Work Text:
Лунатик знает, какая на ощупь ночь. Холодная — лёгкая дрожь проступает по коже, и ему не нужно открывать глаза после сна чтобы знать, что его уже ждут. Немного шершавая, как штукатурка на стенах — он выходит из комнаты, опираясь на них руками, чтобы проложить себе путь в темноте. Мокрая — собаки визгливо лают, стоит Лунатику спуститься во двор, подбегают и ластятся языками к его щекам.
Лунатик любит ночь больше утра, темноту больше света, собак больше людей. Ночью Дом преображается: Лунатик закрывает глаза и чувствует, как после захода солнца он стряхивает с себя мишуру, навешенную на него за день, и, наконец, затихает. Не сразу, конечно — музыка едва слышно касается ветра через разбитые окна в комнатах старшеклассников, крысиные коридоры взрываются криками и другими звуками, о происхождении которых Лунатику не хочется знать.
И все равно, в какой-то момент наступает полная тишина. И Лунатик позволяет себе проснуться. Он чувствует, как Дом прокладывает дорогу в Лес вечным странникам, он слышит, как Дом читает написанные для него песни и сквозняком укутывает спящих в одеяла. Он благодарен ему за доверие и потому не смеет мешать.
***
Принц открывает глаза и делает глубокий вдох — на языке оседает горькая осенняя прелость, и ему требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к ясному лунному свету. Звезды при виде него начинают осыпаться, царапая кожу и прокладывая путь в противоположную сторону от тропы — Принц следует за ними, прислушиваясь.
На мгновение Принц позволяет себе забыться, наслаждаясь непривычной тяжестью в ногах и сгущающимся вокруг него шелестом листвы, щекочущей щиколотки. Лес — то место, где Принц может отдохнуть от бесконечного шепота у себя за спиной, тяжелого, как одеяло, накинутое на костлявые плечи — главное не забыть, что в первую очередь он здесь по делу. Ожерелье из волчьих клыков у него в кармане ощущается многотонным якорем.
Об изнанке не принято говорить вслух, а с теми, кто хоть что-то о ней знает, разговаривать не принято вовсе — одно из тысячи правил, которое Принц позволяет себе нарушать. Принц — кукла, сделанная из фарфора, возвышающаяся над остальными несмотря на неходящие ноги, старик в теле юноши, маг и правая рука Пророка, единственный из его людей, которого не позволяется трогать людям Лиса, способный на любое проклятие и знающий все спрятанные в тумане дороги. По крайне мере, так о нем все говорят. О нем ходит так много слухов, что все не запомнишь, и в них настолько мало правды, что иногда Принцу становится искренне весело. Его боятся, но все равно мечтают расспросить хоть о чем-то: напуганные, любопытные, перекошенные отчаянием лица преследуют его везде, как тени — на уроках, в столовой, в каждом коридоре и даже в туалетах.
Пророк, давясь смехом и сигаретным дымом, каждый раз говорит — «Послал бы ты их всех к черту. Прыгунов и ходоков всегда было много, они до тебя сами прекрасно справлялись. Побереги лучше силы для выпуска». Принц на такое отстранено качает головой — однажды он действительно послал одного из них к черту, и это обернулось для него его личным проклятием.
Он понимает, что почти на месте, когда становится слишком тихо: река, как пролитое молоко, звезды тонут в ней хлебными крошками, а Принц, пройдя по берегу до единственного ближайшего дерева, не слышит ничего — даже всплеска.
— Поверить не могу, что ты все еще меня боишься.
В ответ на что полупрозрачная фигура перед ним только опасливо ежится, не решаясь ничего сказать. Принц смахивает с плеч чувство вины.
— Ты помнишь, что я смогу провести тебя только один раз? Если снова прыгнешь, останешься здесь навсегда.
Кивок и неловкая пара шагов навстречу. Принцу остается только догадываться, с чем этому ребенку пришлось столкнуться в густой изнаночной чаще.
— Подожди, еще кое-что, — вымученная ласка в голосе совсем не вяжется с аристократичной возвышенностью его фигуры. Едва видные очертания чужих холодных пальцев прикасаются к нанизанным на нить волчьим клыкам, и это единственное, что ощущается правильным.
— Это ожерелье — амулет. Если поймешь его суть правильно, доживешь до своего выпуска.
