Work Text:
Над бескрайней пустыней Эс-Сахра-ль-Кубра, что раскинулась песчаным морем от северных берегов до южных гор, заходило багровое солнце. Точно пылающий шар, медленно оно опускалось над крутобокими барханами и изливалось остатками полуденного зноя, и мелкие пустынные обитатели, юркие ящерицы, змеи с пятнистыми капюшонами и проворные тушканчики едва-едва выглядывали из своих нор. Величественная пустота царила в пустыне, и лишь шорох песков под ленивым дуновением горячего ветра нарушал ее благословенную тишину.
В тихий шепот вечернего ветра вмешались посторонние звуки. Выглянувшие из норы тушканчики с любопытством подняли свои остренькие мордочки, а змеи с пятнистыми капюшонами скользнули с тихим шипением под одинокие колючки, пробивающиеся через песок. По гребню бархана, на фоне багрово-пурпурного шара солнца, несся, высоко задирая мосластые тонкие ноги, белоснежный верблюд с двумя наездниками, и недовольные вопли его будоражили величественную тишину окрестностей.
***
Верблюд был прекрасен и знал об этом. Семь бье от кончиков копыт до внушительного горба, лоснящаяся шкура, сравнимая своим изумительным цветом со снеговыми шапками далекого хребта аль-Джибаль, пышные ресницы, которым позавидовали бы и красавицы в гареме нар-шада, и горделивый взгляд темных бархатных глаз отличали его. Нахи аль-Зу-Самави было его достойнейшее имя, и имя это было дано ему неспроста. Среди прочих богатейших даров поднесли его три полных солнечных круга назад шаду пустыни Сафи-ад-дину Фирузу Фатх Исхаку Ардабили — да приумножит Хозяин Огня небесного и земного его богатство и долгие годы жизни. Вместе с верблюдом шли сундуки, полные золота, пистолеты искусной работы, тончайшие шелка из Зегины и ароматнейшие зерна шадди Южной Дигады, а еще десять красавиц с тонкими станами и глазами нежными, как у газелей. Но среди них белоснежный верблюд Нахи аль-Зу-Самави был драгоценным алмазом в куче стекла и самым ценным подарком — ведь свою древнюю родословную он возводил едва ли не к любимому верблюду самого Владыки Молний и Громов небесных, а стало быть, ездить на нем мог только шад-ад-нар-шад — шад над всеми нар-шадами.
Вот уже три года благородный верблюд Нахи аль-Зу-Самави стоял на конюшне шада Сафи-ад-дина Ардабили, и презрением одарен будет тот, кто подумает, будто такое благородное создание могло стоять по колено в навозе с лошадьми и ослами. Нет, для потомка божественного верблюда были построены отдельные стойла, украшенные золотом и отделанные мрамором. Кормили его нежными цветами из сада самого шада, а десять прекрасных рабынь — некоторые из них даже были девственницами — натирали белоснежную шкуру ароматными благовониями и омывали копыта розовой водой. Ежевечерне благородного Нахи аль-Зу-Самави, в сопровождении преданных слуг, отважных охранников и опытных погонщиков, выводили на прогулку по золотисто-красным пескам Эс-Сахра-ль-Кубры, и зрелище прекрасного создания, горделиво шагающего между верблюжьих колючек на фоне заката, вызывало в душах свидетелей восхищение и трепет.
Преисполнившийся благородства Нахи аль-Зу-Самави, чья шкура была белее бедер наложницы с севера, а глаза — темнее, чем беззвездная ночь над Померанцевым морем, конечно же, знал о том, сколь дорог он в глазах шада и его верных подданных, и, как создание с родословной древнее и благородней, чем какая-нибудь королевская династия варварского государства Золотых Земель, принимал как должное полагающиеся ему внимание и заботу. Жизнь его протекала легко и беспечно: рабыни-девственницы услужливо мыли ему копыта и кормили прекраснейшими цветами, слуги благолепно отгоняли от него мух опахалами, а шад Сафи-ад-дин Ардабили ни разу не оседлал его, ибо только шад на нар-шадами имел право взобраться на высокий горб Нахи аль-Зу-Самави — а таким шадом Сафи-ад-дин Ардабили еще не стал.
Но однажды на спину благородного верблюда упал какой-то дикарь-чужеземец.
***
Ричард, герцог Окделл, обладал, если так посудить, родословной не менее благородной, чем белый верблюд шада Сафи-ад-Дина Ардабили. Гордости в нем изначально было уж точно не меньше — но за последние месяцы, как бы не годы, странствий по волнам разнузданных фантазий и сладострастных откровений, выплеснутых на бумагу, норов его изрядно притупился, чувство юмора улучшилось, а фамильная спесь отступила перед убедительным напором полов с подогревом в родовом замке, свежеотстроенной часовни и платьев матери и сестер по последнему модному крою, оплаченных гонорарами баронессы Сэц-Дамье. Открыв свой истинный талант и смирившись с непристойными позывами души и плоти, Ричард, герцог Окделл, преисполнившись познания, изучал окружающий его мир с любопытством естествоиспытателя — и все изученное обращал на пользу себе и своим трудам. Любовь к землеописанию, рожденная в Лаик, послужила основой для творческих экспериментов самого широкого профиля — и причиной повышенного интереса со стороны зарубежных поклонников романов баронессы.
