Work Text:
В открытое окно пролезает редкий гость – теплый ветер, и впервые за долгие годы ласкает белое обнаженное тело, все это время старательно уберегаемое от сквозняков.
– Укройтесь. – почти шепот в взлохмаченную светлую макушку.
– Тепло.
Сеттембрини горячий как печка, высокий, берущий в плен. Пришел, снял с постели алтасное покрывало, уложил на зеленую простынь, раздел и лег рядом. Обвил кипарисовыми руками и ногами, согрел, загорел , приласкал, огладил, истомил и даже не поцеловал ни разу. Только дышит жарко в нежную шею, держит ладонями белые бедра, вздрагивающую от кашля грудь.
– Поцелуйте меня. – Нафта сжимает прохладные пальцы. Он ощущает его спиной, ногами - рубашку, брюки, и теплое мягкое тело под ними.
– Поцелую. – он чувствует улыбку на слух.
Сеттембрини перекатывается через него, и спустя мгновение сладкой тяжести, черные глаза оказываются напротив, и глядят нежно и печально из-под упавших на лоб кудрей. Он смотрит, гладит подушечками пальцев щеку, вызывая мурашки и желание поймать эти пальцы губами, смешанное с желанием продлить мгновения ласки до вечности. Лодовико касается носом щеки, щекочет ее усами, греет дыханием. Приподнимается на локте, глядит сверху вниз, и закатное солнце путается в жестких кудрях, окружая свечением богохульную голову. Он красив просто восхитительно - до слез, до грехопадения, и страшно хочется раздеть его и целовать везде, а после уснуть вместе. Сколько раз совершенный – акт любви не утрачивает ни притягательности, ни ощущения таинства.
Лодовико приближает лицо – медленно и маняще, и целует наконец покрасневшие щеки - нежно и влажно, и от этих невинных поцелуев Нафте кажется, что он проживает нечто божественное, о чем до встречи с сумасбродным итальянцем мог лишь читать, не надеясь даже испытать в оставшиеся печальные годы.
Да лобзает он лобзанием уст своих.
Он поворачивает голову и ловит теплые губы на блаженные секунды, подставляет шею языку и зубам, выгибает спину, обвивает скрытые рубашкой плечи. Льются в уши шелест ветра в елях и чей-то разговор внизу, и вдруг кажется, что воздух чувствуешь всем существом, и даже дышишь полной грудью.
– Дайте раздеть вас, – тихая просьба, ладони под рубашкой.
– Прошу, – улыбка в шею, горячий поцелуй. Сеттембрини приподнимается, давая расстегнуть все пуговицы брюк и рубашки, спустить ее с плеч. Он нависает над Нафтой, и во взгляде пляшут огоньки и ласка, и тому еще стыднее и слаще смотреть на него маняще-полураздетого, чем если бы Лодовико был голый.
Он встает и неторопливо раздевается, аккуратно складывает одежду на стуле. Бледный и красивый, надламывающийся от накатившего кашля. Внутренности на секунду укалывает тоской и злостью, направленной в никуда и на все одновременно, но когда Сеттембрини снова ложится сверху, руки сами поднимаются на горячую спину, изгибы которой созданы, чтобы их гладили, а сердце размягчается, как шоколад. Нафта целует широкие чуть округлые плечи, ключицы, дотягивается до шеи, припадая губами, проводя языком, вызывая дрожь и полуразборчивый шепот.
– Caro, mia fiamma... – выдыхает Сеттембрини, целуя тонкие покрасневшие губы.
– Nam meliores sunt amores tui vino. - шепот, сбивчивый и торопливый от любви, стыдный и неловкий.
Лодовико улыбается, и зубы его - как стадо овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят; как половинки гранатового яблока – ланиты его под кудрями его ; и даже если уклонит он очи свои, не перестанут они волновать. Нежностью светятся черные глаза, и в этот момент Нафте кажется, что его даже любят.
– Dilectus meus candidus et rubicundus dignoscitur ex milibus. – тихо и четко проговаривая каждое слово, Сеттембрини касается губами горящих щек, плеча, – Сaput eius aurum optimum. - поцелуй в лохматый светлый затылок, за ухом, в шею, и Нафта часто прерывисто дышит от слов и поцелуев, и кажется, что глаза вот вот готовы наполниться теплыми слезами от невыносимой нежности.
– Ki aza hama wetahawa... - выдыхает он, даже не успев подумать о том, что и как скажет. За вырвавшиеся слова вдруг становится стыдно, и то, что Лодовико не должен понять их, не уменьшает сожаления по тому, что забытые, казалось, звуки невольно сорвались с языка.
- Cosa?
Ибо крепка, как смерть, любовь.
– Забудьте.
– Вы меня заинтриговали, padre , –Нафте хочется колко возразить в ответ на неуместное прозвище. Слов найти не успевает - Сеттембрини легко целует кончик носа и перекатывается на бок, уложив голову ему на грудь, закинув на тело ногу. Тот кашляет, путаясь пальцами в жестких кудрях, обнимая дорогую горячую голову.
О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен!
И не хочется ничего делать в короткий остаток вечера, хочется лениво и бесполезно растворяться в теплом объятии и мягкой постели. Ложе - шелковая зелень, кровля – не кедры, но камень и глина, потолки – мёртвые сосны. Снег лежит на вершинах гор, и холоднеет ласковый теплый ветер, залетевший откуда-то издалека и, возможно, случайно.
Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему.