Work Text:
Дети не то чтобы не запоминали, как он выглядит, им просто никогда не приходило в голову задумываться об этом — потому черты его лица улавливались как-то смутно, познавались через отражение. Глаза старшей сестры имели столь же пронзительный то ли голубой, то ли зеленый цвет, у старшего брата был такой же блондинистый вихор на голове, у двойняшек — чуть загнутые вниз тонкие отцовские носы. Так они узнавали свое родство с этим высоким хмурым человеком, предпочитающим общаться с ними только жестами или окриками. Старшая говорила, что когда-то они ходили всей семьей по выходным в парк и она каталась на каруселях вместе с папой, но либо она имела в виду какого-то другого папу, либо врала, пытаясь выгородить родную кровь.
В матери не было ничего женственного — того эфемерно-утонченного, что так ценится мужчинами. Она казалась монолитом, выросшим и ожившим языческим истуканом, с широкими плечами, смуглым лицом и темно-коричневыми веснушками, хаотично расположенными по всему телу. Чувствовалось, что, родившись в сельской местности, она впитала в себя часть силы этого места. Было в матери что-то необузданное, что-то дикое, однако когда ее рука — пахнущая почему-то всегда куриным бульоном и сливочным маслом — ложилась на плечо ребенка, тому отчего-то хотелось прижаться к ней и напитаться силой — настоящей, молчаливой и яростной. Весь дом держался на плечах матери, и дети ей доверяли, хотя разговорами по душам она их не баловала. Было в ней и своего рода кокетство — кокетство некрасивой женщины, осознающей, что она не хороша собой. По вечерам мать смазывала потрескавшиеся от домашней работы руки толстым слоем дешевого аптечного крема и протирала лицо лимонным соком, словно надеясь, что темные пятна веснушек посветлеют или сойдут в один прекрасный день. Впрочем, возможно, она делала это по привычке, уже позабыв, для чего этот ритуал был предназначен.
Михаэль родился последним — пятым — ребенком в семье.
При рождении он был настолько слабым, что отец хотел бежать за падре, чтобы тот крестил сына прямо у кровати, не давая ему умереть вне веры.
Но Михаэль не собирался умирать. Под звучный шлепок акушерки он вдруг зашевелился и заверещал так громко, как не орал никогда ни один из Келей.
***
Младенец был не слишком силен, синюшен, словно ощипанный цыпленок, и кричал, все время кричал, будто поставив себе целью доказать всем, что он жив. Молока у матери не было, и единственным способом заткнуть Михаэля хоть ненадолго было сунуть потрескавшуюся пустую грудь. Тогда он замирал, безуспешно пытаясь выдавить хоть каплю молока, морщил бледное, осмысленное лицо и начинал плакать только после череды безуспешных попыток.
— Потерпи, детка, — говорила в таком случае мать и терпеливо пыталась накормить его разведенным питанием. Михаэль противился этому с почти взрослой настойчивостью. Весь первый год своей жизни он препятствовал любому действию со стороны, был постоянно голоден и изводил своими воплями всю семью — так, что брат и сестры почти начали его ненавидеть.
— Он еще маленький, — виновато поясняла мать, и отец внезапно становился на ее сторону.
Неясно, почему этот неловкий, постоянно кричащий комок проблем так привлекал внимание отца, но тот мог возиться с ним часами, перекладывая с бока на бок, если Михаэля мучали колики, помогая поесть немного больше, чем обычно, и стараясь оградить от малейшего негодования со стороны старшей дочери.
Старшая ревновала с самого рождения последыша, словно угадав женской интуицией, что все поменялось. Ревновала страшно, как еще никогда до этого — ни к брату, ни к сестрам. Она жила с четкой уверенностью, что занимала место фаворита в сердце отца — просто тому не свойственно было проявление чувств. Теперь, в свои пятнадцать, она узнала, что мужчины умели показывать свою любовь, — но только к тем, кого любили сами. Это разбило ее сердце. Она погрузилась в учебу, стараясь выделиться хотя бы своими мыслями и знаниями. «Отец обязательно меня полюбит», — думала она, сдавая очередной курсовой проект, выполняя очередную письменную работу.