— Молодые люди, — сказал как-то Рокэ Алва, возмутительно свежий и красивый в девять часов дождливого утра, — а вы знаете, что вот уже второй день как ведомство экстрерриора бьется в экстазе?
Ричард не знал — вот уже второй день как он бился в эстетическом ужасе над главой о похищении прекрасного графа и продажей его на невольничьем рынке. Эстебан ему помощником тоже не был — третьи сутки он сидел перед зеркалом в материнской шали и пытался изобразить жгучий и непреклонный взгляд пленника для последующей иллюстрации. А о мыслях Валентина не знал никто, потому что он был очень сдержанным и воспитанным юношей и, завтракая, предпочитал не разговаривать с набитым ртом.
— Агирнэ изъявила желание начать дипломатические переговоры, — вдоволь насладившись любопытствующим молчанием, ответил Рокэ и невыносимо изящным жестом поднес чашечку с шадди к губам. — Пока ничего определенного, но согласие на приезд посольства они уже изъявили. К слову, вы все в него включены, особенно вы, Ричард.
Эстебан поперхнулся и выплюнул шадди на скатерть. Только-только съеденная сдобная булочка с эпинским маслом вошла не в то горло, и Ричард закашлялся, усердно стуча себя кулаком по груди. Валентин недоуменно поднял бровь и отложил серебряную ложечку на фарфоровое блюдце.
— Могу ли я узнать о причине? — сбить с толку этот дрейфующий по волнам кусок льдины не могли ни далекая Агирнэ, ни проблемы с печатными станками, ни необходимость брить ноги под шелковые чулки для успешного образа баронессы, ни реанимация, срочно проводимая Эстебаном для подавившегося Ричарда. Валентин был спокоен, уверен в себе и сдержан, как багряноземельский крокодил в засаде.
— О, причина очень простая, — светски ответствовал Рокэ Алва и с какой-то безграничной усталой снисходительностью воззрился на своего оруженосца — на того, кто принес ему присягу в далекий, проклятый Создателем день святого Фабиана. — Вы, дорогой гений письменного труда, стали необычайно популярны среди моих заморских сородичей, и они изъявили желание лично пообщаться с вами и профинансировать новую книгу. Разумеется, моей компании вам не избежать.
— О, — сказал по-прежнему невозмутимый Валентин, не дав откашлявшемуся Ричарду и возможности для возражения. — Тогда нам стоит начать собирать вещи.
***
Благороднейший шад Сафи-ад-дин Фируз Фатх Исхак Ардабили скучал. Душу его не радовали ни соблазнительные танцы прекрасных дев, ни пения сладкоголосых птиц с изысканным оперением, ни ретивость и норовистость бесценных вороных морисков, ни вкуснейшие яства и напитки, кои свозили к нему со всех уголков мира, ни победы его верных воителей в стычках за право владеть пустыней, ни даже великолепный белый верблюд, подаренный ему три года назад. Нет, ничто не радовало сердца благороднейшего Сафи-ад-дина Ардабили, злейшего врага династии Агирнидов, и даже забота десяти его ласковых жен лишь сильнее погружала его в пучины меланхолии. Благороднейший шад скучал, и весь дворец изнывал в желании развеселить своего господина.
— О, сиятельнейшее солнце над песками Эс-Сахра-ль-Кубры! — доверенный слуга вдруг ворвался в покои Сафи-ад-Дина Ардабили и распростерся ниц на полу. — О владыка караванных путей от полуночи до полудня! Добрую весть принес я, о хозяин оазисов от рассвета до заката!
Сиятельный шад вздохнул с мучительной тоской и, страдая, приподнял голову, отчего все его пять подбородков колыхнулись, как спины китов над поверхностью моря.
— Говори же, презренный, — велел он с невыносимой болью в голосе.
— Мой господин, — преданный слуга подполз на коленях, протягивая перед собой книжку с крайне фривольной картинкой на обложке. — Прекрасная аль-барунат Сетес Дамирун обрадовала этот мир своей новой сказкой. Этот презренный вырвал последнюю книгу из рук недостойных шакалов и чуть не потерял глаз в неравном бою — все для того, чтобы мой господин мог порадовать себя этой дивной придумкой!
Точно сама жизнь вернулась в потухшие глаза шада Сафи-ад-дина Ардабили. Щеки его порозовели, точно гранаты, пять подбородков его заколыхались стремительно, точно спинки проворных дельфинов, плечи распрямились, а профиль приобрел очертания решительные и благородные. Ловким движением упитанного домашнего кота, который охотится на кувшин молока, он выхватил книгу из рук преданного слуги и, с восхищением обозрев фривольную обложку, на которой прекрасный синеглазый юноша сплетался в страстных объятиях с силачом в пиратской бандане, прижал книгу к груди со всей страстью.
