенное заалтарье, пока о спину его бьется слюняво-розовое «спасибо».
в заалтарье темно и тихо: парадоксально, колокола сюда не шепчут свои призывы. свечи — оплывшие огарки наполовину воска, наполовину крысиного жира — молча горят на тумбе в дальнем углу, и кажется, что здесь темнее, чем должно быть в этот час.
каифа примостился в ювенильной относительности пространства, времени и быта тени. морок морок морок. олег на нее не смотрит и на ее ювенильного обладателя тоже. олег смотрит на каифу, как послушный сторожевой пес смотрит на хозяина в ожидании а) команды, б) кости, в) удара (рукой, пахнущим мышами и прокисшим молоком тапком, выстрелом). каифа улыбается. кивает. не смотрит на олега. губы каифы не двигались, как не дергалось отстраненное тело олега.
когда каифа доволен, олег видит, потому что приучен видеть: зажеванные, растянутые губы; испарина, растянувшаяся по надбровным буграм.
олег носком берца — в ящик. ящик — брысь — на пол. у каифы губа поджимается нервно: уголок, трещины, желто-красно-коричневое и запекшееся. ювенильные плечи идут дрожью, как море — барашками: ошпарено-нежно, как сложившееся из мокроты признание: я убил, я любил, я распял, я предал — я отрекся; а меня — вы — любили?
— олег, — шипит рассыпанными шипами. — как радостно тебя видеть.
— каифа. не помешал?
— о нет, что ты, что ты. я и звал тебя за… подойди. поздоровайся с братом.
— брат, — ювенильный наклон головы, а слово — отрывом, с треском, сухое, как зубной порошок.
подает ему, олегу, руку будто в самом деле — брат, любит. олег берется смешно-аккуратно, как за выцветший цвет последней весны. мажет: морок ладони, тяжелая синяя форма под нежным плащом — какой-то не наш, не свой, лишний. ладонь теплая, и пахнет от него влажно: землей на частной территории в лесу, квартирной сыростью, скрипящей половицей, отваливающейся штукатуркой — привычно и просто, что олег готов вгрызться ему в ворот плаща, в горло и выпить весь запах.
— игорь гром. майор.
мажет. морок по мороку. глаза по глазам: два отчетливых пятна с дулом зрачков и лабиринтом трабекул. глаза — свежая тинка на еще отражающей голубую глупость воде. мажет, сложно отмыться. уже начинает пахнуть.
олег сжимает руки у костяшек сильнее нужного. глаза дергаются. под рукой подкопченная жизнью пленочка — кожится.
— олег.
тинка бегает, как пенка на молоке.
— вот и хорошо, — каифа между кисло потирает руки.
олег роняет взгляд в коробки за силуэтом его мантии.
— игорь будет работать с нами. обеспечивать порядок и безопасность. прислали из районного ведомства, — каифа экстатичный. падает свиной бисер слюны на олегову обувь.
— а, — олег прикидывает, как дома будет чистить обувь. — прелесть.
плотная синь под игоревым плащом — олег чувствует ядовитый космос.
смыслсмыслсмысл и вопросы.
где ваш шлем, товарищ майор?
зачем космонавту тут быть?
— олег, я поручаю игоря тебе. под твою, — больше бисера, — лапу.
— мне показать ему, что где?
— о нет, это не обязательно. я показал ему уже все самое основное, но что понадобится по курсу — на тебе. можешь идти.
— каифа, — олег не кланяется, потому что нет такой привычки.
в спину вбуравливается.
олег проводит на месте на час больше, чем нужно заявленным сверху секундомером. за окном — врезанным в толстую стену несуразной готики подпотолочным прямоугольником — стучит капель. воняет желчь перебродивших сверху испарений растаявшей за ночь замерзи. какое милое сердцу изобретение: придумать искусственное солнце, придумать три и сделать фатальный запуск. фатальный для замерзи. фатальный для человечества (его крысоподобных остатков). теперь не холод, так капель.