Еще один кивок, на этот раз немного увереннее. Принц снова может слышать тревожное журчание воды.
***
Лунатику один из старших однажды сказал — оборотни априори одиноки и в этом состоит их особенность. Лунатик запомнил эти слова навсегда — шестилетка, восторженно смотрящий на своего крестного, он действительно поверил, что он особенный.
Ему не нужны были друзья и он не чувствовал в них необходимости. Дом подолбрал его, как волчонка, отбившегося от стаи: у Лунатика не было воспоминаний о жизни в наружности и этим он тоже гордился. Пока не понял — другие домочадцы его боялись.
Лунатик был чистым листом, слишком живым, ярким и эмоциональным на фоне других новеньких — зверек с блеском в глазах, для которого даже драки в пыльных коридорах с замазанными краской окнами сходили за развлечение. Он не знал своих родителей, не знал никакого другого дома, ему не хотелось плакать и прятаться под кровати, как это делали другие дети, в будущем задиры и драчуны, к которым несправедливо относили Лунатика.
Лунатика называли диким, и он это принял, пусть и не смог понять. И потому решил от всех спрятаться.
Ночь встречала его, как кого-то родного, и ее спокойствие ощущалось, как полная росы густая трава. По ночам он мог не слышать впивающиеся в спину уколы колясников, на которых он всегда наталкивался и едва не сбивал, его не мог напугать гомон выпускников, у которых для себя был свой мир, за пределами которого они ничего не видели. Лунатик слушал тишину и видел темноту, прогуливаясь пальцами вдоль вереницы слов на коридорных стенах и запоминая каждое, он вздрагивал от скрипа полов в совершенно другом, далеком от него коридоре, и ему нравилось это до дрожи на кончиках пальцев.
Лунатик был собственником, слишком полюбившим свое одиночество — никого не подпуская к себе, он перестал называть соседей по комнате состайниками и ввязывался в драки за любую фразу, обращенную к нему в неподобающем тоне. Его начали раздражать новички, которых подселяли к ним к комнату, и был первым в очереди на то, чтобы их колотить — даже первее вожака, потому что он его тоже боялся.
Лунатик был коротким и щуплым — едва доставал сверстникам до плеча — синяки от ставших бесконечными драк давно вросли в кожу, а кости просвечивали и светились, Лунатик снился безымённым детям в кошмарах и от того их комнату быстро покидал один новичок за другим.
А потом к ним заселился Призрак.
Он появился из ниоткуда, будто его через открытое окно занес ветер, невзрачный и тихий, как сломанное радио — нацарапанный на бумаге человечек, на которого не хватило красок. Лунатик знал, что новеньким не полагается быть такими — все, даже он сам, походили на стеклянных кукол, готовых в любую секунду разбиться. Призрак не был пустым — он был прозрачным, и единственное, что ему помогало не слиться со стенами — ожерелье из волчьих клыков, которое он как назло прятал себе под рубашку.
В ту ночь Лунатика, стоило ему проснуться и встать с кровати в своем привычном обряде, впервые сковала тревога — одна из кроватей уже была пуста. Такого раньше никогда не случалось.
Лунатик верил, что он особенный; спускаясь по ступенькам на улицу, он повторял про себя — вдох и выдох — не зная, куда спрятаться от жуткого, непривычного страха. Вспотевшие пальцы соскальзывали с перил, ноги не слушались — Лунатику хотелось закричать или подраться, хоть что-нибудь, чтобы сердце перестало так оглушающе биться.
Он заметил его сразу же, едва захлопнулась скрипучая дверь — бледную фигуру, вжимающуюся в кору дерева с такой силой, будто хотела срастись с ней в одно целое. Призрак вздрогнул, почувствовав на себе чужой взгляд— вокруг него сидели собаки, обычно встречающие Лунатика каждую ночь, и накаленная до предела ревность была различима так же, как зажженная в темноте сигарета.
Лунатик молчал. Ожерелье выводило узоры на намертво сжатых призрачных пальцах.
— И что же, ты даже меня не ударишь?
Голос Призрака — не громче шелеста листвы над его головой и звучал, как накатывающая истерика и дорожная пыль; Лунатик слышал его впервые.
— Ты прости меня… Я просто тоже всегда любил гулять здесь по ночам.
