Ронины

I

Зима будет суровой для Ийо — это чувствуется в стылом ветре, гуляющем по хижине. Тёбэй слушает, как скрипят раздвижные двери и тонкие стены. Пахнет мирином, дрянным алкоголем и потом. Мужчины, кроме главаря Синруя, спят все вместе, там же, где едят. Сакэ и остывающие угли здесь главные источники тепла.

По ночам Тома перебирается со своей циновки к Тёбэю и прижимается к его спине. Тёбэй не обнимает его в ответ. Тома должен вырасти сильным, говорит он себе, закрывая глаза. Пускай он вырастет не знающим жалости. Во сне Тёбэй всё равно кладёт руку на его предплечье и убирает её, только проснувшись на рассвете.

Тома приникает лбом к его лопатке.

— Я скучаю по отцу, брат, — шепчет он, шмыгнув носом. — Так скучаю по матери.

Тёбэй не отвечает. Он не вспоминает о прошлом — какой в этом толк — но иногда в его голове всплывают образы, бесполезные и неотвязные, как слова детских считалок. Мама в парадном кимоно, канзаси звенят в причёске, отец любуется луной, уперев локоть в колено. Дерево юзу цветёт в саду, ветер срывает Тёбэю на грудь душистые белые лепестки. До сих пор кажется, что волосы Томы пахнут так же сладко.

— Почему они умерли, брат? Как они могли нас оставить?

Они умерли, потому что их папаша поставил доблесть выше своей семьи. Вот цена самурайской чести.

— Ты сам знаешь, — отвечает Тёбэй не открывая глаз. — Спи.

Тома крепче сжимает в кулаке его юкату.

— Вот бы сейчас оказаться дома, подальше отсюда.

— Теперь это — наш дом.

— Помнишь, как там было хорошо? Даже холодной зимой. Отец садился на татами, рассказывал нам о своих битвах или о соколиной охоте, а мать подливала ему сакэ.

— Не помню, говорю же, — отвечает Тёбэй резче. — Спи.

Плач Томы стихает.

Конечно, Тёбэй помнит каждую историю: о самураях, сражавшихся до последней капли крови, о тех, кто совершал сэппуку ради чести, о том, как отец отрезал головы поверженным врагам, чтобы выставить их в ряд перед господином.

Отец требовал, чтобы они слушали внимательно. Он говорил, что эти истории сделают из них мужчин. Тёбэй ему верил.

Ни одна из проклятых историй не подготовила их к настоящей жизни.

II

Как-то раз двое даймё прибыли в резиденцию избалованного служителя сёгуната. Один из даймё откупился, чтобы не слушать его постоянных оскорблений, а другой просто держал лицо, как настоящий самурай. Только вот взятку он давать не стал, и за это его обозвали деревенским выродком. Тогда, чтобы отомстить за поруганное достоинство, благородный даймё кинулся на служителя сёгуната с кинжалом.

Вот начало самой главной истории, которую рассказал им отец. Благодаря ей Тёбэй очень хорошо знает, что такое самурайская честь: она сделала из них сирот.

***

Лицо матери он забывает, оно всё сильнее стирается из памяти. Тёбэй помнит только её улыбку, тонкую и нежную. Такая мелькает у Томы, когда они остаются наедине.

Он растёт с каждым днём, и Тёбэй наблюдает за ним с ужасом. В Томе остаётся всё меньше от невинного ребёнка, но не появляется ничего от разбойника. Его кожа по-прежнему нежна, длинные волосы темны, как воды глубоких рек. Он чинит обувь, устроившись на разбитой веранде. Проворные пальцы перебирают пучки рисовой соломы, голые щиколотки лижет слабый солнечный свет. Ветер играет с длинной косичкой.

Засмотревшись, Тёбэй с ведром в руках замирает посреди двора. Таро рядом с ним сидит на камне у колодца и затачивает клинок, широко расставив жилистые ноги.

— Расцветает мальчишка, — ухмыляясь, говорит он.

Тёбэй так сильно хочет вырвать его поганый язык, что шагает вперёд без раздумий. Ледяная вода проливается ему на колени, но он не чувствует холода.

Таро с неохотой переводит взгляд с Томы на него.

— Чего тебе, самурайский щенок? Чем-то недоволен?

Подстраивайся, говорит себе Тёбэй, стиснув зубы. Эту битву так не выиграть, их слишком много. Убьёшь его сейчас — и вам с Томой конец. Кровь гудит в ушах, а от ярости он ничего не видит. Подстраивайся, чёрт бы тебя побрал, думает он и только крепче сжимает кулаки.

— Отвали от мальчишек, Таро, — весело окликает кто-то. — Не доросли ещё. Младший так точно.

— Ага, — произносит Тёбэй сквозь зубы. Свой напряжённый голос он слышит как будто со стороны. — Всё, что ты хочешь с ним сделать, можешь делать со мной. А его не трогай.

Таро рассматривает его несколько мгновений — злобный оскал, каждую ссадину, непокорные суженные глаза — и даёт пощёчину. Точильный камень рассекает щёку Тёбэя.

— Знай своё место.

Краем сознания он отмечает знакомый вскрик и понимает, что это Тома зовёт его.

Вырвать катану у Таро проще простого. Они стоят близко, одного взмаха будет достаточно, чтобы выпустить ублюдку кишки: нужно сместить центр тяжести правее, приготовиться к рывку…

Тома подбегает раньше, чем Тёбэй двигается с места.

— Нет прощения мне и моему брату, господин Таро, — говорит Тома, упав на колени. Он опускает голову к земле между ладоней. — Молю вас о снисхождении.

Тёбэй хочет запомнить этот момент навсегда, сохранить в памяти каждую деталь до тех пор, пока не настанет время отомстить. Сын самурая вымаливает благосклонность у разбойника. Вот она, цена самурайской чести. Он усилием воли опускает голову, но продолжает глядеть исподлобья.

Таро сплёвывает в грязь. Игра в господина нравится ему. Как-то раз Тома сказал, что она тешит его самолюбие. Он не впервые падает Таро в ноги — и скоро Тёбэй возьмёт плату за каждый поклон.

— Пошли с глаз моих, щенки, — вскрикивает Таро, взмахнув рукой.

Тома пятится в глубь дома, цепко удерживая Тёбэя за локоть. Затворяет за ними покосившиеся двери. Цокнув языком, Тёбэй с размаху опускается на татами и пинает ведро, которое за всё это время умудрился не выпустить из рук.

— Сильно болит? — спрашивает Тома, садясь перед ним на грязные колени. В том месте, где он прижимался лбом к земле, его чёлка покрыта пылью.

От злости Тёбая почти трясёт, ярость клокочет в груди.

— Нет.

— Я принесу ещё воды, рану лучше промыть.

— Тома, не надо.

Тома аккуратно дотрагивается до его щеки.

— Ты совсем себя не бережёшь. Останется шрам.

— Мне всё равно, — бормочет Тёбэй, тряхнув головой.

— Мне не всё равно, брат.

Тёбэй отводит его руку, прижимает к полу своей ладонью.

— Прекрати. Пусть их будет побольше. Чем страшнее, тем лучше. — Тёбэй криво улыбается, и от этого ссадина на щеке саднит ещё сильнее. — Хочу, чтобы у всех, кто меня видит, поджилки тряслись от страха.

— Не могу смотреть, как тебе делают больно. — Тома умолкает, смаргивает слёзы, за которые Тёбэй вечно его ругает. — Сколько раз это уже случалось из-за меня?

Тёбэю наплевать. Десятки, сотни, тысячи раз — сколько угодно. Пока он жив, он будет принимать удары на себя, а возвращать их стократно.

Он ухмыляется шире.

— О чём ты? Мусор вроде них не может мне ничего сделать.

— Но…

Тёбэй перебивает:

— Не может. — Он до боли сжимает кулаки и произносит сквозь зубы: — Зато я убью этого выродка.

Дёрнувшись, Тома резко мотает головой.

— Не говори так, брат, — говорит он громким шёпотом. — Ты знаешь, что не выйдет.

— А что будет потом? — злобно спрашивает его Тёбэй. — Будешь с ним спать по ночам?

Отпрянув, как от удара, Тома заливается краской и ничего не отвечает.

— Вот увидишь, — Тёбэй кривит губы. — Я прикончу каждого, кто хоть раз на нас косо посмотрел.

Тома рассматривает его несколько мгновений — перепуганный, взволнованный до дрожи — а потом из его взгляда пропадает весь свет.

— Хорошо, брат, — отвечает он, кивая. — Это хорошо.

Через месяц Тёбэй лишает себя глаза.

III

Рана, оставленная клинком, оказалась не опаснее царапины. Вот только нападение на сановника было непростительным оскорблением, за которое благородного даймё приговорили к смерти, а всех его самураев превратили в ронинов. Конечно же, они решили отомстить за честь своего господина.

Так всегда с этой, мать её, самурайской честью.

***

Тома давно не прижимается к его спине по ночам. В темноте Тёбэй смотрит на его затылок и прикасается к кончикам волос, рассыпанных по циновке.

Тома умеет меняться, мастерски подстраиваясь под обстоятельства. Он научился убивать бесшумно и воровать в тенях. Он умеет склонять голову, ненароком обнажая шею, и смеяться, прикрывая рот рукавом. Теперь улыбка, которой он раньше награждал только Тёбэя, чуть ли не приклеена к его лицу.

Иногда Тома по привычке проделывает свои трюки и с ним, но очень быстро замирает и отворачивается, поджав губы. Странно, ведь Тёбэй и слова против не говорит, только усмехается в ответ — мол, как далеко ты зайдёшь? — и приобнимает Тому за плечо.

Да ладно тебе, смеётся Тёбэй, мне нравится, не всё же дурить голову этим простакам. Тренируйся на мне. Тома заливается краской и ничего не отвечает, нервно дёргает себя за косичку.

«Выглядишь как девчонка. Да и меч свой ты держишь в точности как девчонка», — доносится до Тёбэя со двора.

Он выглядывает из хижины и дёргает углом губ. Таро и Тома замерли на тропинке, вытоптанной в земле перед изгородью. У Томы подмышкой поленья и хворост, холодный ветер цепляет на прутья волосы.

— Ну конечно, господин, — весело отвечает он, едва заметно отстраняясь, и доверительно кладёт руку на предплечье Таро. — С вами мне не тягаться, это уж точно.

Пока эти псы отсыпаются после ночных пьянок, Тома занимается с оружием. Никто здесь ему в подмётки не годится, но он хорошо это скрывает.

Рука Таро ложится на его талию, — Тёбэй рефлекторно сжимает руку на рукояти ножа — но Тома ловко выскользает из хватки.

— Поиграть со мной решил? — Злости в голосе Таро нет, в нём сквозит только удовольствие, от которого хочется разорвать ему глотку.

Таро хватает Тому за запястье, крепко берёт за подбородок. В мире, выдуманном их отцом, почему-то вспоминает Тёбэй, прикосновение к лицу самурая считается смертельным оскорблением.

Он прикусывает щёку, наблюдая издалека. Всё его тело напряжено, готово в любую секунду ринутся в бой. Но Тома не вырывается, и это его бездействие — точно просчитанный ход.

— Нужно отнести дрова, господин Таро, — тише произносит он, пряча взгляд. Тёбэй готов поклясться, что даже на расстоянии видит, как трепещут его ресницы. — Вечер будет холодным, а угля у нас мало. Прошу прощения.

Таро неторопливо убирает руки.

— Ну бегай, бегай, девчонка, — говорит он, хохотнув.