синий морок все время молчит, только выходит из конуры чаще обычного. бряцает безвольно обитой поролоном дверью. туда-сюда, туда-сюда. лихорадочное муравьиное мельтешение, исконно вписавшееся в подвалы этого места.
майор не заходит.
игорь
не
заходит.
а олег о нем и не думает. капается в бумажках-заявлениях, в бумажках-доносах, бумажках-чистосердечных. слушает записи исповедей за последний месяц. боже, отец милостивый, услышь и пойми, услышь и прости. накажи грешного, коли тебе угодно. все приму, все вытерплю ради тебя, отец трехликий, отец трехсолнечный. этот жену бьет, пять раз руку поднял, но это наказывать — куда? закон на стороне семьи, закон за дверьми каждой квартиры. семья сама разберется (чтоб она у тебя отсохла, чтоб ее гангрена сжевала и выплюнула культяпку на операционный стол). этот — кошек травил в подъезде, цианид подсыпал. где нашел? молчит. боится, что иной введет в искушение и его руками подсыплет цианид старушке-соседке в чай, чтобы и ее комната отошла растущим детям (передать космонавтам, игорю и передаст). этот — антибожеское, антиправительственное сборище. митинги, злость на отца, ошибки юности, сломанное ребро (что ж ты отрекаешься? что ж ты не идешь дальше? все равно — в космос без солнц и дополнительного кислородного пакета). этот — увидел на работе, что не должно. гостайны, госсекреты, госпредательства — чернила на бумажках. сказать? не сказать? (куда тебе? ты теперь везунчиком будешь, если до дома дойдешь. такое каифе на стол).
перед глазами — все плывет — тинка. всплывает из-под букв, вырастает в шумах и электронных волнах, складывающих звук.
дела — те, для космонавтов — можно передать игорю.
игорю.
если зайдет.
если не зайдет?
перед глазами — болотно-мутно.
этот — содомия, разврат. стыдно ему, а глаза — видит. как не пытайся — видит. как не жмурься — видит. что ему делать, боже? кого ему любить? (сердце кисло ноет. каифе на стол. меня на стол. скольких еще на стол?)
(скольких
еще
за глаза?)
олег обреченно откладывает очередную стопку бумаг.
— все сегодня. я домой.
синего морока в конуре нет. пусто. еще придет. завтра, как минимум.
когда олег возвращается — из сна, из маленькой закупористой, кубической реальности, — прихожая молчит и вытекает ему в ноги: чирнилятся глубокие раны вечера, чернилится мебель: табурет с разбитой ножкой, покошенный жизнью шкаф, помутневшее зеркало, пожеванный и выплюнутый олег. пожеванный и выплюнутый олег понимает, что за время, пока он делил расстояние на количество дверей и пролетов, панельный холод на пенопластовую тишь прихожей, в жилых секторах отключили электричество. шелестят бесплотно шаги.
— ты не попал под капель? — насмешливо-хрупкая нежность.
— нет.
олег разувается и босыми лапами — в течь. становится тепло, будто — в детстве — ногами — в солнце, разлитое сквозь оконное стекло и вязь занавески, будто — в кровь или — вену, к тебе поближе.
— ты какой-то, — голос идет милым сердцу тремоло, милый-милый, — подпаленный.
— встречался с каифой. впечатления те еще.
— ммм, — капает звук на пол, как на улице капает замерзь с крыш. — солнца включили.
— да, я так и подумал.
ногти б подстричь. яично-белые слоящиеся обломыши смотрели из бесформенной жижи-гнили солнечного часа. олег проходит между стеной и сережей в кишку коридора, оттуда на кухню. на кухне душераздираются атомы, и он спешит задернуть шторы, пока не ослеп. тепло. мокрой солью зудит кожа под катышками свитера. бесплотно по полу за спиной — шлеп-шлеп.
— ты голодный? — сиплый и маленький.
— кормить будешь?
на столе сухие подсолнухи в вазе, крошки хлеба, растопки шоколадного масла. шоколадное масло — соседки. на плите желтая облупь нержавейки. от задернутых штор завариваются тени в углах.
— нет еды, — шмыг.
— что есть?
— вселенная. чай, — виновато.
