Work Text:
Не хотелось бы этого признавать, но в последнее время Кацуки бывал в больнице чаще, чем у себя дома. На автомате он поднимался на нужный этаж, кивал медсестрам — Юки и Тори, — и пересекал расстояние до нужной палаты. Каждый день после семи, чуть позднее, чем приходила тётушка Инко. Потому что она разучилась верить, только плакала и говорила, что у них больше нет надежды. Изуку никогда не придёт в себя.
Только Кацуки знал, что он выкарабкается. Покажет, что никакая злодейская причуда не может его победить. Деку не зря стал номером один, и он должен был им оставаться, потому что занять его место таким путем оказалось невыносимо. Получать поздравления, когда лучший друг лежал в бессознательном состоянии, не способный понять, что происходит. Оказалось, что Кацуки ждал именно этого: понимания и восторга в огромных зелёных глазах. Принятия и уважения. Осознания, что Динамит наконец-то выиграл, забрался выше и стал достойным восхищения, что обрушивалось на него с детства.
Но вместо этого Кацуки получил новость о том, что спустя почти три года после начала карьеры Деку выбыл из строя. Злодейская гадина добралась до него, предательски ударив со спины, и множество камер запечатлело момент, как тот удивленно глядит перед собой, медленно падает вперед, птицей раскинув руки. Будь Кацуки проклят, если не думал, как завораживающе Деку выглядел в тот момент. Ровно до того мгновения, пока не услышал, что его срочно везут в больницу.
Сердце героя билось нехотя и едва слышно. Того подключили ко всем нужным аппаратам, задействовали все возможные причуды, но все было тщетно. Люди гадали, почему не сработало предчувствие опасности, и отчего до нападения всегда бдительный Деку словно застыл, позволяя до себя дотронуться. Проходили месяцы, наполненные жаркими спорами и спекуляциями, Кацуки наблюдал, какие герои типа Виноградоголового участвуют в интервью, создавая поводы для новых и новых сплетен. Шли годы, а Изуку оставался постели.
Вот уже пять лет он не приходил в себя. Пять лет не улыбался, не говорил ни слова, не размахивал руками, смущаясь собственной болтовне. Все вокруг привыкли, смирились с тем, что ему не станет лучше. Только Кацуки продолжал верить, несмотря ни на что.
Он вошел в палату. В его руках был букет цветов — хризантемы, которые напоминали ему о непослушных кудрявых волосах, и очередная книжка. Кацуки читал их для Изуку каждый день, рассказывал новости, геройские дела. Отчего-то ему казалось, что тот слышит, хотя и не может ответить. Ни один мускул на теле Деку не двигался, дыхание не меняло темп, но что-то внутри Кацуки кричало, что задрот там, внутри своей черепной коробки, продолжает думать и говорить. Может быть, реагирует, только никто этого не замечает.
Действие причуды остановило старение, и Кацуки в очередной раз поразился безмятежной молодости, что застыла на его лице. Сам он словно постарел на лет двадцать, пока переживал то, что случилось. Тоска острыми колючками вонзилась в сердце, когда Кацуки подошел к стулу и сел, жадно вглядываясь в знакомые черты. Не дернулось ли веко? Не появился ли румянец?
Но Изуку выглядел также, как и обычно. Словно спящая Красавица, что ждала своего принца, чтобы открыть глаза.
Вздохнув, Кацуки сел на стул рядом с кроватью. Машинально оглядел помещение, замечая, что на оклеенных пожеланиями стенах прибавилось несколько новых. Шарики с прошедшего дня Рождения все еще висели на кроватью, яркие и блестящие, кусочек нормальной жизни в унылой больничной обстановке. Цветы тоже прибавили комнате красок, Кацуки засунул их в вазу, зная, что одна из медсестер наполнит ее водой после его ухода.
Сегодня ему не хотелось делиться новостями, поэтому он просто открыл книгу и начал читать. Это был Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея», и Кацуки уже читал ее Изуку, но решил сделать это снова: настроение оставляло желать лучшего, за окном лил дождь, и ему показалось, что эта книга станет наилучшим выбором.
В тишине, разбавленной стуком капель, его голос звучал мягко, почти умиротворенно. Время от времени Кацуки перелистывал страницы и бросал на слушателя задумчивые взгляды, задаваясь вопросом о том, о чем тот думал. Радовался ли тому, что он пришел, испытывал ли любопытство, когда слышал книгу во второй раз?
Дождь барабанил по окну, а за окном постепенно темнело. Причудливые тени касались застывшего лица, добавляя чертам загадочности и таинственности. И красоты — Кацуки не мог не признать это. Наверное, он был одержим, сломан невозможностью услышать желанный ответ. Иначе как объяснить, что из всех друзей Кацуки проводил здесь больше всего времени? Как объяснить, что не мог двигаться дальше, наслаждаться ничем, когда Деку был так близко, но невозможно далеко? Никто больше не глядел на него так, не улыбался сводящей с ума улыбкой, не раздражал и не цеплял одновременно. Друзья кивали и похлопывали по плечу с таким видом, будто понимали больше его самого, а он панически боялся признаться, что чувствует нечто большее. Даже спустя пять лет боялся взять Деку за руку, потому что тогда его сердце раскололось бы окончательно.