Тома уходит, робкое выражение его лица преображается в холодную маску. Тёбэя он замечает почти сразу: смотрит в ответ как-то странно, по-взрослому, так, что мгновенно перехватывает дух.

С последней вылазки Таро принёс ему нефритовый гребень в россыпи крупных камней. До этого — золочёные ножны для танто. Он заваливает Тому подарками, как дорогую ойран. Тома не отказывается, поощряет его скромностью, а потом с безразличным видом прячет украшения под половицу. Это часть игры длиной в месяцы: в ней секунды фальшивого внимания меняют на настоящие драгоценности.

А ведь идиот Таро такой далеко не один. Мимо хижины, прихрамывая, проходит долговязый Рику с синяком на виске — следом кулака, оставленного в драке за то, кто принесёт чёртов гребень. Смотрит Томе вслед как побитая собака. Кто бы знал, что можно водить за нос стольких людей, подкармливая их фантазиями.

Тома вырос сильным, каким и должен был вырасти. Он серьёзный противник в бою, тут не поспоришь, но вот в обманах ему вовсе нет равных. Конечно, Тёбэй гордится. И всё же каждый раз, когда он видит эту игру с другими, он с трудом сдерживает порыв сносить головы.

Кажется, думает Тёбэй с невесёлым смешком, он хочет поиграть в неё вдвоём.

IV

Ронины планировали атаку на поместье сановника несколько лет. Всё это время они притворялись рыбаками, кожевниками и бродягами. Никто и представить не мог, кем они были на самом деле.

***

Двор пуст, на земле лежит тонкий слой снега. Тёбэй стоит, привалившись спиной к стене, и смотрит на утонувшее во мраке поле. Где-то далеко в низинах мерцают городские огни.

Из хижины доносятся крики, смех, ругань. Кто-то неумело играет на сямисэне.

— Не знаю, сколько ещё смогу продолжать, — говорит Тома, кутаясь в хантэн. Он стоит чуть впереди, по правое плечо Тёбэя. — Терпение Таро на исходе.

Тёбэй молчит — а что тут скажешь? Его битвы намного проще: либо убей, либо умри.

— Так что мне делать, брат? — спрашивает Тома совершенно спокойно. — Мне лечь с ним?

Когда-то он краснел от таких разговоров. Тёбэй недоумённо поворачивает к нему голову.

— А ты хочешь? Почему вообще у меня спрашиваешь?

Тома не смотрит на него. Полная луна выделяет его профиль в темноте.

— Потому что так нужно. Потому что мы не готовы, не после такой зимы. Потому что если я решу так сам, то всё равно перережу ему горло. Я не смогу. Сколько бы я себя ни убеждал, я не смогу этого сделать. — Он поводит плечами. — Но если так скажешь ты, я всё выполню.

Не может же он вправду так думать? Сощурившись, Тёбэй медленно качает головой.

— Ты как будто не знаешь, что я никогда об этом не попрошу. За кого ты меня держишь?

Тома вздыхает. В черноте вокруг его лица расползается облачко пара.

— Прости, брат, — говорит он устало и становится рядом, тоже прижимается спиной к стене. — Я знаю, конечно. Ты бы никогда так со мной не поступил. — Он вдруг кладёт голову на плечо Тёбэя, коротко трогает костяшками пальцев тыльную сторону его ладони, и неожиданно для себя Тёбэй застывает как вкопанный. — Это всё усложняет, да?

Всё в этих прикосновениях знакомо, и всё по-другому. Из-за них что-то щёлкает внутри, ярко и быстро, как высеченная искра, что-то рушится, а потом снова становится на места.

— Ничего это не усложняет, — произносит Тёбэй, когда к нему возвращается способность говорить. — Всё очень просто. Проще быть не может. Скоро мы ограбим то поместье на севере. Охрана там тоже ослабела за холода. Значит, ночью будет сакэ, будут женщины — Синруй захочет праздник попышнее, чем сегодня. Все уснут как убитые.

Тома отвечает после короткой паузы.