Призрак был новеньким, жившим в Доме всего один день — он не был пустым и стеклянным, но был прозрачным и серым, с одной единственной вечно спрятанной деталью, за которую невозможно было уцепиться. Лунатик ему не поверил, но дышать стало легче, как если бы тревогу заменило царапающее любопытство.
— Тебя я не ударю. Я дерусь только с глупыми пустышками, а ты — непонятный. Точно не глупый, но слишком прозрачный… Я с такими как ты не вожусь. Я вообще ни с кем не вожусь.
Призрак смотрел удивленно и искренне, а затем разжал ладонь, позволяя ожерелью свободно повиснуть на шее. Лунатик много знал об амулетах и сам мечтал однажды обзавестись хоть одним, но такого он раньше не видел и старался не глазеть слишком сильно, сохраняя напускной холод.
— Не переживай. Я все равно скоро уйду.
И через несколько дней он правда ушел. У Призрака не было личных вещей, которые бы пестрили на тумбочках и полках наравне с тем мусором, от которого небольшая комната готовилась вот-вот лопнуть, у Призрака не было чемодана, сумки или любимой подушки. Лунатик с ужасом осознал, что когда он исчез, никто из других обителей комнаты о нем даже не вспомнил. С еще большим ужасом Лунатик понял, что единственный о нем вспомнил именно он.
Он обошел все комнаты — вредное дневное солнце, с которым он был не в ладах, слепило ему глаза — он искал Призрака в коридорах и заброшенных кабинетах, во дворе и учительской, и не находил нигде. Волчье сердце снова подводило, сбиваясь с безразличного сухого ритма, и Лунатик убеждал себя — все дело в том, что они делят ночь на двоих. Просто так решил Дом — дело было исключительно в этом. Потому что люди — даже серые и прозрачные — Лунатику были не нужны.
***
Призрак был кочевником без истории и памяти: странник, больше предпочитающий прятаться, чем быть на виду, он любил деревья и запах костров, а боялся всего остального.
Лунатик надевал маску презрения, делая вид, что случайно пришел среди ночи к дереву с обратной стороны двора, закатывал глаза и слишком вычурно курил сворованную у старшеклассников сигарету — как можно дальше пряча радость от того, что Призрак нашелся. Это повторялось каждую ночь — Лунатик находил Призрака между стенами-расческами, за опрокинутым забором спортивной площадки и под сгнившими лестницами, а Призрак, будучи найденным, предлагал разжечь в укромном месте костер.
Однажды Призрак решил рассказать ему сказку. Это была первая и последняя ночь сказок в жизни Лунатика, до того странная, что если о ней рассказать, никто бы ему не поверил — поделенная на двоих, из которых говорил только один, она была соткана из болотной тины, гомона дорожной пустыни и песочного речного берега. Огонь отражался в глазах Лунатика звездами параллельных миров, а у Призрака даже не было собственной тени; Лунатик знал о ходоках и прыгунах так же, как и знал, что не являлся ни тем ни другим, потому что если бы был, давно бы ушел навсегда — в ту ночь Лунатик впервые почувствовал, как завещанный им кем-то Лес коснулся его своим прелым запахом.
У Лунатика не было друзей — у Лунатика был Призрак.
***
— Ты не забыл о правилах. Даже не вздумай мне врать — ты знаешь их все наизусть.
Голос Принца — лед со дна самого холодного озера, до того спокойный, что у Призрака от страха вот-вот остановится сердце. Принц подползает к нему на кровати ближе, заглядывает прямо в глаза, и Призрак понимает, что соврать у него уже не получится. Как будто бы он до этого действительно рискнул попытаться.
— Ты ведь не глупый, Призрак. Ты не представляешь, скольких сил мне стоило вернуть тебя сюда. Я дал тебе новую кличку, чтобы ты навсегда запомнил, кем ты теперь должен являться, а ты делаешь в точности наоборот.
У Призрака слезятся глаза — Принц видит его насквозь, и Призраку не нужно ничего говорить, потому что и так понятно — ему страшно, но при этом нисколько не жаль. Он бы поступил так в любом случае.
— История циклична… Как ни старайся, а предначертанного не изменишь, — недовольно бормочет себе под нос Принц и отворачивается, доставая блокнот. Призрак слышал эти слова тысячу раз, никогда не понимания их смысл. Принц хмурится — отблески закатного солнца гуляют по фарфоровой коже — и, тяжело вздохнув, вырывает страницу.