— Вах, какая женщина! — простонал восхищенно благородный шад. — Какая женщина может так искусно и так развратно рассказывать о вещах, которых стесняются даже мои старшие жены? Что за женщина обладает такой фантазией и таким мастерством? В своих придумках она бы посрамила любую рабыню страсти, пусть та и училась бы ублажать мужчин с самого детства! Вот бы увидеть ее, поцеловать ее белоснежные ручки… Я бы одарил ее золотом, я бы ввел ее в свой гарем на правах любимой жены — и пусть она дикарка с варварского континента, я бы любил ее, как благороднейшую из дочерей наших песков!
— О мой господин! — с ликованием ответил преданный слуга, стукнувшись от верноподаннических чувств лбом о мраморный пол. — У меня есть для вас наисчастливейшая весть! Ходят слухи, будто бы аль-барунат Сетес Дамирун в составе посольства почтит визитом проклятую Агирнэ по приглашению сына нар-шада!
— Как?! — воскликнул в негодовании Сафи-ад-Дин Ардабили и попробовал было вскочить, но три его внушительных живота помешали ему. — И ты зовешь это счастливой вестью, презренный пес?! Эта собака, этот червь, рожденный в навозе конюшни, сын червя, сын Шауллаха, пригласил ее?! Он будет целовать ее белоснежные ручки, одаривать шелками и драгоценностями, а может быть и сам поведет в свой гарем?! Это твоя наисчастливейшая весть?!
— Но повелитель! — простонал страдальчески верный слуга. — Она ведь чужестранка! И как чужестранка, непременно любопытна! У сына собаки нет права запирать свою гостью в гареме, а значит, стоит только ей выйти за пределы сераля, как ваши верные воины, переодетые торговцами и слугами, смогут схватить ее и увезти!
— Увезти… — шад задумался. — Это можно, но ведь в похищении женщины нет ничего достойного, она может обидеться…
— Мой господин! — с жаром возразил ему слуга. — Откройте же книги сиятельной аль-барунат! Взгляните только, как часто героя ее историй похищают его возлюбленные, как часто он становится их пленником, их добычей, и с какой страстью он отдается им чуть погодя, с какой пылкостью отвечает на их чувства! Разве это не говорит об истинных мечтах аль-барунат? Мужчины ее варварской родины трусливы и нерешительны, они никогда не смогут схватить деву своего сердца в крепкие объятия, посадить на коня и увезти в счастье! Даже сын собаки ведет себя под стать своим варварским родичам, а вы, мой господин — вы тот, кто утешит прекрасную аль-барунат и дарует ей счастье!
Огонь вскипел в сердце и чреслах шада Сафи-ад-Дина Ардабили от столь жаркой речи. Не в силах терпеть, он воскликнул:
— Решено! Тогда привези в мой дворец прекрасную Сетес Дамирун, и чтобы ни один волос не упал с ее головы!
***
Эстебан считал себя в высшей мере взрослым человеком во всех отношениях данного слова. Обладая горячим вспыльчивым нравом, тяжелым характером и языком, в остроте не уступающим шпаге, он, однако, научился обуздывать дурные проявления своего темперамента и находить компромисс даже в ситуации совершенно безвыходной. Отличной мотивацией стала влюбленность, юношеская и совершенно безбашенная, а также ловкое чередование кнута и пряника в руках опытной гадины, этого Спрута, чья сдержанность и выдержка помогали Эстебану взращивать в себе лучшее. Ричард в этом воспитании, конечно же, не участвовал. Как личность наивная и без сомнений творческая, а значит — не замечающая ничего, кроме своих писулек, он не обращал внимания на мучительное взросление Эстебана, и только восхищенный взгляд его серых глаз (а также одобрительный взгляд серых глаз Спрута) помогали тому с честью переносить выпавшие на долю испытания.
Но это — это было уже перебором!
— Ты с ума сошел! — Эстебан, не в силах выразить словом своего негодования, темпераментно взмахнул руками, подобно цапле на болоте, и, точно актер старогальтарской драмы, молча и эмоционально воззрился на Валентина. Тот же, не поведя и бровью, ловко заколол шаль где-то слева и критически обозрел свое творение.
— Ничего не сошел! — обиженно возразил Ричард где-то из груды шалей, накидок, платков и вуалей — в общем, из всего того, что составляло традиционное одеяние приличной багряноземельской девушки из знатной семьи. — Во-первых, это отличная практика! Как ты помнишь, в третьей главе граф вынужден переодеться девушкой и сбежать таким образом из-под надзора своего похитителя, коварного шада! Прячась на базаре под образом прекрасной синеглазой девы, он вновь натыкается на друга своего детства, прекрасного предводителя кочевого племени, и тот защищает его от преследователей, не зная, кто перед ним… Я должен понять, как это работает! А во-вторых…
— А во-вторых, — педантично уточнил Валентин, пытаясь закрепить брошь на плече, чтобы неустойчивая тряпичная конструкция не свалилась в при неосторожном движении, — тебя разыскивают три жены старшего виночерпия, главный конюший, девять смотрителей левого крыла дворца и пять дочерей главы охраны сераля, а стало быть, уходить надо стремительно и незаметно.