— Кого? — спрашивает он без эмоций.

У разбойников не существует понятия верности, они уважают только силу. Но среди них есть те, кто позволял себе с Томой лишнего.

— Синруя. Датэ, Таро, Рику. Ещё Рёхея. Остальные за мной пойдут, когда узнают.

Не имена, а пустые звуки, равнодушно думает Тёбэй. Важен только один человек, одно имя наполнено смыслом.

— Конечно, они за тобой пойдут, брат. — Вскинув подбородок, Тома улыбается нехорошей улыбкой, больше похожей на оскал. — Пожалуй, я всё же приду к Таро той ночью.

Что-то между ними изменилось. Тёбэй смотрит на него и впервые так ясно ощущает предвкушение. В этом нет ничего удивительного. Кто, если не Тома, спрашивает себя Тёбэй, и никого больше не может представить. Да и не хочет — разве можно хотеть кого-то другого?

Привычка действовать без промедлений не раз спасала ему жизнь, и сейчас он тоже подчиняется порыву: прикасается пальцами к шее Томы, поддевая за подбородок, а следом проводит ими по мягким губам.

Боги, как давно он не видел такого искреннего лица. Тёбэй слабо усмехается, всматриваясь в его черты. Ничего из этого не поддельное: ни приоткрытый рот, ни распахнутые от неожиданности глаза. Вроде бы всё в Томе выдаёт удивление, но этот короткий рваный вдох ни с чем не спутать, от него во всём теле мигом вскипает кровь.

— Может, захочешь как-нибудь прийти ко мне, — говорит Тёбэй. Он скользит пальцами по шее Томы: кожа нежная, горячая, такую только целовать. — Я же сказал, что не выбираю, с кем тебе спать. Я решу за тебя что угодно, но это решать только тебе, Тома.

Несколько секунд Тома молчит, а потом накрывает его ладонь своей.

V

Ронинам удалось проникнуть в поместье. Они нашли сановника и даже разрешили ему совершить сэппуку, чтобы уйти с честью. Тот струсил и отказался. Тогда-то его голова и полетела с плеч.

***

На губах Томы постоянно играет улыбка: то нежная, обращённая к Тёбэю, то жестокая, направленная на других.

Несколько ночей подряд они засыпают, глядя друг на друга в полумраке, рассеянном светом фонариков. Каждый раз Тома смущённо отводит глаза, но вскоре поднимает их вновь. За мгновение что-то в нём неуловимо меняется, и тишина вокруг становится тяжёлой и полной ожидания. Тёбэй никогда не видел такого взгляда, но узнаёт его моментально. Так не молчат заговорщики и не так выжидают убийцы. Так смотрят любовники.

Скоро, думает он. Он протягивает руку и проводит ею по щеке Томы.

VI

Ронинов поймали. Понятно, что им предложили сделать, чтобы сдохнуть с достоинством.

Эту часть истории их папаша уже не смог рассказать, потому что был одним из её героев.

Смерть — вот цена самурайской чести. Почему-то во всех отцовских байках её защищали, вспарывая брюхо самим себе.

У Тёбэя на этот счёт другие планы.

***

Они возвращаются из поместья к вечеру после дня пути. Мешки с углём и рисом выгружают быстрее, чем драгоценности, и сразу растапливают печь в заледеневшей хижине. Заправляют рапсовым маслом фонари, перевязывают раненых. Пока разогревают воду для купания, Синруй посылает за женщинами и выпивкой: он хочет танцовщиц и мастериц кото — да чтобы были не хуже, чем девушки из Ёсивары.

Услышав это, Тома коротко косится на Тёбэя и уходит к колодцу.

Празднование готовят быстро, и через пару часов в хижине появляются женщины, разукрашенные наподобие гейш. В свете тусклых фонарей они танцуют с веерами и играют на кото. Даже Тёбэю понятно, что получается у них паршиво.

