Chapter Text
Оно не слепило. Игемон просто не хотел видеть.
Он думал, если не увидит, то никогда не вспомнит. Он думал, сказанного не воротишь. Он думал, трусость его главный порок.
Солнце гладило Пилата по загривку, как любил это делать он сам со своей собакой Бангой. Банга ластилась и тихо поскуливала, отвечая на касания. А Игемон сам себя сковал мрамором. Он не умел любить солнце. Солнце своей колючей улыбкой его ломало, а рукой на шее душило. Это было до жути просто, до жути тепло.
Понтий Пилат всё же помнил, что не умеет любить.
Он не был кесарем, он не был богом, он был человеком. Смотрящим вперёд, прямо на солнце. Солнце называло его "добрым человеком", солнце его жалело, солнце его любило.
Игемон всё же помнил, что любить солнце запрещено.
Он вершил правосудие. Так ему велел кесарь, так ему велел бог. Солнце велело его любить. Никто не любил солнце так сильно, как это делал Игемон.
Пилат не ошибался тридцать лет подряд, гордо смотря вперёд, туда где солнце каждый вечер должно было умереть. Оно уносило с собой тех, чьё правосудие было жестоким, и приветствовало тех, кто готов был принять тяжёлую ночь, давящую свинцом на сломанные ключицы. И солнце умирало. Понтий Пилат вершил правосудие, а оно умирало.
"Оно умрёт сейчас", – думал Пилат, не раскрывая глаз. Он не мог их видеть. Он не мог их помнить.
Где-то вне его поля зрения гудела толпа, набирая мощь, желая вырвать с мясом ушные перепонки. Пилат слышал каждого и никого, это был смех, плач и крик чистой, первородной ненависти. Но увидеть он мог лишь свои выжженные веки, потому что не смотрел.
Толпа выдохнула в него жарким горячим стоном, Пилату показалось, что солнце его коснулось.
Ершалаим вдруг вспыхнул ярко и пронзительно, будто вслед за толпой выдыхая свою ярость Игемону в лицо. Солнце желало умереть. Толпа желала увидеть его смерть.
Пилат хотел не любить солнце.
Война поджидала Игемона за самым первым поворотом, он её чувствовал. Ждал как потерянную сестру, в тайне сгорая вместе с солнцем. Война, которую он не хотел знать, за убеждения, которые ему были чужды, за кесаря, которого больше не знал, за церковь, за Иуду из Кириафа. За мёртвое солнце.
Ершалаим умирал. Тлел и гнил. Его не сжирали даже мухи. В Ершалаиме каждый третий ненасытно скалил гнилые черные зубы и кричал, сгорая.
Игемону хотелось вдруг утонуть в ледяной воде, чтобы горячая кровь никогда больше его не заботила и не отвлекала.
Когда он открыл глаза он увидел, как солнце встаёт на помост, почти улыбаясь. У солнца не было пальца на левой ноге. Солнце смотрело Понтию Пилату в глаза и щурилось. Солнце молчало. У солнца от чего-то было лицо Иешуа Га-Норци.
В свой тридцать первый день рождения у Игемона был только один вопрос.
Солнце, скажи, дорогое, почему человек так жесток?