Эстебан вспомнил тот небывалый ажиотаж и волнение, вызванное прибытием их троицы во дворец, и позеленел от злости. Начиналось все, разумеется, тихо — посольскую делегацию отселили в дальнее крыло, пообещав вскорости начать переговоры об установлении дружеских отношений ("вскорости" в Багряных Землях могло означать срок от следующего дня до ближайших пяти лет), Рокэ Алву, на правах родича, усыпали дарами и почестями, а троицу сопровождавших его юношей поначалу не знали, куда приткнуть — но герцог Алва приоткрыл тайну личности баронессы своему племяннику ("по-другому не выйдет, юноша, с женщиной тут просто не будут вести дел"), и дальше все пошло по накатанной. Тэргеллах ар-Шауллах, решительный и прекрасный, несомненный сын нар-шада и Багряных Земель — Эстебан даже под угрозой расстрела не признался бы, что от восхищенных взглядов поймавшего вдохновения Ричарда у него заболело сердце — тут же выделил им лучшие покои, приставил толпу вышколенных слуг и пообещал любое содействие.
А потом он попросил автограф. Ричард, как и всякая творческая личность, остро реагирующий на любое восхищение поклонников, смутился, разомлел и от щедрости своей широкой души расписался на всех экземплярах книг баронессы в библиотеке наследника Шауллаха. И то ли Тэргеллах проболтался одной из своих жен, то ли углядели чего слуги, но на следующий день к Ричарду за автографами потянулась целая делегация. Сначала пришли, закутанные в шали и чадры, беспрестанно хихикающие и прекрасные жены нар-шада, его сестры, его племянницы и наложницы, затем жены каждого из сыновей нар-шада, потом жены и дочери визирей, советников, доверенных слуг и знатных вельмож. Как порядочный талигойский дворянин и истинный надорец, Ричард не посмел отказать дамам и, невзирая на отказывающую уже руку, расписался в книжке у каждой.
Но следом потянулись сами визири, советники, доверенные слуги и знатные вельможи, и все трое — Эстебан, Валентин и Ричард — поняли: надо что-то делать.
И ладно бы они желали только внимания известной "писательницы"! Каждый считал своим долгом сделать комплимент прекрасной белой коже, дивным серым глазам и русым волосам самого Дикона, а иногда комплименты перепадали и невозмутимому, не менее сероглазому Валентину! Рокэ Алва любезно просветил Эстебана в традициях и предпочтениях уроженцев Багряных Земель: все, что хоть как-то отличалось от привычной им смуглой кожи, черных глаз и черных волос, считалось по местным меркам экзотикой и привлекало повышенное внимание — а древняя кровь Ричарда и Валентина была лишь последним гвоздем в крышке гроба, придающим еще больше красоты их необычному здесь облику северян. Рокэ Алва усмехался, Эстебан ревновал как бешеный.
Словом, идея с женским облачением была пусть и скандальна до невозможности — о, как же Ричард сверкал серыми глазами из-под шалей и платков! — но более или менее компромиссной, и чем дольше Эстебан думал об этом, тем удачнее ему казалась эта идея.
Казалась до тех пор, пока недалеко от рынка, на который им удалось выбраться тайком от слуг и охранников, их не огрели как следует по голове, заставив потерять сознание. А когда они очнулись, Ричарда рядом уже не было.
***
Очнулся Ричард от громогласного вопля. Кто-то гневно ругался над его головой, поминая, судя по тону, всех Четырех Ушедших богов — к коим, как Ричард успел понять, в Багряных Землях относились со всей серьезностью — и страсть этих проклятий и недобрых обещаний заставила было Ричарда открыть глаза. Но он передумал. Последние месяцы тесного — не побоясь этого слова, даже интимного — знакомства с Валентином Приддом пошли ему на пользу не только в вопросах постельной подкованности, но и в вопросах прозаического выживания. Не меньшую роль в его образовании сыграли многочисленные приключенческие романы, коих было в достатке в особняке на улице Мимоз и коими Дик изрядно вдохновлялся. Приключенческие романы настоятельно советовали в случае внезапного пленения не подавать вида, что главный герой очнулся, а выждать подходящего момента, чтобы нанести удар и сбежать. Мужественно сдержав подступающую панику и неуместный порыв истерического веселья — что бы на это сказал герцог Алва? — Дикон приготовился ждать, но ему не дали. Наглые сильные руки схватили его за грудки, заставляя открыть глаза, и наглый слуга с перекошенным от злости лицом, как будто бы десять собак гнали его всю дорогу и разорвали штаны, прошипел:
— Говори, песий сын, где прекрасная аль-барунат Сетес Дамирун!
— Кто? — переспросил Дикон, до этого дня пребывавший в относительной уверенности насчет своих лингвистических способностей.