Через два года она добилась внимания отца. Тот сказал: «Молодец». И добавил: «Хорошо, что ты получила стипендию. Мы с матерью не рассчитывали, что придется платить за твое обучение». После чего отвлекся на принесенный Михаэлем мяч, начав увлеченно возиться с ребенком и очень быстро забыв, что разговаривал с дочерью.
Старшая сестра Михаэля уехала в столицу, вычеркнув из своего сердца последние два года с их мечтами и надеждами.
***
Когда Михаэлю было четыре, он, единственный из всех пятерых отпрысков, напоминал всем своим обликом отца, добившись того, что не удалось остальным. На его блондинистой голове был такой же вихор, но более сглаженный, чем у брата. Если в глазах старшей сестры виднелась мечта о любви, то в его глазах было сосредоточенное внимание. Черты лица у него еще были мягкие, детские, и мать прижимала его к себе на правах младенца чаще, чем остальных; но, в отличие от других, он принимал как должное эту ласку. Его первым словом было «папа». Затем он научился произносить «я» — с такой твердостью, что отец называл его истинным немцем. После Михаэль начал говорить «мама». Было в этом порядке своего рода расставление приоритетов, поиск места для каждого из важных ему объектов.
В четыре он уже много говорил и все так же четко выговаривал «я». В отличие от других детей, физически Михаэль никак не указывал на объект своей речи — ему хватало вербального обозначения. В семье крепла уверенность, что Михаэль не такой, как остальные. И если его брат и двойняшки считали, что эта инаковость была не к добру, то родители так не думали.
Михаэль жил, словно не замечая, что он не единственный ребенок в семье. Он обладал удивительным даром — отсекать из своего пространства все лишнее. В его системе ценностей существовали три предмета: он сам, отец и мать; остальным в ней места не было.
Будучи самым младшим, Михаэль был обречен на то, чтобы прощаться с другими детьми по мере их взросления, оставаясь дома еще на долгие-долгие годы. Не стремясь узнавать их, построив свою иерархию семьи, младший Кель застыл в состоянии самодовольного детства. Лишь вспышки неконтролируемого гнева, свойственные ему в случае, если кто-то не соблюдал придуманные правила, изредка нарушали спокойствие. Очень скоро почти взрослые брат и сестры перестали обращать какое-либо внимание на его присутствие. Это была тихая война, в которой родители стали трофеями — поначалу еще важными и нужными, но с годами их значимость уменьшалась, пока в глазах старших детей они почти полностью не обесценились.
Михаэль рос. Через два года после отъезда старшей сестры ее примеру последовал брат, за ним — всего через год — уехали учиться двойняшки. Сердце матери распирала гордость за детей — лишних денег в семье не было, и то, что все ее отпрыски смогли добиться стипендий и теперь получали высшее образование, — льгота, которой были лишены они с отцом, — грело ее душу, помогая переживать расставание.
Началась череда бумажных писем, звонков из других уголков страны, посылок, редких встреч по праздникам. Когда все разъезжались, мать еще долго грустила. Домашней работы стало меньше, и свободные часы давили на ее деятельную натуру. Она решила посвятить их младшему сыну, одаривая его роскошью, которой не было ни у одного из предыдущих детей, — роскошью быть единственным объектом внимания. Младший ребенок был совершенным чудом, и ее даже не пугали возникающие у него вспышки гнева, когда она отвлекалась на неожиданный телефонный звонок, общение с соседкой или немногочисленные домашние дела.
Михаэль очень быстро окончательно стер из памяти то, что в семье у него были предшественники. Напоминал об этом только быт — старая одежда, доставшаяся от брата, несколько раз чиненые игрушки, прошедшие через череду детских рук. В остальном Михаэль превратился в домашнего идола, предмет поклонения. И ему это нравилось.
