Work Text:
Говорят, у господ — голубая кровь. Как у крабов и улиток. Ещё говорят, будто если посмотришь ночью в колодец, то солнце видать. Хутья проверяла — ничего там не видно, пока лампу на верёвке не спустишь. Наверное, и с господской кровью так же.
Ещё говорят, что никто не смеет перечить господам, ежели войдут в дом и захотят взять себе любую вещь оттуда. Пищу, утварь, припасы, скатерть вышитую, кошку… Даже если ребёнок приглянется, чтобы его сожрать, или молодуха, чтобы оприходовать, — никто и пальцем не шевельнёт. И дело даже не в том, что люди боятся, будто потом на них обрушится господский гнев или божественная кара за ослушание. Нет. Говорят, будто простой человек цепенеет, едва взглянув на господский облик, и может лишь дрожать и подчиняться, покуда господа не сжалятся и не накинут снова капюшоны. Этим слухам Хутья больше верит, чем нет, потому что старый Пырь, у которого господа по юности жену свели и сына из колыбели сожрали, трясётся и валится на колени, едва завидев любую фигуру в плаще с капюшоном, даже если издали, а то и вовсе не господскую.
Саму Хутью родители сберегли — мать как ушла рожать в лес, так там и жила с ней всё тёплое время, пока Хутья быстро бегать и связно говорить не научилась. А после мать с ней в подполе пряталась, да не в домовом, а в сарайном, железным камнем выложенным для холода. Отец как-то рассказал ей, что господа, они тепло видят, потому и прятаться от них в доме бесполезно, зато под сараем — лучше места и не сыскать.
Вот только до сарая добежать Хутья не сможет.
Они появились со стороны моря. И как только добрались — дорога к портовому городу не то что просохнуть, оттаять-то местами не успела. Хутья потому и не оглядывалась лишний раз, что мороз, отступив на десяток дней, вернулся, сковал натёкшие лужи, посыпал сверху снежком, будто принарядив округу. Да и ледохода не было: на реке даже не хрустело, а на побережье, проезжие рассказывали, лёд солнце отражает и никак не поддастся. Припозднилась весна. Нехорошо для полей и огородов, но зато всё ещё спокойно можно было ходить за хворостом и тощим мясом.
Ан нет, вышло, что никак нельзя было.
Господ было двое, и они быстро нагоняли Хутью, хотя она мчалась во всю мочь. Хворост она бросила сразу, но топорик болтался в петле на поясе и больно, до синяков, стучал по бедру. Мелькнула даже мысль выбросить его, как лишнюю тяжесть. Уже взяв его в руку, Хутья будто очнулась. С чего это ей выбрасывать единственное своё оружие, подумала она зло. Сбежать не выйдет, но можно попытаться отбиться. Сколько можно трястись при одном упоминании тех, кто прячется от простого холода? Гнев вскипел в жилах, согревая и возвращая силы.
Пробежав ещё немного, как раз до следующего широкого снежного пятна в тени елей, Хутья притянула топорище к ладони шнурком с солнечным амулетом и всем телом развернулась к господам.
Те будто плыли над землёй, едва касаясь смёрзшейся грязи полами плащей. Тени под капюшонами скрывали лица, руки прятались в длинных рукавах — и не разберёшь с виду, есть ли вообще кто под плащом, или нечисть бестелесная пугает. Однако же тела у господ точно есть. Пугающие на вид и жадные до чужого добра, чужих тел и чужих жизней.
Уже совсем близко подплывшие господа разом подняли руки, откидывая капюшоны, и Хутья опустила взгляд. Если не смотреть, она и не увидит господского облика. Тогда и цепенеть и трястись не с чего будет.
Когда нижний край ближайшего господского плаща оказался в одном шаге от неё, Хутья резко развернулась вокруг себя на пятке и с лёту всадила топор туда, где над плащом должна быть голова. Что-то чавкнуло, топор увяз в мягком, и пришлось так же резко развернуться обратно, чтобы его выдернуть. На грязно-серый снег упали тёмные капли. Кровь. Это кровь. Значит, господ можно ранить. Значит, их можно и убить!
С яростным хохотом Хутья снова развернулась, всаживая топор чуть ниже, чем в первый раз, и тут же отпрыгнула, чтобы не попасться второму из господ…
…и не успела вовремя отвести взгляд.
Тот, которого она ранила, кучей осел на плотный снег, и она увидела его мягкую вытянутую голову, покрытую неровной кожей, расползшейся в стороны от раны, из которой текло тёмное жидкое и светлое густое. Второй из господ чуть задержался рядом с ним, наклонился. Но не чтобы помочь, а чтобы зачерпнуть это светлое и густое тем, что у него было вместо рук, и поднести к тому, что у него было вместо лица. Хутью затрясло от отвращения и гнева. Это не высшие существа, которым следует поклоняться, это худшие из зверей, пожирающие даже друг друга. Да, они омерзительны до дрожи, но это не значит, что их нужно бояться или подчиняться им.
Не отводя взгляда от невыразительной округлой морды и перепачканной пасти, Хутья ринулась вперёд, метя топором твари между глаз. Спустя несколько ударов сердца всё было кончено.
Хутья отёрла топор о край господского плаща и пошла по дороге обратно — хворост нужно было забрать. Пройдя несколько шагов, она оглянулась, боясь увидеть, что господа поднялись невредимыми и снова преследуют её. Но те так и лежали двумя бесформенными холмиками в холодной тени елей. Кровь у них действительно была голубая, но на грязно-сером снегу это было почти незаметно.