Chapter Text
— Объясни, — Эстебан едва не плакал — и Джордж прекрасно его понимал, — чем ты лучше меня.
С одной стороны, плакать Эстебану было не о чем. С другой — это было до чёртиков обидно, наверное: Эстебан год просидел в Мерседесе резервным пилотом, после чего отправился на вольные французские хлеба, а Мерседес дождался Джорджа, которому сходу предложил контракт. Они были в одной и той же программе молодых пилотов. На Эстебана сделал ставку Тото Вольфф. Но на Джорджа поставил Ники Лауда — и его решение, даже сейчас, через полтора года после его смерти, Тото Вольфф не решился обсуждать. И задавать этот вопрос, наверное, Эстебану стоило не Джорджу, а Ники — но Ники был больше не доступен, да и, будь он жив, Эстебан вряд ли решился бы. Джордж стянул рукава кардигана до середины ладони. Сложнее всего было свыкнуться с постоянным пронизывающим холодом. Ники сказал, что это пройдёт — не сразу и не навсегда, но время от времени будет лучше. А время от времени он будет чувствовать чужое отчаяние — и отчаяние будет холодно как лёд.
— Зато в аду будет вечное мексиканское лето, — прошептал он со слабой улыбкой, — и можно будет наконец-то снять этот чёртов свитер.
— Я тоже попаду в ад? — спросил Джордж. Это был не главный вопрос, который он хотел задать — но первый, который он задал. В конце концов, его собственная судьба интересовала его больше всех остальных. Ники единожды, едва заметно, качнул головой — он был уже слишком слаб.
— Нет. За что? Это просто работа, как любая другая.
— Но ты…
— Я… — Ники закашлялся, а после продолжил, хрипло шелестя. Он не поднимался больше с больничной постели, и по цвету почти сливался с белоснежной измятой наволочкой. — Я выторговал себе почти пятьдесят лет. С условием, что вернусь позже. Ты…
Джорджа он выбрал своим наследником. Своим… преемником. Сменщиком. Торговым представителем дьявола в мире смертных. Торговые представители тоже были смертны, как люди. Они, в общем-то, и были людьми, просто с расширенными обязательствами — и возможностями. Не всегда эти возможности гарантировали долгую жизнь. Но Ники Лауда должен был погибнуть в огне на зелёном кладбище Нюрбургринга в семьдесят шестом. Сейчас же шёл две тысячи девятнадцатый, и Джордж не горел заживо в машине, ему был двадцать один год, и он был пилотом Формулы 1 в легендарном Уильямсе, а теперь, со дня на день, должен был стать ещё и Тёмным Жнецом.
— Ты вступишь в должность, как только я спущусь вниз, — инструктировал его Ники. — У тебя нет жизненной необходимости делать это так же часто, как я, поэтому не заключай сделок без нужды — но работа есть работа. Ты должен будешь зайти к Тото и сказать, что я оставил для тебя кое-какие бумаги. Он знает, где они лежат. Я не завершил одну сделку, контроль за её выполнением останется на тебе. Дальше — выбирай по своему усмотрению.
— Тото…
— В курсе. Так уж вышло. Я не хотел ему говорить, но обстоятельства заставили. Но он не один из нас, и ты должен об этом помнить. А теперь позови его — и можешь идти.
Айртон Сенна продал душу за то, чтобы стать великим. Михаэль Шумахер — за то, чтобы стать величайшим. Льюис Хэмилтон — за то, чтобы превзойти Шумахера. Ники Лауду похоронили в гоночном комбинезоне Феррари, и на месте маркиза Кордеро ди Монтедземоло Джордж увидел молодого, не старше двадцати пяти, худощавого большеглазого парня. Джорджу было холодно, всё время холодно, Нельсон Пике обессилел от слёз по дорогому другу, а над стоящими по разные стороны от гроба Нико Росбергом и Льюисом Хэмилтоном клубилась серая тьма. Контракты на продажу души распечатывались на простой офисной бумаге, сперва на машинке, потом — на лазерном принтере. Душа Нико Росберга была продана до его рождения, вместе с душами двоих погибших в сезоне восемьдесят второго. «Дополнительным условием становится чемпионство в личном зачёте Формулы 1 для первого ребёнка Кейо Эрика Росберга, вне зависимости от пола». Джордж многое бы отдал за то, чтобы увидеть, как кубок над головой поднимает дочь Кеке. Было даже немного жаль, что у него родился сын. За четыре чемпионства Себастьяна Феттеля заплатил Кристиан Хорнер. Глупая, плохо сформулированная сделка, Ники мог бы считать её закрытой после первой же победы Ред Булла в гран-при, но иное отчаяние требовало времени, чтобы настояться. Льюис Хэмилтон уже стал чемпионом однажды — но четыре чемпионства Феттеля заставили его пойти на крайние меры.
Эстебан Окон ни в чём не был хуже Джорджа Рассела. Он просто был слишком… славным парнем, чтобы заниматься чем-то подобным изо дня в день, на постоянной основе. И Ники Лауда определил это безошибочно.
— Знаешь, я работал тогда в симуляторе, и разбирал с Льюисом и Валттери их гонки, и думал, что отдал бы что угодно за то, чтобы оказаться на месте одного из них… за то, чтобы оказаться на твоём месте. В Уильямсе или Мерседесе, не важно, я продал бы…
— Нет. — Отчаяние Эстебана было так велико, что Джорджу стало физически больно от того холода, что оно источало. — Никогда. Пообещай мне. Никогда не произноси этого.