Воздух густеет, наполняется смехом. Тёплое вино льётся рекой, но Тёбэй едва смачивает им губы. Одна из танцовщиц обнимает его за плечо обеими руками. Кимоно давно сползло с её плеч, а из причёски выбились локоны.

— Хорошо проводите время, господин? — спрашивает она, перекрикивая смех. От неё пахнет дешёвыми маслами и выпивкой. Вблизи выбеленное лицо кажется болезненно-серым.

Тёбэй ухмыляется всё шире.

— Лучше быть не может.

Она продолжает говорить, поглаживая шрамы на его груди. Тёбэй не обращает внимания.

Он непрерывно наблюдает за Томой в другом углу комнаты. Тот сидит на подушке, наклонившись к Таро, и что-то рассказывает: уголок губ вздёрнут, плавные движения пальцев подчёркивают речь. Таро слушает с довольной улыбкой, заходится хохотом, и Тома мимолётно даёт знак одной из девушек, чтобы им подлили ещё. Девушка опускается, подобрав юбки, а Таро резко дёргает её за руку и целует, проливает сакэ. Другая его ладонь ложится на колено Томы.

Правильно, думает Тёбэй, не меняясь в лице. Спаивай ублюдка.

После полуночи Синруй забирает к себе двух приглянувшихся танцовщиц. Несколько человек засыпают прямо у столов. Разговоры и песни смолкают постепенно, и вместо них всё чаще разносятся стоны и тяжёлое дыхание. Потеряв из виду Тому, Таро хватает себе первую попавшуюся девицу.

— Где твой брат, Тёбэй? — спрашивает он, оторвавшись от её ключиц.

Тёбэй насмешливо пожимает плечами. Ушёл, пока ты не требовал обещанного и здесь не началась бойня.

— Он обязательно явится, Таро.

Их всех нужно убить после развлечений, без лишнего шума. Тёбэй всё-таки предпочитает быть королём разбойников, а не трупов.

Он ловит танцовщицу за запястье, когда она раздвигает полы его юкаты.

— Хватит, — говорит он, отсылая её прочь, а сам ложится на подушку и ждёт, когда стихнут последние голоса.

Вскоре снаружи раздаётся едва различимый скрип половиц — беззвучно отворив раздвижные двери, появляется Тома. Он осматривается, задерживает взгляд на Тёбэе и тенью ступает к подушкам Таро. Тёбэй достаёт нож.

Сначала он крепко зажимает девушкам рты. Если они просыпаются, приставляет к лицу лезвие и одними губами велит молчать. Злобно щурится, пока не дожидается испуганного кивка. Многие из них больны, пьяны или утомлены настолько, что вовсе не реагируют на прикосновение — тогда Тёбэй сразу режет мужчину.

Закончив, он оборачивается на Тому. Тот по привычке вытирает нож о юкату, пропитанную кровью.

Проснувшимся девушкам Тёбэй велит уйти. Они подчиняются моментально, на ходу подбирая вещи с пола дрожащими руками.

В покои Синруя они направляются с Томой вдвоём. Никто не произносит ни слова, но Тома нащупывает его ладонь в темноте. Сжимает её пальцами, липкими от крови.

Синруй спит на толстом футоне в объятиях женщин. Дыхание ровное, глубокое. Тома поочерёдно будит девушек и жестом показывает им не шуметь. Обе пялятся на них — окровавленных, вооружённых — онемев от ужаса.

Тёбэю достаточно секунды, чтобы зарезать спящего. Наверное, думает он, слушая тихое бульканье и хрипы, это совсем не по-самурайски.

— Ч-что… — чуть слышно выдыхает одна из танцовщиц, заливаясь слезами.

Тома взмахивает рукой в сторону Тёбэя.

— Теперь он здесь главный, — добродушно говорит он. Его беззаботная улыбка пугает девушек ещё сильнее.

— Понятно? — спрашивает их Тёбэй.

Девушки тут же кланяются, прикрываясь охапками одежд.

— Да, господин.