— твоя вселенная воняет, — олег давно остыл к каламбурам: его вселенная тоже издавала смелый запашок дохлого остроумия, дохлой искренности и нормальности.
— и, кажется, ядовита.
бровь — острый угол. поворачивается и смотрит куда-то в угол, но видит — бросается луч образа в нерв: рука с круглоострой косточкой и пылью осенних веснушек. солнца — сквозь штору — бросаются в горло. сушат в ничто, в пустоту, в тишину.
— соседка вынесла котам во дворе. теперь весь двор заблеван, — и носом шмыг-шмыг.
какой ты? пронзительно рыжий, горячий, горящий. глаза в сетке нежных капилляров, с опухшими красными веками, опухшими красными слезниками. кожа в подтеках-растеках, нещадно растёртых грубым рукавом: красные, белые, бледные пятнышки. все до единого.
— ты не . . .
не реальный? не мнимый? не морок?
— что? я не.
я не знаю.
олег трясет головой, как мокрая собака. стекает по спине непризнание. чего? я не знаю. что ты не. олег не знает.
— будешь со мной ужинать?
ужинают. в двух керамических эмалированных чашках с цветами и деревами бесконечно заваривается, как тени в углах, чай с привкусом выжженной тины.
олег рисует у сережи на коже. выводит невиданные разуму узоры и фразы, противоречащие друг другу переплетения собственных мыслей.
скользит по коже большим пальцем, представляя новые цвета: зеленый, сиреневый, желтый, синий. видит только: розовый и нежно-красный. не берет кисти, потому что те переломались надвое в однушке прошлого, откуда их с сережей выселили. не достает краски, потому что те высохли от искусственного жара. солнца за стенами душераздираются и вкладывают парниковую теплоту в глупые стены.
давит ногтем и плавно ведет вниз, смотря на расцветающие полосы, чуждые такому знакомому телу, родные такому знакомому чужому человеку. сережа урчит, и скулит, и шипит в сложенные под головой руки.
— я, блять, ненавижу, — сдавлено, глухо, в самое ухо потоком раскаленного солнцем песка изворачивается сережа.
чуть дрожит, потому что давно молит высокое небо о дожде. с неба падают только бескачественные атомы.
олег смотрит на развернувшуюся перед глазами арктическую пустыню. ныряет глубоко и тут же обжигается. перед ним все шипит, плавится, но услужливо приглашая дальше. сережа, милый-милый сердцу, по сердцу ведет острым ногтем. милый, нежный хватает его за загривок с силой водородной бомбы. сплетаются в одно слишком быстро, слишком сильно, до хруста позвоночника, до непростительной боли.
давятся оба разом. пытаются оттолкнуться, но вместо этого погружаются еще глубже. что-то легко щекочет лопатки. что-то нестерпимо рвет с них кожу. и вместо глаз у каждого водопад да новая грибковая микрореальность.
олегу кажется, клетка сжимается вокруг все тесней. двуспинные чудовища с единым скелетом и системой органов расправили свои две пары крыльев. в голове все кричало и билось: неправильно, неправильно, неправда! бился истерический рык в олеговых связках, но бился в затопленные слюною клыки и безвольно-безглазо возвращался в конуру горла. крылья трещали под натиском золотых прутьев. перья сыпались дождем на холодный металл. олегу не должно было быть больно, но все рвалось и болело. сережа мило дышит под боком.
— ты-ы в порядке? — будто слюной захлебнулся на «в».
— да. устал.
— с-спи, — и тычется ему в яремную вену.
засопел.
заснул.
все казалось чудовищно просто.
в очерниленной ночи, в полусне-полуяве олег смотрит, как сережа обрастает мороком, или как его, олеговы, глаза зарастают склерами морфия.
на утро тошно. да и утро оно условное, как и все в макробытии искусственного полярного дня.
(олег живет в питере. питер живет в атлантико-континентальной области умеренного пояса. в россии живет полюс. в мире живет полюс, но россии — сейчас и еще три месяца — везет на полярный денъ, который по конвенции скоро закончится и останется одно солнце — ополоумевшее).