— Писательница развратнейших книг, о неразумный!
— А, — ответил Дикон, и кое-какие догадки соединились в его голове в более-менее стройную картину. Говорить правду ему не хотелось, но правда обещала ему какое-никакое освобождение и скорейшее разрешение этой неприятной истории. — Понимаете, тут такое дело… Не знаю даже, как это сказать… В общем, баронесса — это псевдоним.
— И что же, о сын шайтанов?!
— Так это мой псевдоним! Только вы никому не говорите…
Оставим же последующие изречения преданного слуги шада Сафи-ад-Дина Ардабили на откуп специалистам по изящной словесности Багряных Земель.
К счастью, в скором времени Дикон остался один наедине с собой. Хорошенечко поразмыслив — что в случае Окделлов означало сидение на одном месте со старательным хождением вокруг одной и той же мысли — Дикон пришел к выводу сразу по нескольким насущным вопросам, тем самым воплотив в себе исконно надорскую пословицу о зайцах и выстрелах.
Во-первых, произошло изрядное недоразумение, и раз его похитители изначально рассчитывали на женщину, то им нет никакого смысла возиться с мужчиной, верно? Стало быть, его скоро отпустят, а думать о том, что бы с ним сделали, окажись он дамой, Дикону не очень-то и хотелось.
Во-вторых, раз он оказался в такой сомнительной ситуации, то следовало бы попробовать соотнести дебет с кредитом и получить из этого некую выгоду, как говаривал Валентин Придд. Хотя бы осмотреться в целях материала для книги, оплаченной племянником эра Рокэ — а посмотреть было на что! Дворец похитившего его шада поражал воображение, как и отведенные Ричарду покои. Изукрашенные мрамором, позолотой, драгоценными камнями и камнями чуть менее драгоценными, но не менее симпатичными, покои эти, очевидно, полагались знатным особам — чего стоили только мягчайшие ковры и шелковые подушки, на которых Дикон пришел в себя. А восхитительное настенное зеркало в полный рост с бронзовыми завитушками? Обычно за такими зеркалами скрывали потайные ходы — это Дикон успел хорошенько выучить, ползая в научных целях по скрытым лазам дома на улице Мимоз — а в нынешней ситуации стоило бы предусмотреть пути отступления.
И действительно — в нижней части бронзовой завитушки оказалась дырка, подозрительно похожая на проем для ключика. А среди множества покрывал и шалей, которыми его не далее как сегодня укутал Валентин, нашлась пара тончайших заколок.
Здесь стоит сделать небольшое лирическое отступление. Ричард Окделл, благородный представитель своего дома и множества поколений своих предков — и нет, ему не нужно было носить свернутое в рулончик генеалогическое древо, чтобы доказать свое древнее происхождение, оно было отпечатано на его лице — никоим образом не был замечен в домушничестве. Так же не был он замечен в воровстве, подделке документов, проникновении на чужую жилую собственность и прочих вещах сомнительного характера, которые могут бросить тень на столь благородного юношу. Более того, подобные вещи наполняли его душу презрением. Однако после некоторых событий, в которых были замешаны кухонная кошка, Валентин, десять бутылок "Черной крови", винный погреб, потайной ход времен Луиса Алва, мольберт Эстебана, сам Эстебан, драгоценности его матушки и разгневанный Хуан с мушкетом, Дикон — исключительно из соображений научного интереса и в целях сбора полезной информации для будущих книг — решил овладеть не очень благородным искусством вскрытия замков с помощью шпилек и, будучи истинным надорцем, а стало быть, человеком упорным, непреклонным, несгибающимся и несдающимся, достиг в этом мастерстве некоторых высот.
На десятую попытку замок от потайного хода наконец признал свое поражение и щелкнул язычком.
Сзади тоже цокнули языком, и Дикон подпрыгнул на месте, оборачиваясь.
— Что ж, — сказал с сильным акцентом незнакомый мужчина, чей солидный внешний облик навевал мысли о греховном союзе слона и кашалота, а тяжелый взгляд — воспоминания о кипящем масле, в котором багряноземельцы жарили на базаре лепешки. — Пусть не прекрасная дева, но юноша не менее прекрасен! Эти серые глаза, эта белая кожа… Что ж, я несильно разочарован! Тем более, что юноша, несомненно, хорош в постели…
— Простите! — Дикон аккуратно попятился от незнакомого мужчины, который отчетливо вознамерился перейти в наступление. — Вы что-то путаете! И с постелью тоже! Я герцог Окделл, оруженосец герцога Рокэ, и я в гостях…
— У этой презренной собаки из рода Агирнидов, я знаю, — отмахнулся незнакомец и сделал было попытку приобнять Ричарда за талию. — Но какое нам дело до этого ничтожества? Останься здесь, в этом благословенном месте, и не пожалеешь, нам будет хорошо вдвоем! Если ты умеешь хотя бы немногое из того, о чем пишешь…
— Вынужден, однако, отказаться! — Ричард вывернулся из объятий с ловкостью, удивившей его самого, и отступил к невысокому столику. — Я дворянин, и моя честь не позволяет мне… такого!
