Work Text:
Надя терпеть не могла ни новоиспечённого мужика столь дорогой её сердцу сестры, ни уж тем более литры алкоголя, что так и норовили выльется в гранённый стакан с пожелтевшим днищем и колотым горлышком. Каким образом малышня в лице Петьки достала так много пойла – оставалось загадкой. Но больше всего волновало одно: каким образом сама Надя позволила затащить себя в эту тусовку зумеров и Димаса преклонного возраста.
Барышня она взрослая всё-таки, живёт отдельно, ебашит в две ставки на городском заводе и травит себя различными химикатами, лишь бы выжить на доблестно предоставленные государством гроши. Сбритые в ноль и перекрашенные в синий волосы явно свидетельствовали о не совсем здоровой головушке молодой мадам, раз сделала косметическую процедуру она самостоятельно, стоя в мрачной загаженной ванной коммуналки перед битым зеркалом. Это посчиталось своеобразной терапией – волосы память хранят, на энергетику человеческую влияют. Во всяком случае так писалось в журнале, хранящимся между стеной и батареей около толчка.
Татуировки на лице – тоже прекрасная возможность самовыражения. Или, может быть, выпендрёж перед «заботливым» папашей, что за наколки выпер её из дома. Жалко, что коллеги – мужики и тётки советской закалки – не понимали такого стремления Нади найти себя, а оттого и шпуняли её, работу перекладывали на сильные плечи девушки, да трепались в коморке за чашкой чефиря, тыча пальцем в безалаберность новоиспечённого поколения. А потом, насмотревшись телевизионной пропаганды, клеймили её гомосятиной, пендоской западной. Наде было до пизды, что говорили крысы за спиной у кисы, но тяжелый кулак со сбитыми костяшками чесался.
Тело ломило, а желудок гудел от напряжения. Пила вроде немного, но накрыло всё равно и мощно. Открыв зелёные глазища, Надя кое-как сдержала рвотный позыв от яркого света, бьющего преимущественно из настежь распахнутого окна. Шторы лениво трепетали на ветру, шурша плотной тканью. Стоило задраться футболке – и вот, пожалуйста: под обнажённым боком обнаружилось тепло, коего Надя сначала не почувствовала. Приятное такое, но пахнущее перегаром, вчерашним крабовым салатом и мужицким запашком.
Нет. Ну не могла же она в самом деле…
Надя осторожно повернула голову, нахмурила брови и с громким звуком сбросила чужую тяжелую руку, совершившую покушение на впалый живот.
- Э, бля, аккуратнее! – взвыла Надежда, отталкивая от себя безвольное тело.
Мужик плюхнулся на пол, зашипел что-то типа: «Бля-я-я», поднял головушку, моргнул пару раз мутными глазищами и отправился дальше познавать пьяные сны.
А чел то знакомый: худющий, со стриженными под машинку волосами и шрамом на виске. Кирюха Олегович, местный ментяра и - но это только по слухам – покровитель местных бандюганов, что не перестреляли друг друга с далёких девяностых. Да ладно это – саму Надю с Киром связывали близкие к диким напряжённым и неловким искрам отношения, что развиваться ни в зад, ни вперёд не собирались уже который день. А ведь Надюха не молодеет! Ей дорогой папаша уже мозги все прожужжал, чтобы мужика себе искала. А на кой ей кто-либо нужен, если и одна себя прокормить кое-как может? В Москву после девятого не отпустили, мол, с наркошами свяжется и подохнет где-нибудь среди сброда московского, вот и пусть сидит в своей глухой Сибири и пожинает плоды, ютясь в жилплощади, что даже с ремонтом походила на притон. Кир человеком хорошим был, но говорить первым не говорил. Стеснялся. Молча сигу предложит, да впустит в хатку, нальёт горячего чайку с сахаром и завернёт в пропахший домом плед. В дни срывов Надя могла заявиться к нему, а он, балбес, принял бы её без слов.
Их последняя встреча была, мягко скажем, не из приятных, да и давно. Очередная мачеха Нади, Царство ей небесное, копыта решила откинуть. Оформление покойника, немая поддержка мягким хлопком по плечу от Кира и похороны под ярким солнцем, умудрившимся слепить глаза даже по тёмными линзами пластиковых солнцезащитных очков. Олегыч тоже там стоял, песочек к гробу кидал и за влажную от пота руку держал, переплетая пальцы с Надиными.