— Нельзя оборотням заводить дружбу с призраками.
***
Лунатик ни о чем не подозревал, а Призрак ни о чем не жалел — и ему стоило догадаться, что так было задумано изначально. Глупые, глупые круги — меняя историю, всегда нужно учитывать те фрагменты, которые повернуть невозможно.
Призрак продолжал ждать Лунатика на улице по ночам и кочевать из одной комнаты в другую — на веках у него отпечатывались десятки комнат, столько красок и обыденных мелочей, сколько он никогда не увидел бы на той стороне. И потому он пытался запомнить каждую, уходя сразу же, как только начинали запоминать уже его — это было запрещено.
Нельзя слишком часто показываться на глаза, нельзя вмешиваться, нельзя заводить друзей и оставаться у других людей в памяти.
А Лунатик был счастлив — принципиально считая, что у него нет друзей, он считал Призрака кем-то большим, для чего еще не придумали слова. Невзрачный и серый, с каждым днем — с каждом ночью — Лунатик все больше удивлялся тому, как такого человека можно было нарисовать черно-белым. Прозрачность его существования окатила кровь с молоком — в какой-то момент он стал красочнее любого человека в Доме.
— Ты чего ревешь?
Призрак вздрогнул, прямо как в их первую встречу — хмурое лицо Лунатика расплывалось солеными пятнами, и Призрак попытался улыбнуться — вышло настолько криво и жалко, что Лунатик не сдержал беспокойства.
— Да так, глупости. На самом деле, я хотел тебе кое-что дать.
Когда Призрак вытер слезы, Лунатик уже сидел рядом — в тени корней, где за листвой их не видели даже звезды, они выглядели так, будто готовы разделить вселенскую тайну. Призрак потянулся пальцами к своей шее — Лунатик отшатнулся от него в панике.
— Ты что делаешь?! Даже не думай!
Лунатик не знал, от чего защищает ожерелье из волчьих клыков, но то, насколько это сильный амулет не понял бы только совсем идиот. Призрак покачал головой и уверенно снял его со своей шеи:
— Я хочу отдать его тебе. Мне оно больше не нужно.
Лунатик всегда чувствовал себя особенным, способным видеть и понимать больше, чем все остальные, но в ту ночь он позволил себе глупо забыться — принял ожерелье и был ему счастлив, уверенно слушал слова Призрака о том, что оно будет его защищать. На следующий день он себя возненавидел. Лунатик думал, это было обещанием и началом чего-то большего — на самом деле это было началом конца.
Это было прощанием. Призрак отдал Лунатику ожерелье — свой амулет и последний билет в обратную сторону, и это стало нарушением последнего правила.
Если оборотням по своей природе свойственно быть одинокими, то призракам свойственно исчезать.
***
Принц пьет остывший кофе и мечтает убежать на изнанку до выпуска. Он проснулся на подоконнике — там, где его еще утром оставил Пророк, вместе с бутербродом качестве извинения, — ему снилась беззубая волчья стая и молочные реки, в которых тонула луна; когда он слышит стук в дверь он даже не удивляется.
Лунатик пахнет обидой и болью — не перебьют никакие благовония, тоже учтиво оставленные Пророком. Принц смотрит на него — своего крестника — с равнодушием, пока ребра изнутри орошает кровью — он никогда не перестанет чувствовать себя виноватым.
— Помоги мне вернуть Призрака снова.
Принц смеется, и звучит это страшнее, чем самый истошный крик. Чертова цикличность истории…
— Прости, но с этим уже ничего нельзя сделать. Даже мне.
— Я знаю, что он прыгнул.
— Так же как и знаешь, что он сделал это по своей воле. Я предупреждал его, что он больше не сможет вернуться.
Лунатик лезет рукой себе под футболку, доставая ожерелье из волчьих клыков, и решимости в этом действии столько, что хочется плакать. В этот момент Принц дает клятву, что после этого выпуска он больше никогда сюда не вернется. Принц чертовски устал смотреть, как рушатся чужие жизнь; чертовски устал давать глупым детям еще один шанс.
— Лунатик… Ты когда-нибудь слышал о лунной дороге?