***
«<…>Поведение ребенка в семье формирует дальнейшие схемы действия взрослого, который из него вырастет. Первые годы ребенка, отмеченные такими неблаговидными воздействиями внешнего отношения со стороны старших детей, как зависть, ревность или, что является реверсной стороной враждебного отношения, показное равнодушие, воздействуют на развитие в психологическом портрете таких черт, как маниакальное стремление к удовлетворению собственного чувства значимости, попытки абсолютного доминирования в любой, в том числе и недружелюбной среде. Характер детей, подверженных с детства недоверчивому или раздраженному отношению в семье, формируется быстро, вплоть до нескольких месяцев. Сжатие границ принятия реальности до четко очерченного контура, так называемый синдром «выборочной слепоты», может содержать и излишне навязчивые черты (требование ласки, соблюдение каждодневных ритуалов, связанных с общением), так и развивать тягу к деспотическому распоряжению временем объекта их общения. Тирания ребенка в таком случае выборочная, как правило, распространяется только на одного, в исключительных случаях, двух членов семьи».
Брайан Риф «Гештальт модели ребенок-взрослый»
***
В школу младший Кель пошел раньше своих сверстников — мать изо всех сил противилась этому решению, но отец вдруг разглядел в своем сыне нечто такое, что заставляло его принимать несвойственные ему решения. Всю свою жизнь этот человек прожил с убеждением, что самое главное — это не высовываться, что среднему человеку предстоит прожить ничем не примечательную жизнь, — и как знать, может, эта посредственность вдруг станет залогом успеха и процветания. Теперь же он придерживался совсем иного мнения.
— Он очень умный мальчик, ему будет скучно сидеть дома еще один год, — сказал отец. Его сын был уже достаточно взрослый, чтобы понять, что тот говорил правду.
— Михаэль, — спросила мать, — ты хочешь в школу?
Михаэль знал, что такое школа. Он помнил, что там много детей, и это не слишком интересно; куда больше его привлекало, что среди этих детей были взрослые — умные взрослые, которые могут его выделить.
В его неполные шесть он хотел быть лучшим и признанным.
— Я... — он до сих пор делал твердый нажим в этом слове, — хочу.
Михаэль еще не понимал точно, зачем ему это надо; просто чувствовал, что признание и восхищение — это весьма приятные вещи.
И главное — они ему очень и очень нравились.
***
«<…> Мои дела хорошо, ничего нового не произошло, только профессор Штейн все так же предлагает мне остаться в магистратуре под его руководством. Думаю, я соглашусь на это предложение: оно подразумевает не только стипендию и отдельное жилье, но и возможность заняться биотехнологией углубленно. Профессор Штейн предлагает мне съездить на лето в Англию, у него там есть знакомый, профессор Вамми (не слышала о таком, но я много о ком не слышала), который, по его словам, поможет мне определиться с темой кандидатской. Наверное, я последую его совету.
Возможно, моя статья выйдет в следующем месяце в научном альманахе. Хочешь один экземпляр? Ха, шучу. Вы с отцом не поймете там ни слова, я сама порой удивляюсь тому, что знаю все эти наименования и более-менее удачно их использую.
<…> Ты пишешь, что вы с отцом решили отдать Михаэля в школу… Не знаю, может, он изменился с того момента, когда я видела его последний раз, — а тогда он был абсолютно несносным, — но хочу предупредить, что не считаю это хорошей идеей. Понимаю ваше решение, но не думаю, что Михаэль сможет интегрироваться в коллектив, пусть и он, как ты говоришь, очень умный мальчик.
Знаешь, мне кажется, что в нем есть что-то неполноценное. Только не обижайся. А вспоминая нашу сельскую школу, должна сказать, что ему будет очень тяжело. Подумайте, возможно, лучше будет выбрать домашнее обучение? <…>».
