Work Text:
Своё прозвище он получил в десять лет — достаточно поздно — его соседи по комнате гордо носили свои уже с восьмилетия. Их клички были цветочными, съедобными, летающими и ползающими, он был в восторге от каждой из них и каждую ночь не мог заснуть, гадая, какая могла бы достаться ему в итоге.
В их комнате у каждого было своё личное, неповторимое хобби, полки и шкафы пестрили самыми разными книгами, покусанными карандашами и пробками от бутылок, украденными из могильника пластырями — у Драчуна было хобби вступать в драки, его кличка была самой за себя говорящей.
Каждый занимался чем-то своим — это означало, что хобби в одной комнате не должно повторяться. Сосед, делящий с ним кровать, говорил, что его увлечение — рисовать вид из их окна так, чтобы каждый раз он выглядел по другому. Но у него было только два цветных карандаша — даже тогда, когда лилово-красное закатное солнце хозяйничало у них в комнате, разглядывая плакаты на стенах, в его альбоме оно все равно всегда оставалось зелено-коричневым.
Он пытался заниматься всем, до чего у него могли дотянуться длинные ломкие пальцы. Делал бусы из проволоки и камней, писал песни и играл на гитаре — получал по голове подушкой каждый раз, потому что играл фальшиво, а учить было некому — но больше всего ему нравилось гадать на картах. Он не спал ночами, сидел по-турецки на своей части кровати, закрывал глаза и, водя ладонями над колодой— прислушиваясь к ощущениям, в итоге только наговаривал на самого себя проклятия, потому что не решался тренироваться на других. Когда его первое предсказание сбылось, он кувыркался по кровати, повизгивая от счастья, теребил несчастные карты в руках, примеряя на шею бусы, мечтал, чтобы его прозвали Пророком.
Представлял, как сидит с этими картами на матрасе, украшенном пледом, с одной стороны от него сидели бы девушки, наливающие ему кофе и подкладывающие сигареты с печеньем в тарелку, а с другой — толпа трясущихся в страхе недоумков, желающих узнать судьбу своей жалкой душонки, приносящие ему подношения, как божеству.
Его прозвали Вороной.
Один из старшеклассников, до которого дошли слухи о малолетнем безымянном предсказателе, и сказано это было с усмешкой и едкостью — он даже не понял сначала, что это его так окрестили. Ворона. Потому что его слова и взгляды в будущее воспринимались не иначе как карканье — глупая вереница бессмысленных слов да и только.
День крещения стал для Вороны худшим днём в жизни. Новости о новых кличках разлетались по Дому быстрее, чем ветер по трубам в пасмурные дни — когда он дошёл до своего этажа, имя пернатой доносилось от каждого диванчика и каждой коляски. Ворона почувствовал себя новеньким — которым он уже давно не был, получив свои синяки и фингалы далекие два года назад — тощий, длинноногий и с вечно растрёпанным кустом смоляно-чёрных волос, он подумал, что лучше бы он оставался безымянным. Лучше бы так его и прозвали; он любил собирать вокруг себя публику и быть в центре внимания, вызывать искренние улыбки и отвечать на чужие вопросы.
И в то мгновение он думал, что был бы согласен стать призраком. Безымянным и никому не известным, повзрослев покрасил бы волосы в серый цвет и растворился бы в стенной штукатурке, на его коже писали бы послания и объявления, колясники бы врезались в него и никогда не извинялись. Он бы принял обет молчания и разговаривал бы только в самую длинную ночь с заплутавшими в его коридор душами, представлялся бы призраком и, может быть, даже делал предсказания, которые несчастные под утро уже забывали.
Это все было бы намного лучше, чем быть вороной. Он представил себя скверной старой птицей на ветке, годной только на то, чтобы дети из рогатки кидались в неё камнями, подбирающей с земли падаль погибших кошек и каркающей на трусливых воробьев. И ему стало дурно.
Когда он зашёл в комнату, над ним все рассмеялись. Этот смех стал камнями, а мальчишки — рогатками в руках вороньей жизни, которую он все же принял на себя слишком просто.
Он понял это спустя несколько лет, когда наконец смог добиться желаемого имени и уже потерял к нему интерес; когда снова начал мечтать о вороньих посиделках на ветках.
***
Ворона сидит на ступеньках, выступая во двор одними носками кед, потирает ушибленную щеку и кусает когти, притаившись, ожидая очередной нападки сегодняшнего дня. Довольно дерьмового, начиная невкусной кашей за завтраком и заканчивая дракой, в которые он уже давно не встревал — это было позором, он забыл даже, как правильно двигаться, глупо расправил крылья, тем самым позволяя их бить, и успев когтями только расцарапать чью-то пару глаз. Подрался за какого-то новенького, которого хотели поколотить, и это стало очередной глупостью.
Теперь он ещё и стал чьим-то защитником — могучее звание для такого не могучего ворона, в одной только схватке потерявшего несколько перьев.
Каждого новенького колотят — такие уж негласные правила Дома, это продолжается всего несколько дней — потом новенький может получить кличку и стать частью стаи, даже если в первый раз плачет как пятилетний и убегает.
Ворона стал исключением, о чем ему напоминают даже спустя много месяцев — клеймо похуже, чем у жителей Проклятой Комнаты, теперь во век не отмоется.
Начинаешь защищать — колотят и тебя тоже, а так же запоминают, что ты взял ответственность — значит этот новенький необычный, и колотить его будут гораздо, гораздо чаще, стать своим в стае станет в сто раз труднее, а Ворона должен будет быть с этим новеньким рядом.
И на кой-черт ему так захотелось почесать кулаками. За свои два года в Доме он примерял на себя много ролей — придётся примерить ещё одну.
Ворона вздыхает, оставив щеку в покое и, достав из кармана джинс карты, начинает ловко их пересчитывать. Он достает их только когда знает, что его никто не видит — его маленькая, не угасающая страсть даже спустя полгода после крещения, когда в одну из ночей, полных слез и обид на весь мир, он клянётся никогда больше не брать их в руки.
Перетасовывает и, закрыв глаза, вытягивает одну карту из стопки — двойка червей. Ну вот, что и требовалось доказать — карты подтверждают, что день у Вороны сегодня — хуже не придумаешь.
Он достаёт карты всегда, когда уверен, что его никто не видит — поэтому в какую-то секунду он быстро складывает их и прячет в рукав — чувствует чей-то грозный взгляд своим лохматым затылком.
— Тебе не нужно было этого делать, ясно?
Ворона оборачивается и смотрит — коротенький мальчик, с виду на год младше него, торчащая рыжеватая челка и глаза, блестящие гневом. Тот новенький, из-за которого ворона сегодня влез в драку.
Мальчик, кажется, ожидает ответной злой реакции, сильнее сжимает кулаки, готовясь к возможной драке, его щеки краснеют и показывают россыпь веснушек.
Ворона пожимает плечами и отворачивается:
— Ясно конечно, а что тут не ясного. Я и сам это знаю, но теперь ведь ничего не поделаешь.
Гнев, пекущий затылок сменяется щекочущим смущением — новенький такого не ожидает и теперь явно не знает, что ему делать. Уйти — глупо, сморозить какую-нибудь чушь — страшно.
— Зачем тогда влез?
Два коротких шага и мальчик уже сидит на ступеньках рядом, Ворона думает — поразительно тихо передвигается на таких скрипучих половицах, полезное умение, стая будет его ценить. Будет воровать лекарства для снадобий из Могильника и бутерброды из столовой — за это его все полюбят.
— Говорю же, сам не знаю. Почувствовал в тебе что-то эдакое, за что стоит вступиться.
Не то, чтобы это была чистая правда — скорее он почувствовал что-то эдакое в себе, плохое настроение и жуткую обиду, что кулаки почесать захотелось при первой же возможности. Но Ворона не глупый, он знает — случайности не случайны — эту тайну ему тоже поведали карты.
Новенький не отвечает, Ворона не продолжает разговор, но никто не встает и не решает уйти. Носков вороньих кед касается полоса света, будто окатывает свежей кровью — двор встречает закат, почтенно кланяется ему и по такому поводу распугивает бродячих собак. Ворона вдыхает запах мокрых листьев, прикрывает глаза и представляет, что он в лесу — не в том, что когда-то он видел в наружности — в стекле отцовской машины, ровный ряд деревьев по обе стороны от дороги и несколько проскочивших мимо них знаков с надписью «осторожно, олени выбегают на трассу». Он представляет, что он в Лесу внутри Дома — ноги тонут в болотистой мягкой тине, волосы путаются в траве, по руке ползёт божья коровка. Выбирается с помощью подранных крыльев из тины и долетает до дерева — обнимает ствол лапками, до куда получается дотянуться, и сидит так, не шевелясь.
— Меня, пока я сюда шёл, все начали называть Лисёнком. Что это значит?
Ворона открывает глаза, уже готовый пожаловаться на то, что его отвлекли, а потом завистливо хмурится — по чёрному, даже не скрывая, из чистой вредности — чтоб всем пусто было. Новенький первый день в Доме и получает такую хорошую кличку. И чем только он был его хуже.
Перед тем как ответить, он издевательски всматривается — насчитывает на носу около тридцати трёх веснушек, сбиваясь на тридцать четвёртой, очерчивает взглядом остренький нос и чёрные, сливающиеся радужкой со зрачками, блестящие смелостью глаза, не забывая о рыжей челке, на закатном солнце отливающей ржавчиной местных канализационных труб.
И вправду — лисёнок.
— Это значит, что тебя окрестили. Теперь тебя так будут называть все, даже ты сам. Здесь так принято.
— И клички есть у всех?