— Что? — Эстебан нахмурился непонимающе.
— То, что для тебя — красивая фигура речи, кто-то может воспринять буквально.
— Ты шутишь сейчас?
— Я каменно серьёзен.
Формула 1, как спорт предельных скоростей… как любой другой спорт, на самом деле, была полна отчаянных и отчаявшихся. Эстебан был из вторых. Но Джордж слишком хорошо к нему относился, а потому не мог позволить ему так глупо потратить душу. Не стать великим. Не стать величайшим. Просто быть гонщиком в Мерседесе или даже в Уильямсе, а после смерти вечность провести в аду — такая себе сделка.
Формула 1 была полна идиотов, которые не умели читать. Джейми Чедвик хотела стать первой — Джорджу пришлось засмеяться ей в лицо: никому не под силу было переписать историю. Он согласовал её сделку на куда менее выгодных условиях. Примерно на тех же, которые почти предложил Эстебан — но Джейми нравилась Джорджу куда меньше Эстебана, поэтому он пошёл на это с лёгкостью. Йос Ферстаппен хотел продать душу сына за чемпионство для него же — Джордж не стал говорить ему, что душа продавца прилагается к сделке по умолчанию: это числилось в контракте, с которым Йос даже не удосужился ознакомиться. Чемпионство для Макса, даже два? Да будет так. За две души? Ники оставил ему должностную инструкцию, в которой чётко было обозначено, — и Джордж зарубил это себе на носу — что есть люди, участия которых в сделках нельзя допустить. И Джордж не любил Макса, но, сам того не ведая, Макс обнаружил в инструкции Джорджа лазейку для себя: семья Нельсона Пике должна была остаться неприкосновенной. Льюис Хэмилтон хотел превзойти Шумахера. Тото стоял на том, что это означает восьмое чемпионство, и Джордж понимал его — но перечитал договор от корки до корки трижды, и о восьми чемпионствах там не было ни слова. Поэтому Джордж подсчитал взятые Льюисом гран-при и поул-позиции — и машина Латифи полетела в отбойник, потому что Йос пришёл к нему неделей раньше, а кубок конструкторов, о котором пёкся Тото, так или иначе доставался Мерседесу, и он ничего не терял. Сделка с Льюисом Хэмилтоном свела Ники Лауду в могилу: слишком уж долгосрочной она оказалась, и ад потребовал новых поступлений, а Ники оказался не в состоянии их обеспечить. Над Джорджем не висел Дамоклов меч жизни взаймы, его время не истекало, но загонять себя в ловушку пожизненных обязательств он не собирался.
Формула 1 была полна нечисти. Под капотами болидов жили гремлины, которых забавляли поломки — их впустил туда лорд Хескетт, и Хогвартса не существовало, но родовая британская магия оказалась реальной. Неудачам Даниэля Риккардо в Макларене нашлось другое, куда более фантастическое и вместе с тем более логичное объяснение, чем взявшаяся из ниоткуда неуверенность опытного пилота, не выдержавшего конкуренции с молодым дарованием, — и Джордж ставил на то, что у Оскара Пиастри не получится тоже, по той же причине. Маркиз Кордеро ди Монтедземоло носил маску старика поверх вечно молодого вампирского лица, и, когда Ред Булл вышвырнул Пьера как мусор, и Джордж задумал попытать удачи, потому что отчаяние Пьера затапливало собой тёплый Спа так, что Джорджу пришлось закутаться в куртку, но Шарль преградил ему дорогу, и молча покачал головой, и Джордж увидел ту же самую маску и на нём. На Пьере маски не обнаружилось — но он был под защитой нового принца Феррари, и Джорджу пришлось с этим считаться. Джордж мог бы рассказать Эстебану об этом всём — но Эстебан не поверил бы ни единому его слову.
Поэтому он сказал лишь:
— Есть вещи, с которыми не стоит играть.
Телефон засветился новым уведомлением: Лэндо прислал эмоджи с заходящим на посадку самолётиком. Половина Формулы 1 перебралась в Монако, но, несмотря на разницу в климате, на побережье Средиземного моря Джордж мёрз куда чаще, чем в промозглой Британии — и потому выбрал остаться дома. С Лэндо они встречались каждый раз, когда тот прилетал повидать семью. Забавно, но рядом с Лэндо Джорджу всегда становилось теплее. Возможно, потому, что Лэндо — Формула 1 была полна нечисти — не был человеком.
Джордж поднял на Эстебана улыбающийся весёлый взгляд:
— Как смотришь на то, чтобы забыть всё, о чём мы тут сейчас говорили, и пойти немного выпить? Лэндо прилетел.
— А Лэндо начал пить?
Для фэйри алкоголь был смертелен. Для внука фэйри — нет, но Лэндо предпочитал обходить спиртное стороной.
— Ну, вот и спросим. Хотя я ставлю на то, что он не изменит малиновому лимонаду. Но это не помешает выпить нам с тобой. — Отчаяние отвлёкшегося Эстебана истлевало, сходило на нет, истаивало, как туман под лучами солнца, но Джордж всё равно потёр озябшие плечи. — Я что-то немного замёрз. Не помешало бы согреться.