Из письма старшей дочери
***
После того, как Михаэль пошел в школу, он узнал, что очерченный им мир можно скомкать и выбросить. Главенствующее место отца заметно пошатнулось, когда оказалось, что он не в силах ничего предпринять и как-либо подействовать на происходящее за пределами дома. Не подготовленный к этому заранее, младший Кель провел свои первые месяцы в школе в чаду страха, злости и агрессии.
Бояться ему не нравилось.
От страха сводило желудок, становились потными ладони, и Михаэль начинал заикаться.
— Эй ты, доходяга, ты что, самый умный, что ли?…
В классе было двадцать шесть человек. Михаэль был двадцать седьмым, по результатам теста изначально зачисленным сразу в третий класс (зачислили бы и выше, но было не положено) — самым младшим, самым умным и, как выяснилось почти сразу, самым слабым среди своих одноклассников.
Бояться было очень страшно. Именно так сформулировал для себя Михаэль, ощущая предательскую дрожь в ногах, когда к нему обращались его главные недруги.
Родители были бессильны что-то предпринять, и Михаэль научился врать, чтобы их не расстраивать:
— Я ударился на физкультуре.
— Упал на перемене.
— С ребятами играли.
— Неловко повернулся в ванной.
Ему не верили, но молчали: управы на хулиганов было не найти. Учебный год заканчивался, и Михаэль надеялся, что за лето что-то изменится. Однако надежда не оправдалась.
Когда у Михаэля закончились отговорки, он понял, что пора что-то сделать. Внутри медленно вскипала гордость — кто они были такие, чтобы заставлять его бояться? Вопрос «за что?» даже не промелькнул в его сознании: было в этом вопросе что-то умоляющее, а умолять Михаэлю не хотелось. Ему хотелось стать сильным, стать значительным… даже не так. Хотелось, чтобы они все встали перед ним на колени и поцеловали Михаэлю ноги, как пришлось однажды сделать ему. Картины собственного унижения не давали спать, возникая перед глазами в гораздо более красочных подробностях, чем на самом деле. Михаэлю нужно было найти хоть какой-то способ преодолеть их — и он получил искомое.
Вариант с дракой отпал сразу же — Михаэль знал, что, разозлившись, может ударить особо зарвавшегося обидчика, однако проблема была в том, что на один его удар приходилось несколько чужих. Драться было небезопасно.
***
Среди учителей Михаэль был на хорошем счету. На его репутацию среди взрослых повлияли сразу несколько факторов: отличные оценки предыдущих детей из семьи Кель и его собственные выдающиеся способности. Преподавателям было приятно работать с мальчиком, который легко понимал материал, с большим трудом усваиваемый остальными детьми. К тому же, благодаря усилиям матери, заботящейся о его внешнем облике со старательностью художника, Михаэль выглядел как маленький ангел с витража расположенной неподалеку церкви: белокурый, серьезный, аккуратный. Кроме того, обладая нежным голосом, по праздникам Михаэль пел в церковном хоре. Это тоже подкупало души педагогов, формируя положительное впечатление. Как результат — он имел доступ к учительским документам.
Помимо всего прочего, у Михаэля была еще одна полезная особенность: он был маленьким, юрким и малозаметным — последнее в нем воспитали несколько семестров школьной жизни.
И был сыт по горло тем, что с ним не считалась толпа сельских идиотов. О, он был настроен решительно: знал, что хочет, и знал, что добьется желаемого.
Хотя, прежде чем приступить к исполнению своего плана, Михаэль все-таки дал себе обещание обязательно сходить на исповедь и покаяться в содеянном. Но после.
***
«Исповедь — одно из самых важных религиозных таинств христианской Церкви. Наравне с крещением и причастием, исповедь присутствует во всех конфессиях и, несмотря на ритуальные различия, трактуется всегда одинаково.