— Одевайтесь и уходите. — Он достаёт из сундука Синруя клинок побольше и поворачивается к Томе. — Я скоро вернусь.

Тома удивлённо вскидывает брови.

— Хорошо, — отвечает он и накрывает тело Синруя простынёй. На хлопке тут же проступают пятна.

Тёбэй возвращается в общее помещение и принимается за работу. Раньше он никогда не рубил головы мёртвым.

На звук просыпаются остальные разбойники. Раздаются крики — мужские, женские, — возгласы непонимания и ярости. Кто-то бежит в сторону Тёбэя — это слышно по звучанию тяжёлых пьяных шагов — но он не слишком на них отвлекается.

— Теперь вы служите мне, — говорит он, обернувшись через плечо. — Синруй мёртв. Захотите к нему присоединится, лишу вас головы.

Он смаргивает кровь, попавшую в глаз, и поднимается с отрезанной головой Датэ. В другой руке он сжимает меч Синруя.

Мужчины замирают, нервно вздохнув. Кто-то делает шаг назад, кто-то вполголоса называет его злым духом. Но все они склоняются в поклоне.

Тёбэй собирает остальные головы и уходит в свои покои.

VII

Он помнит ещё одну историю. То, как отец приказал специально обученной женщине вычернить зубы поверженного врага, чтобы принести её своему господину: на дощечке, поддерживая левой рукой снизу, а правой — за расчёсанные волосы.

Тёбэй не самурай, Тома не его господин. Все эти истории не про них, и Тёбэй не будет на них равняться. Он поставит на колени весь мир, наплюёт на законы, и, может, тогда кто-то сложит легенду о братьях, которые сами решали, что означает верность и что такое честь.

Тома сидит на сундуке, равнодушно разглядывает очертания трупа и отмывается тряпкой, смоченной в воде из кувшина. Юката приспущена с плеч, несколько размазанных красных пятен ярко выделяются на белой щеке. Когда режешь горло, всегда много крови. Замерев в дверях, Тёбэй неотрывно следит за тем, как Тома медленными движениями стирает её с шеи. Под тонкой кожей проступают ключицы, розоватые капли стекают по запястьям и щиколоткам.

На головы, которые он приносит охапкой, Тома смотрит озадаченно. Тёбэй подходит ближе и бросает их на пол к его ногам.

Всё это время Тома не сводит с него глаз — в полумраке они кажутся чёрными и огромными, как зрачки в маске демона.

— Что это, брат? — спрашивает он отстранённо, словно ждёт чего-то другого и ему совсем не важен ответ.

Тёбэй усмехается. Это не гребни и не ножны в обмен на притворство. Это — настоящее.

— Цена самурайской чести.

Он улавливает секунду до бури — бесконечную звенящую паузу, прежде чем Тома прикасается к его животу так неуверенно, словно чего-то боится. Тёбэй шагает вперёд, вклинивается между его колен.

Тома запальчиво вскидывает подбородок, и Тёбэй наклоняется ближе, прижимает ладонь к его разгорячённой щеке. Другой ладонью он проводит по колену Томы, забираясь под полы юкаты, кладёт её на влажное от воды бедро и снова оставляет на коже кровавые следы. Волшебство какое-то, думает он, поглубже втянув носом пропитанный металлом воздух: от Томы как будто бы всё ещё веет цветками юзу. Может быть, так для Тёбэя пахнет возвращение домой.

Из растрёпанной косички Томы выбилось несколько прядей. Тихий выдох обжигает Тёбэю губы. Лицо Томы очень близко — открытое и уязвимое, каким бывает только для него. Ничего красивее этого обезоруженного лица Тёбэй не видел в жизни и не увидит никогда.

— Разве нам можно? — произносит Тома почти беззвучно, и его вопрос уже звучит как обещание, а пальцы тянутся к поясу на талии Тёбэя.

Тёбэй хмыкает — и отвечает, прежде чем поцеловать его:

— Пусть кто-то попробует нам запретить.