Анатолий его на хуй послал после похорон, когда Кир до дома предложил Надю проводить. Папаша, злобно сверкнувший глазами, поклялся спустить шкуру с мента, если тот даже взглянет на его «идеальную» дочь.
Кир и пошёл, пусть и на воображаемый. Но ближе, чем на сто метров, не подходил. Глядел, правда, жалобно, по щенячьи и наделся на что-то в глубине души.
И какого хуя спрашивается он забыл на тусовке у пиздюков – Надя не знала. И знать не хотела. Но забитая татуировками рука сама потянулась за смартфоном с треснувшим экраном. Ожидая пробуждения устройства, словно второго пришествия, Надя вдруг подумала: а что она помнит со вчерашнего вечера? Потому что то, в каком состоянии находилась площадь и так обшарпанной комнатушки, явно не означала что-то мало-мальски хорошее.
Петя и Галя, как и Димас с Машкой, валялись жопа к жопе, пися к писе, образовав комок и пару узлов из конечностей. Руст свернулся в клубок на кресле, а самый мелкий Гена горшок с пропитанной желчью землёй обнимал. Картина маслом – хоть щас иди и рисуй. Выставку с артхаусом точно бы возглавила такая необычная композиция.
В памяти всплывали яркие фрагменты: выпивка, еда, вот Петя с Димасом бьётся бокалами и проливает разбодяженную соком водку. Какое-то кинцо по первому каналу за полночь, вот она целуется с Киром в туалете среди мокриц, гордо восседая на костлявых коленях и наваливших сверху. Олегыч отвечал охотно, лапища ледяные под футболку запустил и ребра с расплывшимся рисунком поглаживал, опираясь на едва держащийся сортирный бочок.
Блять.
Вроде бы, Кир пытался ей подрочить. Во всяком случае фантомное ощущение мозолистых подушечек на клиторе въелись в память. Может, сделали пару движений внутри, хлюпая смазкой, а потом оказались во рту у Олегыча, но дальше дело чёт не пошло. И слава богу. Но ведь и не развидеть этот мутный и возбуждённый взгляд, которым одарил её Кир. Не разчувствовать приятности и правильность нахождения его рук у её сокровенных гениталий.
Блять. Блять.
Надя вскакивает с тахты, перепрыгивает тело на полу и удаляется на кухню, прикрывая дверь. На пыльном видавшем то ещё дерьмо подоконнике валялась полупустая пачка сигарет, а внутри бесхозно растеклись спички, приятно соседствуя с убийственными палочками. Фортка с рваной сеткой распахнута. За окном звонко щебечут алкаши и ругаются птицы, разбивая бутылочное стекло.
У Нади трясутся руки, а кривые тонкие пальцы с местами облупленным чёрным лаком на ногтях, не собирались и близко слушать свою хозяйку. Что-то внутри девушки противится картинкам в голове. Нет. Она не могла переступить эту черту. Да, её тянуло к менту – мужик то хороший, работящий и из дерьма вытаскивал её многократно. Даже когда она подростком была и только начала сбегать из дома, то Кир впускал в хату, готовил пожрать и включал телек не боясь, что посадит кинескоп.
Олегыч же и шлюху не прочь чпокнуть у гаража среди использованных шприцов с мутной жидкостью внутри и битого стекла. И на кой, спрашивается, Надюха вообще нужна? Побитая вся, непринятая обществом. Кукла Анатолия Тирана, так и не ставшая идеальным вариантом дочки. Не то что Галя – исполняющая каждый приказ отца и нализывающая ему жопу. Отличница, активистка, волонтёрка и будущая депутатка – однозначно! Точно не позорище, каких ещё поискать.
- О чём думаешь?
От резкого звука за спиной Надя давится дымом и заходится в сухом кашле. По щекам текут горячие слёзы, а в горле оседает горелый привкус. По спине её несильно шлёпают, садят на подоконник и предлагают испить водицы из графина.
- Ну чё ты в самом деле?
Кир.
Блять. Блять. Блять.
- Дюх, ты в порядке?
- Дымом подавилась, - Надя отхаркивается, сплёвывая слюну в пепельницу и делает глоток прогорклой воды. – Мне казалось, ты ещё спишь.
- Когда ты пиздишься с полом, то удивительно быстро просыпаешься, - философствует Кир. – Дай сижку, красотка.
Надя молча протягивает ему початую сигу, а сама меланхолично в окно глядит, да жмурится от яркого луча.