Тайна исповеди — одна из важнейших особенностей деятельности священника. Выслушав и дав прощение, деятель церкви берет на себя грех мирянина, чтобы затем долгими молитвами получить прощение для души.
С точки зрения научного аспекта исповедь является примитивным способом психоанализа, потому механизм ее работы, пусть и осененный символикой, остается таким же — облегчение через поиск правильной мысли, выражающей ощущение. Облегчение наступает так же и при виде знакомых символов — в данном случае вместо кушетки пациент испытывает психологическое облегчение, видя крест, алтарь или исповедальню, а также совершая привычные действия — молитву, поклоны, просьбу о благословении и тому подобное.
Таким образом, можно утверждать, что психоанализ зародился много раньше, чем привычно считать. Помимо христианских ритуалов, мы можем найти подобное и в других религиозных течениях, как, например <…>»
Грегор О. «Религиозный исток психоанализа»
***
— Отец мой, я был грешен.
На самом деле, эти слова было очень сложно произнести. Михаэль и не предполагал, что именно это окажется самым трудным в придуманном им плане. Смутная парадигма «преступления и наказания» еще не встречалась ему в такой неотвратимости.
Он доверял падре — тот был не слишком стар, серьезен и благочестив настолько, что помыслить о том, что его секрет будет выдан этим служителем церкви, — невозможно.
— Слушаю тебя.
— Мне было очень тяжело, отец. Я был вынужден что-то сделать. В начале я хотел терпеть, как терпел Христос.
Звучало хорошо, но Михаэль смутно чувствовал, что врал, и с силой заставил себя забыть об этом: терпеть издевательства он точно больше не собирался. Он подумает об этом позже.
— Я воспользовался чужим доверием и предал его для своих целей. В школе мне поручили носить журнал и дали ключи от шкафчика с учительскими бумагами. Я выкрал пару контрольных работ, снял с них копии…
Не пару. Если быть совсем точным — Михаэль стал обладателем всех видов контрольных и итоговых работ на три класса вперед.
— …и распространял среди других учеников.
— Это очень плохо, сын мой. Какие мотивы тобой двигали?
Мотивы?
— Я хотел… я хотел помочь им. Понимаете, они не слишком умны, а я могу сделать все эти задания и помочь им получить лучшие оценки. Ведь иначе дома их ждет наказание, очень многих…
Еще одна ложь.
«Помилуй меня, Отец Небесный», — мысленно просил Михаэль. Он и не знал, что исповедь — это настолько сложно, а говорить правду — так тяжело.
Вместо традиционного облегчения его затопило волной липкого стыда и какой-то темной тяжести внутри. Еще чуть-чуть — и он чувствовал, как расплачется, признается во всем и будет готов понести любое наказание.
Пока он сидел, словно окаменевший, придавленный черной пеленой отвращения к самому себе, падре говорил что-то о воровстве, преданном доверии и еще о чем-то, что не столь важно.
— Вы… отпустите мой грех? — спросил Михаэль.
— Это моя работа. Иди и больше не греши. А контрольные верни и извинись перед теми, чье доверие не оправдал. Нельзя совершать хорошие дела в ущерб хорошим поступкам, понимаешь?
Михаэлю казалось, что он понимает.
Выходя из церкви, он поправил белый воротник школьной рубашки и попытался уверить себя, что все прошло успешно, что он высказал самое главное, поэтому, по сути, на его душе больше не должно быть греха.
«Вот только как насчет того, что ты полностью извратил все факты?» — поинтересовался мерзкий голос совести.
Михаэль считал, что, если подумать, он и правда сделал доброе дело. Даже два, а может, и больше: облегчил жизнь себе, родители перестали волноваться, а его план и правда помог другим детям повысить успеваемость. Но мысль о том, что он солгал в церкви, мешала радоваться. В какой-то миг он готов был уже вернуться и признаться во всем, но, оглянувшись, увидел, как падре запирает двери.