солнце — настоящее, не проплаченное государством — душевнобольным лижется пьяно в окна коммуналки. олег в прихожей шнурует берцы. на полке стынет залитая кипятком кофейная муть. олег ее — впопыхах, на ходу, обжигая язык до горько-кислого вкуса, раздражая горло до покраснения и кашля. уже набросив куртку, видит: привалившись к отходящему косяку, с лениво свисающей простыней вокруг бедер, бело-желтый морок.
у олега истерически тычется в ребра сердце. выпрыгнуть. выскочить. больно.
— ухходишь? — приторно-сонно тянет сережа.
— пора. работа, — олег всматривается в лицо, но только и видит, что завитки красок, всполохи материи, перемазанную картину — непредназначенный ему силуэт, где ночью были нос, щеки, глаза и губы.
— не надоело?
— что именно?
— строить цепного пса режима, а потом приходить и нарушать все заповеди? — в голосе уже нет ни приторности, ни сонливости: с олегом сейчас будто другой человек. — или ты так вину искупаешь? думаешь, если будут знать, скольких ты посадил за это, — пальцем по космосу между ними. ядовитоядовито, — то на твои дела глаза, — хмык-хмык. ядовитоядовитоядовито, — закроют?
— мы уже говорили об этом, — олег устало берется за дверную ручку, приготовившись уходить.
сережа — сережа? — его не отпускает.
— говорили, — выпрямляется. измученная простыня летит на пол.
олег — взглядом — по остро-тонким щиколоткам, по коленным чашечкам, по бедрам и тазобедренным косточкам, по груди с ее бесконечными рыбьикостными ребрами, c ее птичьими ключицами, с ее прорисовывающейся при каждом вдохе грудиной. куда ты, сережа? куда тебе вся эта ироничная, напыщенная, аллохроическая, неуместная готика? олег — перед ним — чувствует себя голым, открытым, раскуроченным и расхристанным. сережа — перед ним — закрытый, недоступный и непонятный, носящий свою наготу, как сранное платье.
— я сегодня поздно буду, — продолжает сережа. — не жди.
не буду.
дверь хлопает.
сегодня — весь день — носить бумажки, и олегу тошно, как утром. под уродливым плащом-униформой все юлит и воротит, выкручивает нервы и руки, опускающие показания, слова и судьбы одну за одной разноотдельным заместителям каифы на стол. олег в такие моменты — непритязательный, истеричный, с холодным лицом и сходящей с ума жилкой на шее, и на него непритязательно, истерично смотреть.
вот никто и не смотрит, никто не видит.
ай, как удобно?
олег, изъеденный потом под овечьей казенной шкурой, изъеденный тревожностью в своей овечьей коже под волчьей шкурой. смешно. смешно ведь? олег, ну посмейся. ну выпей кофе ну посиди с нами ну посмотри эти записи с нами ну посмотри эти пытки ну посмотри эти митинги ну посмотри на этих космонавтов ну посмотри на этих жалких. нупосмотринупосмотринупосмотринупосмотринупосмотри. побудь с нами олег а мы тебе нальем каифа не заметит а мы ему не скажем двух содомитов сегодня на принудительное лечение говорят что глаза видеть могут ну бред же ну это же святое это же душа это же навсегда это же божий дар а какой бог грешникам а какой содом богу бог завещал содом уничтожать а мы только исполняем мы исполняемисполняемисполняемисполняем мы хорошие мы верные мы послушные мы просто следуем наказамзаповедямзаконам на нас вины нет так он решил так мы должны а он лучше знает а мы ничего не знаем ну олег оставайся посиди с нами будь с нами олег олеголеголеголеголеголеголеголеголнголеголеголеголег
— олег?
а олега кипятком, кровью, льдом, тиной ошпаривает.
он замирает. пространство. пространство, да, пространство движется. пространство кружится, или у пространства кружится. голова.
пространство успокаивается. замирает. останавливается.
нежная тинка на нежной воде.
— игорь. а я тебя искал, — кивает на стопку бумаг в белых кулаках. — это по вашей части?