- Между нами было вчера че-нить? – Надя пальцами щёлкает, прикусывая щёку при касании выбитой костяшки.
- Не, нихуя. Я предпочитаю ебаться на трезвую голову, - пожимает плечами Кир, затягиваясь дымом. В пальцах красиво лежит сигарета. Также очаровательно, как было ночью. Кхм. Надя невольно залипает. – Сорян за ту попытку передёрнуть тебе.
- Кир.
- Чё?
- Вот чё ты со мной возишься?
- В смысле?
- Постоянно таскаешься, приглядываешь за мной. Не надоело?
- Ты совсем дурёха, да?
- Я тебя на хуй щас пошлю.
- Шли.
- Пошёл на хуй.
Кир театрально закатывает глаза.
- Влюблен я в тебя, дуру. Влечение, симпатия, любовь. Чё там ещё можно сказануть? – Кир выпаливает резво. Как есть. Нечего скрывать.
- Почему я? – Надя трёт виски, по привычке убирая фантомную прядь за ухо. И смотрит исподлобья, пока мужчина чешет щетинистый подбородок.
- Да потому что ты прекрасна, бля. Я не понимаю: какого хуя за тобой не бегают люди и не целуют землю, по которой ты шагала? – сигарета тонет в пепельнице, а худые ладони ложатся на щёки мадам. – Дюх, ты – чудо. Прям как тот дорогущий коктейль в пятёрке, но лучше. Намного лучше. При виде тебя у меня не только хуй встаёт, но и сердце ебашит. Думал, что это тахикардия какая-нибудь, так нет. Кардиолог сказал, что это – любовь.
- Я тоже тебя…
- Любишь?
- Люблю.
- И я тебя, Дюх. Я может ничё в твоих татухах не понимаю, но это прикольно! – мужчина ведёт по бархатной коже, обводя кончиком пальца надпись под глазом. – И волосня твоя ничё так, прикольная.
- И даже не пошутишь, что ухватиться не за что?
- Да нормальные у тебя сиськи, чё ты начинаешь?
Надя улыбается и впечатывает в себя Олегыча. Целует осторожно, едва дотрагиваясь до сухих губ напротив. Кир сияет, трепетно отвечает и никуда не торопит события. Сосаться на грязные рты после бодуна – это уж извините, совсем изыск. Для гурманов типа Пети Графа.
- А ты на квас похож, - шепчет Надя.
- Чё?
- Хуй через плечо, - Кир лыбится, обнимает Надюху и целует в бритый висок. Девушка на правах ведущей облизывает губу, прикусывает до тихого стона и ручонку в труханы Олегыча тянет. По стволу проводит, выступившую с уретры смазку по головке размазывает. У Кира в яйцах аж звенит.
- Ты невыносима, - шипит мужчина, утыкаясь носом в шею. Зубами сжимает нежную кожу, оставляя после себя покрасневшие следы.
- Я знаю, - ухмыляется Надя, активнее надрачивая Киру.
- Крутые татухи, Надь. Не видел тебя с ними раньше, - в кухню пробирается Петя Граф, воняя на всё помещение фруктовой дудкой, привезённой с Новосиба. На шее растеклись засосы с укусами, а рыжие кудри спутались в один большой ком. Лицо опухшее, а глазища красные. Парня совершенно не смущают кореша, вдруг резко отскочившие друг от друга в разные углы кухоньки.
- Я сделала их на зло своему отцу, который терроризировал меня всю мою жизнь и хотел сделать из меня идеальную куклу, - Надя дышит (пытается) через нос. Сердце бешено стучит, а желание навалять прервавшему идиллию Графу растёт в геометрической прогрессии.
- Ну, ты выбрала красивые эскизы.
- Выметайся отсюда, а?
- Это мой дом, дорогая. Киру ты можешь подрочить в туалете, если вдруг чё. Запритесь только, чтобы никто не потревожил ваш покой, - Петя плюхается на табурет с банкой рассола.
- Да я тебе!..
- Да, дрочите у себя дома. Смотреть неприятно, - из угла показывается Димка, щелкающий орешки и блистающий лысиной на солнце.
- Ты всё это время был здесь?! – рычит Надя.
Кир осознано прячет все колюще режущие приборы подальше.
- С момента: «Между нами было вчера че-нить?».
- Да бля-я-ять, - взвывает девушка.
И лишь один Рустам больше всего негодует не из-за криков на весь дом, а из-за разъебанного толчка. Чинить же, блять, ему всё.