— Но, прекраснейшее создание, я усыплю тебя золотом! — продолжил уговаривать незнакомец, придвигаясь все ближе с удивительной для человека таких габаритов ловкостью. — Я брошу к ногам шелка, драгоценности и специи! Никто во всей пустыне не сравнится со мной…
Тяжелая ваза, рассыпавшаяся осколками вокруг его головы, оборвала это бурное признание.
— Баронесса, — с достоинством пропыхтел Ричард Окделл, оттаскивая осевшего незнакомца к дивану, — не продается!
***
Мучительны были страдания Орхана-ар-Эртогрула, единственного сына шада хребта ар-Джибаль. Никто не мог сравниться с ним ни в доблести, ни в воинском умении, ни в красоте. Одним ударом сабли мог поразить он десяток врагов, одним ударом кулака — еще двадцать, а на верхом на верном своем жеребце мог перескочить всю пустыню Эс-Сахра-ль-Кубра и Померанцево море в придачу! Не было в отрогах хребта ар-Джибаль девушки, что не плакала бы в ночи от страстной любви к наследнику шада, что не мечтала бы поцеловать смоляные кудри, согреться в страстном взгляде черных глаз, упасть на сильные крепкие руки, напиться поцелуев с прихотливо изогнутых губ… И не было в отрогах хребта ар-Джибаль мужчины, что не завидовал бы отчаянной смелости наследника шада, многочисленной добыче из дальних походов и десяткам шкур черных львов, что украшали его покои. Таким был Орхан-ар-Эртогрул!
Но разве помогла ему доблесть, воинское искусство и красота? Вот уже как половину года не видел он солнца, не знал вкуса ветра, не умывал лицо водой из источника и не чувствовал под ногами песка. Половина года прошла с тех пор, как воины этой презренной собаки, Сафи-ад-Дина Ардабили, напали на него предательски посреди ночи, когда он возвращался домой от родни, напали, перебили всех его доверенных слуг, дерзко пленили и заточили в темных подземельях дворца. Они не просили выкупа у его престарелого отца — к чему? Ведь как только тот покинет этот мир, хребет ар-Джибаль окажется беззащитным, и тучи саранчи, наглой и жадной, кинутся на его беззащитные склоны, богатые родниками и зеленью. А он, пленник, будет жестоко убит на глазах у захваченных в плен домочадцев, и никакие боги не спасут его родной край, его любимых и близких. О, презренная змея, Сафи-ад-дин Ардабили! Да чтоб все кары земные и небесные пали на твою голову! Чтоб не знал ты покоя и радости, чтоб четырежды по четыре молнии пронзили тебя и ветра разнесли в разные стороны прах твоего гнусного жирного тела! Чтоб ты подавился пахлавой и щербетом! Чтоб упал с лестницы, уронил себе на ногу таз с водой и наступил на сотню верблюжьих колючек разом!
Так за проклятиями коротал свои дни плененный, но не сломленный Орхан, единственный наследник шада Эртогрула, и в несломленной душе своей он все еще хранил непреклонную волю и желание поквитаться со своими обидчиками. Но если бы он только знал, как это сделать! Крепки были засовы и замки у шада Сафи-ад-дина Ардабили, толсты каменные стены и верны стражники — за что только этой собаке такая верность? Но Орхан не терял надежды — и верил, что однажды боги пошлют ему помощь, ибо не верил он в несправедливость. За его несломленную жажду жизни его пытали — почти не давали воды и держали прикованным к стене в коротких цепях, издевались и бранили последними словами, но воля Орхана, сына Эртогрула, была несокрушимой, даже когда он терял сознание от голода и жажды.
И однажды свершилось чудо — Орхан услышал, как кричали стражники за тяжелыми засовами и толстыми дверьми темницы, как загрохотали их сапоги и копья, а потом — о, Братья-Ушедшие! — он услышал шаги, легкие-легкие, точно то была прекрасная крылатая дева на службе Хозяина Ветра! Не слуга это был, и не стражник со ртом грязнее, чем стойло ослицы.
— О, любезный друг! — взмолился Орхан, чувствуя, как душа разгорается ярким огнем надежды. — Освободи меня, и, поверь мне, я отплачу тебе сторицей!
Этот крик отобрал последние его силы, но, падая в забытье, Орхан успел услышать, как лязгает замок в прочной двери, и увидеть глаза — прекрасные, точно топаз и туман по утру, серые, как море в непогоду.
***
Прекрасный белоснежный верблюд Нахи аль-Зу-Самави негодовал, и рев его оглашал всю округу. Никогда прежде с ним не обращались подобным образом, никогда прежде ничьи грязные ноги не смели осквернять его белоснежного горба, и никто и никогда прежде не погонял его пятками, точно осла на строительстве канала! Как порядочный верблюд, Нахи аль-Зу-Самави хотел было остановиться и заплевать хорошенько обидчика, но всякий раз его острые пятки удивительно больно давали от души шенкелей, и негодующий Нахи аль-Зу-Сумави не мог не бежать по багровой вечерней пустыне.
— Давай, Базилевс! — кричал дикарь, поправший своим седалищем его белоснежный горб и удерживающий перед собой еще одного дикаря. — Давай, Басенька, беги!
И Нахи аль-Зу-Самави бежал, и ни один конь из конюшен шада Сафи-ад-Дина Ардабили не мог сравниться с потомком любимого верблюда Хозяина Огня.
***
Орхан, сын Эртогрула то впадал в забытье, то пробуждался из него. Он чувствовал обжигающий ветер пустыни, чувствовал, как лучи заходящего солнца ласкают его кожу, чувствовал, как бежит под ним резво верблюд, и слышал, как рев его сотрясал округу. Но острее всего он чувствовал крепкие объятия поперек груди, как от коротких растрепанных волос пахнет мылом и яблоками, как горячее дыхание щекочет шею — и ничего больше не нужно было Орхану, сыну Эртогрула. Только бы растянулся во времени этот прекрасный миг, только бы он никогда не заканчивался.
— Любезный… друг… имя…твое… — прохрипел он, едва-едва поднимая веки — и тут же ослепленный теплым сиянием серых глаз своего спасителя.
— Меня зовут Ричард, — ответил с широкой улыбкой прекрасный незнакомец, и звуки его голоса навсегда запечатлились в сердце Орхана, сына Эртогрула. — Ричард Окделл!
***
Величественная пустота царила в пустыне Эс-Сахра-ль-Кубра, и лишь шорох песков под ленивым дуновением горячего ветра нарушал ее благословенную тишину да пыхтение белоснежного верблюда, несшего двоих на своем белоснежном горбу. Верблюд был недоволен, но чем дальше он удалялся от мрамора и позолоты своего стойла, тем сильнее пела в нем кровь предков, благородных кораблей пустыни, тем счастливей становилось его огромное верблюжье сердце, и даже желание заплевать и залягать своего обидчика постепенно отошло куда-то, подчинившись инстинкту древнему, как сама жизнь. Один из наездников, ослабевший, заросший в подземелье мориск, дремал в крепких объятиях чужеземца и во сне тянулся к этим крепким объятиям и грезил о том, как, сев на коня, поведет в поход верных своих людей против обидчиков, посмевших пленить его. Второй же наездник, юноша не старше двадцати лет, об обидчиках не думал, а думал о том, что ему скажет его монсеньор и что с ним сделает его редактор за сорванные сроки по сдаче главы.
Пустыня горела последними закатными лучами солнца.
***
В лексиконе Валентина Придда отсутствовало слово "паника". Вместо него там были "обеспокоенность", "настороженность", "недоумение" и еще куча других слов подобного рода. Валентин Придд был обтекаемым, точно спрут, однако в тот самый день, когда Ричарда похитили, привычная ему выдержка потрескалась, точно кружка в крепкой руке выпивохи, а вместо всех бесконечно приличных слов на ум шло одно, неприличное и косвенным образом связанное с женскими половыми органами. Вслух этого, Валентин тогда, конечно, не сказал — он был, в конце концов, исключительно благовоспитанным человеком, — однако судя по решительным взглядам герцога Алва (оскорбленного до глубины души, что у него похитили оруженосца), сына нар-шада Тэргеллаха (оскорбленного до глубины души, что у него похитили гостя) и Эстебана (оскорбленного сразу и всем до глубины того, что у него было вместо души), эти уважаемые люди полностью разделяли его мнение.
Рокэ Алва рвался немедленно собрать войско и двинуться уничтожать того наглеца, который посмел нанести ему несмываемое оскорбление. Тэргеллах ар-Шауллах предлагал обождать и собрать для начала хоть какие-то сведения о похитителях или хотя бы дождаться предложения выкупа. Свою лепту вносил и первосвященник храма Лита, до сего дня активно настаивавший на переезде "сиятельного потомка Хозяина Земли" в их обитель, а ныне требовавший немедленного объявления священного джихада. Проще всего было с Эстебаном — он порывался бежать в пустыню прямо так, со шпагой наголо, и его Валентин попросту связал и замотал для надежности в напольный коврик.
А потом Ричард Окделл имел наглость вернуться — как был, в женском платье, взьерошенный и, очевидно, пешком.
— Каких кошек это было? — поинтересовался взбешенный до крайности — и никто бы не посмел сказать, что испуганный — Валентин, презрев в качестве исключения свои излюбленные обтекаемые слова. Эстебан багровел и исходил пятнами. Ричард же, это греховное порождение всего самого ужасного, что когда-либо исторгала из себя надорская земля, мечтательно закатил глаза и тихо вздохнул, не отрываясь от черновиков, к которым припал сразу по возвращении:
— Ну, знаете… приключенческий роман как есть, хоть бери и вставляй. Пустыня, похищения, шады…
— Наверняка прекрасные, — выплюнул из себя Эстебан, и — Валентин бы в этом себе никогда не признался — сердце на секунду сжала чья-то холодная рука.
— А, к кошкам этих шадов! – отмахнулся Ричард и снова вздохнул мечтательно, как пылкий влюбленный. — Какой там был верблюд!
Валентин Придд никогда не видел в эгоизме ничего плохого. Эгоизм был его здравым кредо и в его глазах придавал жизни некоторую осмысленность. В конце концов, эгоистические побуждения — банальное любопытство — побудили его некогда отыскать автора фривольных рассказиков, найденных случайно в библиотеке Лаик; эгоистические побуждения — желание продолжить странно расцветшую дружбу — побудили его предложить заняться издательством, из эгоистических побуждений он воспитывал графа Сабве, превращая его из заносчивого навозника в приличного дворянина, из эгоистических побуждений он…
Одним словом, эгоистические побуждения он понимал и принимал. Однако же от бессердечной наглости этого потерявшего всякую совесть надорца в глазах у него потемнело, и остаток ночи у баронессы в трех лицах прошел весьма бурно, если не сказать страстно.
***
Земную жизнь пройдя до половины, Рокэ Алва вышел на бескрайний ясный простор своего существования, в котором уже ничто не могло изумить его или удивить. Разве что пригоревшая стряпня у Кончиты да внезапно кончившаяся "Черная кровь" в доме могли вызвать у него вопросы — да и на первый обычно находился ответ в лице Хуана, затеявшего ссору, а на второй — трио обнаглевших оруженосцев, двое из которых ему даже оруженосцами и не были. В остальном жизнь его протекала скучно и стабильно, изредка внося корректировки в лице, например, блаженного сына Надора, который по части влипания в неприятности умудрялся давать фору юному Рокэ. По крайней мере, того никто в Багряных Землях не похищал! Повоевать Рокэ тогда, увы, не дали — Талиг призвал своего блудного сына на рубежи Родины, и все самое интересное было отдано на откуп Тэргеллаху, воспринявшему произошедшее как личное оскорбление, кое, по заветам шадов, смывалось только кровью, выпущенными кишками и долгим сеансом отваривания врага живьем. Трио же оруженосцев по возвращении притихлo — кажется, писалo роман, вдохновленный недавними событиями, и Рокэ с интересом ожидал момента, когда сможет наконец узнать в подробностях, что именно произошло во время странствий Ричарда по пустыне.
Но мирные дни вдруг закончились страшным грохотом и процессией из заморских земель.
— Склонитесь же! — надрывался посланник, ехавший верхом перед дивной кавалькадой из павлинов, страусов, танцовщиц в шелках не по погоде и свирепых телохранителей с ятаганами. — Ибо перед вами сам Орхан-ар-Эртогрул, наследник шада хребта ар-Джибаль!
— Ах, Первый Маршал, — страдальчески выдохнула Катарина и попробовала упасть на руки — вид на процессию, растянувшуюся от Ворот Роз чуть ли не к Ружскому дворцу, открывался великолепный и поражал нестойкие сердца. — Скажите же, что это?
— Герцог Алва, это нападение? — Его Величество обмахивался платочком и, казалось, был бы необычайно рад такому исходу событий. Рокэ представил себе последствия и скривился:
— К сожалению, нет, Ваше Величество, это всего лишь иностранная делегация из Багряных Земель, — "ну вы и сволочи", думал Рокэ о войсках береговой охраны и таможенниках, которые должны были сообщить о нежданном прибытии столь серьезных гостей, "на гаупвахту все пойдете, сволочи, расстреляю, как бешеных собак!" — Я полагаю, они прибыли с исключительно мирными намерениями.
— Приветствуйте же великолепного Орхана-ар-Эртогрула! — надрывался посланник, и в унисон его зычному голосу трубили слоны, едва-едва протискивавшиеся по узким улочкам между домов. — Он привез богатые дары! Он привез золото! Он привез бриллианты! Шелка привез, специи, зерна шадди! Расступитесь же перед покорителем пустыни Эс-Сахра-ль-Кубры!
Белозубый чернокудрый мориск верхом на слоне широко улыбался во все стороны и приветственно махал рукой.
— Если все оставить как есть, — процедил Лионель, — мы получим самые настоящие беспорядки. Ты посмотри, какие толпы, скоро начнутся драки, они же несут золото у всех на виду! Кому они вообще все это привезли?!
— Не думаю, что будут проблемы, — возразил Рокэ, приглядываясь к играющим мускулами охранникам. — А что до адресата этих подарков… Как-то это очень похоже на сватовство по морисским обычаям, если честно. Но…
— … Павлины! Танцовщицы! Верблюды!
— Верблюды? — удивился было Рокэ и начал было что-то понимать, как вдруг его оруженосец высунулся из окна и заорал:
— Басенька!
— А, — сказал Рокэ. — Теперь мне понятно.
Великолепный белоснежный верблюд, вышагивающий впереди прочих, поднял свою прекрасную вытянутую морду, сложил губы трубочкой и смачно плюнул в сторону Ружского Дворца.