Кацуки прочитал треть книги, когда дверь раскрылась и в палату вошла тетушка Инко. Та поймала его удивленный взгляд, отвечая своим — печальным и решительным, заставляя что-то внутри сжаться от плохого предчувствия.
Она никогда не приходила в такое время. Засыпая в девять и просыпаясь в семь, тетушка посещала сына строго после работы.
Одетая в длинное зеленое платье с небольшим черным узором, тетушка застыла на пороге:
— Добрый вечер, Кацуки-кун.
— И вам.
Негромко стуча каблуками, она пересекла расстояние до второго стула и села рядом. Кацуки потребовалось недюжинное усилие, чтобы оторвать взгляд от ее туфель: Деку походил на нее как две капли воды, и когда он видел ее так близко, то начинал думать ужасные вещи. Уродливое чувство несправедливости и злости на то, что Изуку не мог открыть глаза, когда как остальные продолжали жить, шептало вопросы: почему именно он? Почему не Инко?
Каждый раз, когда Кацуки думал это, он ненавидел себя. Нельзя было желать такого никому из людей, но отчаяние липкими щупальцами сковывало сердце, очерняя и опуская на самое дно.
— Почему так поздно, тетушка?
— Хотела поговорить с тобой.
— О чем?
— Об Изуку.
Кацуки напрягся на стуле:
— Есть изменения? Какие-то новости от врачей?
— Не совсем. Послушай, Кацуки-кун, — маленькая веснушчатая ладонь легла на его напряженную руку, — Изуку существует только благодаря поддержке докторов. Он страдает, потому что не может освободиться.
— О чем это вы?
— Прошло так много времени, — еще одна крохотная улыбка, — а он не поправился. Думаю, пора его отпустить.
Отпустить? Что это значило? На какой-то момент Кацуки потерялся в пространстве, представляя, как перестает приходить в больницу, покупать цветы, и не думает о том, какую книгу прочитать Деку вечером. Даже картинка подобного вызвала в животе болезненный спазм.
— Я хотела сказать это лично, потому что знаю, насколько Изуку тебе дорог. С завтрашнего дня врачи перестанут задействовать причуды и делать ему капельницы.
— Перестанут?
— Шанса почти нет. Мы даже не можем определить, сохранились ли функции его мозга. Что, если он давно не с нами? Злодея так и не смогли обнаружить, и мы не знаем...
От этих слов он вздрогнул. Оцепенение, пришедшее с ужасающей новостью, резко схлынуло. Кацуки раздраженно избавился от прикосновения чужой ладони, повышая голос:
— Почти! Вы сами это признаете, тетушка! И да, мы не можем этого определить, так что возможно вы просто убьете его!
Никогда, никогда он не позволял себе так говорить с ней. С Деку — бесчисленное количество раз, но не с ней: с человеком, который был старше его, и которого он бесконечно уважал. Даже любил — Кацуки никогда не забыл бы, как она угощала его карри или бережно обрабатывала раны, после того, как он упал с дерева.
От его крика тетушка вздрогнула и сжалась в комок, пухлые губы дронули.
— Если дело в деньгах, то я готов оплатить лечение! - продолжил он. - Мы все еще можем отменить причуду! Я не позволю Деку умереть!
— Кацуки, — Инко прерывисто вздохнула. — Мы сделали все, что могли. Доктора говорят… Они говорят, что он начинает отторгать питание. Словно Изуку сам… хочет уйти. Я не позволю моему сыну страдать и дальше. Прости, это мое окончательное решение.
Ее глаза наполнились слезами. Кацуки не понял, что плачет сам, пока одна из капель не упала на побелевшие костяшки. Его трясло так, что казалось, что это мир вокруг шатается из стороны в сторону. Нечеткий и посеревший, потому что угроза потерять самого близкого человека стала настоящей реальностью.
Тетушка снова коснулась его, теперь уже гладя по плечу. Она даже не смотрела в сторону Изуку, словно боялась взглянуть и передумать, только источала невероятное горе и еще более невероятное принятие.
— Наверное, он тоже потерял надежду, — добавила она, прежде встать со стула и направиться к выходу.
В коридоре та перебросилась парой фраз с одной из медсестер — Кацуки слышал их приглушенные голоса, — и медленно прошла к лифту. Раздался писк, оповещающий о том, что подъехала кабина, плавно открылись и закрылись дверцы.
И тогда Кацуки отмер. Бросился на поиски дежурного врача, собираясь выяснить, можно ли переоформить бумаги, сделать так, что бы Изуку попал под его опеку, чтобы продолжил жить столько, сколько было возможно. Полгода, год — Кацуки готов был отдать все, чтобы получить это время и продолжить поиски. Злодея, лекарства, чего угодно, лишь бы иметь хоть малюсенький шанс. Но доктор лишь покачал головой — только доверенное лицо могло принимать решение, и Мидория Инко сделала свой выбор. Он предложил Кацуки успокоительное, но тот уже не слушал, бежал обратно, пока вновь не оказался в уже родной палате, около родной кровати, где лежал человек, который значил даже больше, чем он мог представить.