— да? — игорь вроде как не заинтересован, но все равно говорит, будто может оказаться важно. — положи здесь, пожалуйста? рядом.
в церкви темно, и скудно, и сыро, и олег думает, что они под водой: свет, голубоватый, неподвижный и тревожащий, собирается под сводами и куполом, обнажая их изломанный, испачканный скелет; внизу, у олеговых ступней и олеговых коленей, темнота, как стоячая заводь, как океан в батипелагической зоне. олег все ожидает, когда тело его предаст, и обратиться невесомостью, и всплывет, но потом вспоминает: в таком месте ему положено тонуть.
— я здесь, если что, — снова слышно игоря, и это сбивает с толку: звук распространяется, как обычно, а не глухо и густо, как в воде.
«здесь» — это заалтарье. олег мешкает прежде, чем плюнуть на все и пересечь черту.
— можешь положить на этот хлам, ладно?
ладно.
олег вглядывается в игоря, пока тот на него не смотрит и занимается своими — заалтарными — делами. олег не уточняет. только цепляет кусочки из темноты. косточку запястья. нежную линию ключиц. по-морскому зеленую вилку вен. острый подбородок, поросший щетиной. красное пятно на вспухшей губе.
— у тебя кровь, — ровно говорит олег.
— да. задержание прошло так себе. полюбуйся, — кивает на пол.
олег — взглядом — за ним. от темноты на полу пахнет паленым пластиком и горевшей тканью. олег с трудом всматривается и разбирает слегка еще дымящуюся синюю форму космонавтов. уже не настолько синюю. шлем, красиво разбитый на три куска и мириад пылинок, лежит тут же.
— где вас так?
олег только сейчас обращает внимание, что игорь в одной жесткой нательной рубахе. что игорь вообще под плащ надевает рубаху. по правилам. не то, что олег. не то, что синий морок, все сотрудники и замы, каифа. олега это ненормально душит.
— в доме казначея. псих-линчеватель привязал ее к колонне в ее доме и сжег. мы приехали, вошли, и тут же — взрыв, а этот удрал. только маску и разглядел.
— маску?
— ага. чумную.
— чуму ведь побороли на мировом уровня семьдесят лет назад.
— он не согласен, — игорь улыбается, блещет глазами. олег под этими зрачками, как под дулом пистолета.
— а казначея, — спешит перевести тему и вместе с ней свой взгляд, — было за что так?
— конечно было, — игорь даже прыскает. грустно, снисходительно. паранормально по-доброму. олег возвращает взгляд обратно.
игорь на него смотрит с замершими в горла руками: завязывает под горлом тесьмы плаща. олег смотрит на него, одетого, и понимает, что тот разрешает себе быть открытым перед ним. разрешает смотреть на что-то внутри себя и видеть, чему ни один еще не дал имя.
— почему ты здесь? — безвольно срывается у олега.
игорь хмурится.
— на работу пришел. меня же к вам перевели частично на время.
— я знаю. почему ты в заалтарье? сюда… — только каифе можно. только чистым и святым можно. только бог вхож. только трехсолнечный, маразматичный отец вхож.
чувствуешь иронию?
игорь чувствует.
— у меня здесь отец погиб двадцать лет назад. застрелили.
олег знает эту историю, хотя сам был мальчишкой и уже лет пять жил в детском доме. два космонавта. банда, неугодная отцу и им же управляемая. языческий бог. идолы. наркотики. перестрелка. из банды никто не выжил. из космонавтов — тоже. их так нашли лежащими бок о бок.
— мне жаль, — машинально отвечает олег.
игорь качает головой.
нет, не жаль.
но это нормально.
— ты знал, что они друг друга убили?
— нет.
— а я знал.
— откуда?
— я был здесь. стоял там, где ты сейчас стоишь.
тишина у олега на языке тяжелая и режется речным песком. игорь и не ждет от него слов.
— хочешь шутку?
«несмешная», — понимает по тону. кивает.
— они глаза друг друга видели, хоть оба мужчины. вот как я сейчас твои вижу.
олег тонет.