— Что-то забыл? — дружелюбно спросил святой отец.
— Нет, — ответил Михаэль.
— В таком случае нам пора по домам. Тебя проводить?
— Я дойду сам. — И Михаэль ушел, не замечая, как прибавляет шаг и почти бежит в сторону дома.
Его переполнял непонятный восторг, заставляющий нестись со всех ног все быстрее и быстрее.
Ему все удалось, у него все получилось. Он победил, он заставил всех в школе уважать себя, смог доказать этим остолопам, что изворотливость, хитрость и ум — куда большая сила, чем все их кулаки. Властью обладал тот, кто умен и быстр. А тому, кто тяжеловесен и силен, оставалось лишь признать это.
Ему доставляло удовольствие думать о том, как вначале они приняли его за дурака и решили обыскать, прежде чем поняли, что он не принес с собой никаких бумаг. Михаэль не был идиотом — он знал, что первым делом они захотят отнять его добычу и поделить между собой. В таком случае его положение могло бы даже ухудшиться.
Это было еще одной ложью: у Михаэля не было никаких контрольных. Он действительно взял их, но лишь для того, чтобы, потратив несколько ночей, выучить наизусть все задания и вернуть бумаги назад. Проблемы с педагогическим составом ему были ни к чему — в случае, если кто-то заглянет в документы и не найдет папку с работами.
Теперь Михаэль стал незаменим. И эта незаменимость не могла не подействовать на его обидчиков.
«Дети, они же просто дети, — снисходительно думал Михаэль. — Их волнуют только оценки и реакция родителей. А я готов обеспечить им покой в семье».
Чувство всемогущества переполняло его. От этих мыслей Михаэль словно парил над землей. Радость, поднимающаяся откуда-то изнутри, прогнала стыд и страх греха. Он и не заметил, как начал подпрыгивать по дороге к дому. Удачное исполнение задуманного, подкрепленное опытом предыдущих месяцев, когда все бывшие обидчики вдруг стали преданными друзьями, обрадовало Михаэля, и ему захотелось, чтобы весь мир узнал о его торжестве.
«Может, рассказать маме? Не все, конечно».
Он уже начал мысленно придумывать речь, с которой сможет обратиться к матери. Подретушированная, она звучала так проникновенно, что Михаэль даже ощутил слезы облегчения и восторга, которые, возможно, появятся в глазах матери. Особенно ему нравился момент, в котором он рассказывал о гонениях, которым подвергался, и о том, как смирение помогло ему принять обидчиков и вдохновило помочь им с учебой. Он представлял, как мать, с нетерпением встретив отца, который занимался чем-то в саду, сядет напротив него за ужином и с восторгом поделится тем, какой замечательный у них вырос ребенок.
Картина была настолько трогательная, что Михаэль почувствовал, как его обнимают материнские руки, как отец, в последнее время расстроенный тем, что сын несколько отдалился (естественное действие взросления), смотрит на него с гордостью и хлопает по плечу. Он ощущал их прикосновения и видел их добрые лица. Ему было хорошо: то ли из-за того, что он все-таки покаялся, то ли из-за того, что это покаяние уже было позади.
Он забежал в дом и остановился, не понимая, почему его встретила мертвая тишина.
***
Полумрак прихожей. Камера снимает из дома, как за дверью, на крыльце, появляется силуэт. Мужчина заходит внутрь и видит темные пятна на полу.
Мужчина: «Что?»
Он нагибается, рассматривая, что это под его ногами.
Крупный план: растерянность сменяется страхом.
Мужчина встает и бросается вглубь дома.
Камера внизу продолжает снимать. С этого ракурса видно, что на полу растекшиеся, пропитавшие покрытие пятна крови.
Звуковые эффекты: топот, шум, мужской крик.
Вторая камера переключается на комнату сверху.
Мужчина прижимается к стене. В глазах у него — страх и отвращение, которое пока не сменяется узнаванием.