Кацуки вглядывался в спокойные, спящие черты и чувствовал, как паника внутри только нарастает, превращаясь в девятибалльный шторм. Деку был так близко, так близко, со своими чертовыми веснушками, пухлыми губами и длинными ресницами. Со спутанными зелеными кудрями. Кацуки и не заметил, как запустил в них волосы, ощущая мягкость на пальцах. Пропустил момент, когда наклонился ближе, вдыхая яблочное и домашнее, беспорядочно целуя нос, брови, подбородок, почти скуля от облегчения, от невыносимой нежности, что волнами сметала остатки здравомыслия. Он почти ожидал, что Изуку откроет глаза, когда он коснется желанных губ, но этого не произошло.
Как же долго Кацуки не позволял себе даже думать о подобном, как же долго стыдился своих снов. Отводил глаза, злился, когда как Изуку искал общения, а теперь жалел о каждом неотвеченном взгляде, пропущенном звонке и совместной вечеринке.
Кацуки чуть прихватил нижнюю губу, продлевая прикосновение, словно говорил Изуку — ну же, просыпайся. Но тот оставался неподвижным.
Сколько тот продержится? День? Три? Что Кацуки может сделать? Зацеловать его до смерти?
Да пошло оно все к черту.
Кацуки сел на кровать, взял Деку за плечи и аккуратно прижал к себе, баюкая словно ребенка. Это объятие оказалось идеальным, как и поцелуй, Изуку был мягким и теплым, его голова лежала на плече, мерное дыхание ласкало шею. Можно было представить, что тот просто устал после геройской смены, что обнял его сам, потому что они встречаются. Что это правильно — чувствовать, как эмоции распирают ребра, как бешено стучит сердце от одного только простого прикосновения.
Было ли это допустимо? Мог ли он принять свою странную любовь?
— Не уходи, — прошептал он глухо в мягкие кудри. — Изуку, ты нужен мне. Я знаю, что это невозможно, что ты никогда бы не…
Он судорожно вздохнул:
— Никогда бы не полюбил меня. Но я должен тебе сказать, должен признаться, что я… Что я люблю тебя.
— Так сильно, Изуку. Не как друга. Больше, чем друга. Если бы только я мог… снова увидеть твои глаза.
Тело в руках конвульсивно дернулось.
***
Изуку почувствовал, как чья-то ладонь касается спины между лопатками, а потом мир вокруг начал погружаться во тьму. Эта была не просто потеря сознания, он ощущал дыхание смерти, костлявые пальцы, трогающие душу, мерзкое зловоние и пульсацию страха, стучащего в висках.
Последний момент, последнее мгновение жизни, а он столько всего не успел. Почему? Отчего это происходило? Отчего он думал, что умирает? Изуку же выигрывал, почти обездвижил противника, он не знал…
Хотелось бы ему еще раз увидеть алые глаза.
Последнее желание.
Изуку не ощущал собственного тела, но слышал все происходившее вокруг, включая тихий голос в голове.
Если человек, которого ты любишь, вслух пожелает того же, ты сможешь снова управлять телом, и желание будет исполнено. Если же нет, ты так и останешься запертым в своей черепной коробке. Моя причуда ориентируется на объект желаний, поэтому твое предчувствие опасности не сработало. Думаешь, у нас не было плана, когда мы нападали на номера один? Ты сгниешь в своем теле, либо сойдешь с ума, всесильный Деку.
Злодей оказался прав: Изуку почти сгнил и почти сошел с ума. Пять лет он держался лишь благодаря человеку, в котором и заключался его путь к освобождению, пять лет он слушал Каччана и молил, чтобы тот сказал заветные слова.
Но Каччан читал книги и рассказывал новости, вздыхал и подолгу молчал, никогда не упоминая ничего личного. Даже не говорил, что скучает, как это делали другие друзья, но все равно продолжал приходить. Оказалось, что Изуку нужно было попасть в больницу, чтобы снова завладеть его вниманием. Каччан действительно дорожил их связью, их дружбой, и Изуку должен был радоваться, но ощущал только светлую грусть.
Он знал, что мечтает о слишком многом. Знал, что его интерес никогда не будет взаимным. Каччан никогда бы не пожелал увидеть его глаза, подобная романтическая чушь ни за что бы не сорвалась с его губ. Изуку был проклят остаться таким навечно. Он не хотел этого, больше не хотел.
Больше, чем друга. Если бы только я мог…
Ему вдруг стало так светло, когда он открыл веки, легко и тяжело одновременно. Изуку глубоко вдохнул, вновь ощущая каждую клеточку, каждый сантиметр кожи, отчаянно стучащее сердце и кислород, наполняющий легкие. Он вернулся, вернулся! Всемогущий, он...
Каччан поймал его взгляд, и это было лучшим, что Изуку видел за всю свою жизнь.