сережа возвращается после полуночи, когда олег уже лежит на разложенном диване, то накрываясь одеялом по макушку, то отбрасывая его от себя подальше. гложет. зубы проходятся по губе, по щеке, хотя и там, и там — сырое мясо и много крови. больно. заживать будет долго.
в темноте от плотно задернутых штор, за которые не проникает даже искусственный солнечный свет, сережа ложится под боком и тут же копошится в поисках одеяло. олег от него только и видит, что тень согнутой в локте руки, птичьей кисти с облезшим оперением.
пахнет гарью.
— он нам нужен был, — говорит игорь. олег кивает. да, нужен. олегу он тоже — нужен. — он столько всего наворотил. от него город полыхал похлеще, чем от глобального потепления век назад.
девяносто три. девяносто три года назад, сказал бы сережа. сережа такое знал: даты, события, цифры, факты. сережа на них был падок.
сережи здесь нет. он сидит где-то в каменном мешке, в столице, и готовится к казни.
олег глухо смотрит прямо перед собой, чуть опустив голову и плотно прижав язык к твердому небу, чтобы мышцы внутри свербели. так получше. так меньше тянет думать. прямо перед ним — космонавтский шлем в огромные игоревских ладонях, и гром крутит его, то ли как любимую игрушку, то ли как наплывающий от чувства вины нервный срыв.
олег в вину не верит: сколько дел передал на стол, сколько людей из-за него пострадало. да и сережа никогда не раскаивался, только хлопал своими голубыми глазами да шмыгал носом. потом пропадал, и на месте сережи олег не мог того отыскать. силуэт видел, ноги, руки, плечи — а сережи не было. был другой, и другой точно не расссскаивался и никогда ни в чем не каааялссссся. но, возможно, он был для этого слишком молод. олег знает сережу двадцать семь лет из своих тридцати четырех, а другого — урывками — года четыре.
— он был преступником, — говорит даже как об уже-мертвеце. — ты ведь понимаешь?
исковерканные в уголь трупы: мужчины, женщины, дети. волны мародерства по улицам и площадям, по которым олег сам каждый день ходил и принимал их за норму пейзажа. несогласованные митинги. не одобренные солнцем призывы. бойкоты на рабочих местах. задержки в производствах. так, едва ощутимые, но зримые глазами трестов-картелей-синдикатов и монополистов.
олег понимает. вроде как. понимает, а в горле все равно встает ком горького неразжеванного но.
— ты ведь сам говорил, что их было за что. прямо здесь мне об этом сказал.
— было, но не так ведь. олег, это, — задыхается. словами, вариантами. синонимами и гиперонимами. пустотой. — это ведь не по-людски, олег.
олег вскидывает голову и скалит пасть. смотрит на него, в него — нежная заводь.
— поэтому вы решили через меня добраться?
— олег, — нежно-розовое, как вспоротое рыбье горло, о. мягкое, юродивое, безвольное, извиняющееся, виноватое. игорь хватает им воздух. о. о. о. — мы только знали, что ты с ним живешь в одной коммуналке. мы не знали про, — рукой перед лицом, с правого глаза на левый, с левого на правый.
— а теперь вы знаете? все?
если так, то можно ходатайствовать замену принудительного лечения смертной казнью.
кто бы его еще послушал?
— только я. я не стал бы доносить.
— странно, мне казалось, мы только это и делаем.
— олег, я правда… — задыхаешься? ну задыхайся. теперь поймешь, как мне было. — когда я сказал, что вижу. я правда вижу. твои глаза. они у тебя…
— нет.
нет, это сережи. это ему принадлежит. это он лежал со мной в кровати, утренний и девятнадцатилетний, и описывал мне же мои глаза, будто я их никогда не видел. а я их до этого, будто действительно никогда не видел. есть и есть, два черных пятна, под черными бровями, на бледной от авитаминоза коже.
а для сережи это — особенное. его.
— за что так? мне ведь тоже, — трудно. сложно. непонятно. противоречиво. незаконно. аморально, — на тебя смотреть.
— так выколи себе глаза и не смотри.