Ворона не перестаёт удивляться — для новенького подозрительно спокойно принимает местные обычаи. Вспоминает себя — надутые щеки на уровне директорского стола, слезы на коленки мамы, обёрнутые ситцевым платьем, искреннее непонимание и тихие истерики в подушку. Хотя, может, у Лисёнка они тоже будут, и эта храбрость лишь на показ — Ворона не знает, но все равно соглашается, что похвально — ему бы в его время такую смелость.
— У всех.
— А какая твоя?
Ворона тяжело вздыхает и отворачивается, Лисёнок подползает ближе, навострив ушки-кисточки. У него небольшая царапина над лёвой бровью — видно, в драке тоже досталось.
— Ворона.
Лисёнок улыбается, Ворона задыхается от такой наглости:
— Потому что ты на всех каркаешь?
Ворона отвечает, хитро прищурившись, вытягивая руку, чтобы поставить Лисёнку хороший щелбан:
— Нет, потому что тем, кто мне не нравится, я выклевываю их блестящие чёрные глазки.
Они оба смеются, расшатывая недвижимый воздух такого тихого, спокойного вечера. Лисёнок потирает лоб.
— Я умею предсказывать будущее. Хочешь, тебе предскажу?
Лисёнок смотрит с недоверием — прикидывает, насколько прошлое утверждение защитника может быть правдой — и кивает.
Ворона достаёт карты — его любимая и единственная колода, на ней вместо обычных дам — большегрудые голые девушки, и на тузе с внешней стороны начерчен небольшой крестик — он колдует над ней, ногами не забывая отпугивать воробьев.
Карты говорят странные вещи — под внимательным взглядом чёрных глаз-бусинок Ворона старается сильно не хмуриться — предрекают неладное, начиная несварением желудка и заканчивая скорейшей мучительной смертью. Он перетасовывает карты несколько раз, прячет крести и всеми силами пытается достать королей — карты пророчат только несчастия.
Ворона откладывает в сторону карты и, посмотрев на Лисёнка уверенно, глазом не моргнув, объявляет:
— Карты сказали, что вместо лисёнка тебя можно было прозвать везунчиком — впереди тебя ждёт большая удача. Первая тебя уже посетила — то, что за тебя вступились в драке не было случайностью. Тот, кто вступился, теперь — твой защитник. Будет оберегать тебя от всех бед и даст лисёнку стать большой красивой лисой. Вожаком своей будущей стаи.
Лисёнок опускает голову и хмурится — обдумывает предсказание тщательно, разматывая по извилинам каждое слово. Когда он поднимает голову, красный луч света окончательно прячется за забором — дом переходит в расположение ночи, в окнах — пчелиных сотах — начинает зажигаться свет.
— Но ведь моим защитником стал ты.
— Все верно.
Лисёнок морщит нос, больше в шутку, чем действительно этому противясь:
— И каким же образом ворона спасёт лису?
— Тебе нужно научиться лучше слышать: тем, кто мне не нравится, я выклевываю их блестящие чёрные глазки.
Лисёнок улыбается и подскакивает на ноги — все также бесшумно, скалится на прощание — демонстрирует короткие и ещё не окрепшие, но вполне себе лисьи клыки — говорит, что ему нужно распаковывать вещи.
Ворона остается сидеть на крыльце — один на один с колодой собственных карт. Ночь от них отворачивается, не смея подглядывать — понимает, что разговор предстоит серьезный — такой, после которого жизнь обычно переворачивается вверх дном и сердце ощущается сморщенным куском изюма, найденным под пыльной кроватью.
— Что бы вы там не нагадали, а Лисёнка я вам не отдам. И никакие беды с ним не случатся.
Карты молчат. Ворона ковыряет их пальцем.
— В Доме наконец-то есть человек, который сможет воспринимать меня по другому. Не как безымянного дурака, играющего во взрослые игры своим неокрепшим умом. Я смогу хоть в чьих-то глазах чего-то стоить.
Ворона думает, какое это интересное совпадение — встретиться двум носителям настолько хитрых имен. И возможно в будущем они действительно должны будут перехитрить друг друга, возможно будущее действительно повернётся так, как сказали бесчеловечные карты, и они должны будут всадить друг другу в печень ножи.
Невзначай он думает, что может быть ему предстоит ощутить на своей шее уже острые, наточенные специально для их встречи, зубы. И своим жалким клювом отбиться точно не сможет.
Пока игра только начинается, и ворона принимает ее правила — за исключением тех, которые ему не нравятся.
Шёпотом, слышным только стенам Дома — обращаясь напрямую к ним — Ворона обещает, что постарается воспитать Лисёнка правильно — самым хитрым и кровожадным хищником, может даже будущим вожаком — не произносит вслух только последнее, боясь взять на себя слишком непосильную ношу.
Зуд от карточных предсказаний покидать его не собирается.
Когда ночь снова поворачивается своим лицом к Дому, на крыльце уже никого нет — только одна старая колода карт, у которой больше нет хозяина.