Перед ним на белой постели, пропитанной кровью, лежат женщина и ребенок.
Звуковой эффект: капли бьются о твердую поверхность.
Крупный план: белая рука, которую оплетает стекающая кровь. Капля отрывается с кончиков пальцев и капает в лужу, собравшуюся внизу.
Камера поднимается выше: рука отделена от тела.
Съемка с верхней камеры. Общий план: на кровати разметаны трупы. Конечности отделены от тел, перепутаны между собой. Зазор между ними и туловищем виден невооруженным глазом.
Крупный план лица женщины. Горло перерезано, волосы залиты кровью. На щеках вырезаны какие-то символы. На губах лежит серебряный крестик.
Камера смазывает изображение.
Крупный план: голая грудь ребенка. Камера фокусируется на вырезанной надписи «И враги человеку — домашние его».
Съемка со второй камеры: мужчина пятится назад к двери.
Съемка с первой камеры, со стороны прихожей: мужчина падает с лестницы прямо в следы крови в прихожей.
Отрывок из сценария художественного фильма «Кровь и вода»
***
— Вы заберете его домой? — интересуется святой отец.
Старшая сестра мнется, глядя на мальчика.
— Я думаю, ему нужна специальная помощь, — наконец говорит она. — После пережитого…
— Ребенку нужна семья, — мягко отвечает падре.
Сестра молчит, кусая губы.
Ей хочется напомнить священнику, что она тоже потеряла семью из-за пары воров. Ей также хочется расплакаться из-за того, что жизнь ее родителей оборвалась так нелепо и стоила так дешево — да и какие у них могли быть сбережения? В их доме никогда не было ничего ценного... Но вместо того, чтобы выслушать, ее заставляют решать судьбу этого ребенка.
С того момента, как она уехала из отчего дома расстроенной девчонкой, в ее жизни произошло много перемен. Слишком много для того, чтобы принять в свою жизнь этого мальчика, который — и она не боится в этом признаться — абсолютно ей не интересен. Нужно срочно придумать какой-то план, выкрутиться из этой ситуации.
Как же раздражает, что из всех родственников заботу о Михаэле поручили именно ей.
— Мать писала, что он очень умен.
— Лучший ученик в классе. Господь наделил его необыкновенным умом.
— Любит учиться? — почему-то уточняет она, оттягивая момент, пока ее план еще не обретет четкую форму.
— И помогать другим на этом пути.
Михаэль, одетый в траурный костюм, молчит. Недели скорби, дни, полные слез, совершенно его иссушили. Ему почти все равно, что с ним будет дальше. Он остался бы в доме падре, чтобы отмаливать то, что соврал на исповеди. То, что чувствовал себя способным безнаказанно соврать Богу. В глубине души ему кажется, что расплата за эту ложь слишком большая.
К тому же он равнодушен к старшей сестре так же, как она к нему.
— Михаэль?
— Простите, святой отец, я задумался, — Михаэль поднимает бледное лицо. Отросшие волосы прикрывают его худую шею, глаза кажутся еще больше на заострившемся от тоски лице.
Сестру раздражает его схожесть с их покойным отцом. Раздражает настолько, что почти появившаяся готовность принять Михаэля в свой дом быстро сменяется желанием отправить его куда-нибудь подальше и никогда больше не видеть.
— Если он так умен, то стоит найти ему хорошую школу, — говорит она. — Падре, не буду скрывать, меня с Михаэлем никогда не связывало ничего, кроме общей семьи.
— Разве этого мало?
— Для меня — мало. Я не хочу отвечать за этого ребенка. Но я готова позаботиться о его будущем. Мой знакомый в Англии, помогающий мне с кандидатской, содержит приют для одаренных детей. Если Михаэль действительно умен, то там его способности смогут развить в полной мере.
— Вы уверены, что это по-христиански? Отправлять свою родную кровь так далеко… Он же ребенок, причем потерявший родных… Разве вы не должны…
— Давайте сразу проясним этот вопрос. Ему будет лучше в приюте, где о нем будут заботиться. Если он будет достаточно умен, то заслужит всеобщее уважение и восхищение — в этом месте высоко ценят интеллект. Что касается религиозной стороны вопроса, то простите, но я считаю, что Бога нет.
«Если Бога нет, — думает Михаэль, — то кто меня тогда наказал?».
— Это известное заблуждение, — спокойно отвечает священник. — Михаэль, — обращается он к мальчику, — ты хотел бы жить в приюте? Если ты не хочешь, то можешь остаться здесь.
Михаэль смотрит на свою сестру, почти не понимая, что у него спрашивают.
Где он хочет жить? Он хочет жить с мамой и папой. В любом другом случае ему все равно.
— В таком случае я напишу Вамми о Михаэле. Он проведет необходимые тесты, и тогда…
Деловой голос сестры словно затихает, Михаэль отключается от внешнего мира.
«Если Бога нет, — думает он, — то как я встречусь с мамой и папой?».
Если нет Бога, значит, нет никакой жизни после смерти.
Значит, он обречен на вечное одиночество.
Значит, ему не исправить уже ничего.
Нет, такого не может быть. У него должно быть право на то, чтобы снова обнять родителей. Он заслужил это право своей любовью — разве любовь не прощает все?
Он смотрит на сестру с ненавистью. Эта малознакомая женщина чуть не отняла у него единственную надежду на воссоединение.
Он чувствует в ней врага и потому делает вид, что не замечает протянутую руку.
— Михаэль, — вспоминает священник перед их уходом. — Подойди сюда.
На грудь Михаэля ложится темный крест католического розария.
— Спрячь его. Пусть он будет с тобой и оберегает от неверных решений и дурных помыслов, мой мальчик.
Михаэль прикасается к подарку и убирает под черную майку. Крест трется о голую грудь, вызывая странное чувство спокойствия.
Сестра торопит его, недовольная задержкой.
Когда они выходят из церкви, рука Михаэля все еще лежит на крестике.
— Какая глупость, — бормочет сестра. — Пойдем, а то опоздаем. Я хочу как можно быстрее закончить с этим, так нам всем будет спокойней.
Михаэль идет за ней, наблюдая, как его тень меняется при встрече с разнообразными поверхностями.
— Знаешь, — говорит он; тепло креста его вдохновляет, — знаешь, ты не права.
— Что? — сестра оборачивается с тревогой и напряженностью.
— Ты не права, — повторяет Михаэль. — Бог есть.
«Бог есть. Он любит тех, кто говорит ему правду. Ему нельзя подражать. И его нельзя гневить».
Михаэль сжимает крест, чувствуя, как острые концы впиваются в руку.
***
«Мистическое сознание, определяемое как норма в возрасте до наступления активной социализации, во множестве случаев перерастает в системное мышление. При таком развитии событий нельзя обозначить четкую дифференцированность или наметить черты общей парадигмы развития. Как правило, сильное душевное потрясение, вызывающее в памяти образ гневающихся высших сил, не связано с областью эмпирического опыта, но подразумевает под собой синтез мыслительных и так называемых надмыслительных способностей. <…> Воображаемое «означающее» в данном случае становится лишь опорной точкой для дальнейшего развития навязчивых состояний, как-то: ревность, раскаяние, боязнь ошибок, неконтролируемый гнев, азарт, желание первенства. От обычного развития данных ощущений, состояние человека с мистическим сознанием отличается тем, что любое из этих действия само по себе становится священным и потому ему отдаются все силы <…>
Маниакальные побуждения к действию для человека с мистическим сознанием являются обычной, каждодневной ношей, которую он считает либо даром, либо способом выражения своего личностного «я», связанного с образом выбранного им объекта поклонения <…>»
Рудольф ван Андерс «Вариация сознания по мере социализации личности»