Work Text:
Олаф бродит по дому, сначала робко, потом всё смелее дотрагиваясь длинными нервными пальцами до его стен, оконных рам, полок книжных шкафов — а потом и самих книг, военных и просто лоцманских карт, в изобилии сваленных в кабинете хозяина дома, до тонких шаддийных чашек и тяжёлых кубков для вина, изогнутых ножек стенных светильников и простой, спокойной решётки камина. Он не знает, откуда взялась эта робость, почему каждое прикосновение — словно знакомство заново с этим домой, с этим миром, с самим собой. Почему каждое утро, когда он открывает глаза — всё ещё с тяжестью, сопутствующей тому, кто считает, что ему вовсе нечего делать в этой жизни — ему хочется поприветствовать этот дом, будто он живой или хотя бы чуть-чуть живой, будто он чувствует что-то, помнит, надеется, ждёт.
Сегодня Олаф особенно тщательно знакомится с библиотекой. Год назад ему казалось, что он изучил её вдоль и поперёк — и сам, и ушами и глазами Руперта, который с азартом дорвавшегося неофита запоём прочёл всё, до чего смог дотянуться, а потом пересказывал это своему адмиралу, останавливаясь, конечно же, на сути и содержании. Сейчас Олаф сводит знакомство с этими томами и порой даже свитками сам — обращая внимание вовсе не на то, о чём задумался бы ещё год назад. Сегодня его интересуют сами книги: как искусно листы сшиты в одну толщу страниц. Как ладно подогнан тяжёлый переплёт, любовно обтянутый свиной кожей и инкрустированный кое-где вкраплениями то драгоценного камня, то части обломанного лезвия, а то и подавно бутылочного стекла. Кованые петли переплётов — единственное, что говорит о солидности дома, в котором разместилась эта библиотека, все остальные вкрапления отдают лишь дань характеру его хозяина: только Бешеному вице-адмиралу могло прийти в голову обернуть том о морских сражениях чем-то, украшенным обломком дриксенской стали. Олаф проводит по обложке рукой и вздрагивает, порезавшись — оказывается, кусок шпаги всё ещё острый и может покарать неожиданного нарушителя его спокойствия. Олаф усмехается — ирония, максимально отражающая эту ситуацию: пораниться тем оружием, которое должно служить ему и быть направлено против хозяина дома… Здесь же, в библиотеке, можно наткнуться на ворох лоций, на стопки писем и даже черновики указов. Здесь тихо и размеренно отмеряют бег времени огромные напольные часы, и иногда Олафу по-детски хочется засунуться в их шкафчик, оседлать маятник и качаться на нём. Он обрывает эти дурацкие мысли, но ночью ему обязательно приснится, что озорство удалось, он сумел подобрать ключ, сумел сам стать нужного размера и качаться, качаться, качаться на маятнике, пока он не начнёт отмерять то время, которое нужно ему, Олафу — и о котором во сне он точно всё знает и понимает. Конечно, проснувшись наутро он не помнит ничего из этого знания.
Вчера Олаф так же подробно, как с библиотекой, знакомился с гостиной. Обвёл пальцем весь простой и суровый узор каминной решётки, больше подходящий сдержанному дому где-нибудь в заснеженных горах Дриксен, чем в доме Бешеного адмирала. Проследил взглядом узор обоев и обшивки кресла, впитывая их в себя, растворяясь в них, будто бы стремясь оставить в этой комнате, в этом доме частичку себя, остаться здесь, став духом и хранителем этого места, не только чувствуя его так же хорошо, как самого себя — но и оберегая, защищая, охраняя. Подолгу стоял перед высокими холодными окнами, глядя далёко вперёд — кое-где за окнами взблёскивало море, поблизости шелестел голыми ветвями ясень, и Олафу казалось, будто он сам срастворяется с этим пейзажем и этим городом, который стал в его судьбе той внезапной величиной, которую никто никогда не мог бы предположить. Олаф осторожно ступал по шкурам на полу — словно каждый шаг тоже был знакомством, правом и возможностью узнать друг друга, услышать, стать ближе и важнее. Он ловил себя на этой странной мысли — стать ближе и важнее, она появлялась в его голове только тут, в этом доме, который был полон чужой и незнакомой жизни, за минувший год ставшей знакомой и — Олаф старательно гнал от себя мысль, из последних сил старался отказаться от нее, уже заведомо зная, что проиграл эту схватку и эту войну — родной. Той единственной нужной и важной.
Завтра он отправится знакомиться с кухней. С улыбкой подбросит несколько поленьев в огромную печь, вокруг которой снуют слуги — спокойнее и тише в отсутствие хозяина, но всё равно не прекращая этой радостной и живой суеты, которая делает любой дом жилым и настоящим. Проведёт пальцами по шершавому морёному подоконнику — обычно именно на него складывают те караваи готового хлеба, которые готовы отдать семьям моряков, не вернувшихся с вахты: Олаф знает, что вице-адмирал тщательно следит за исполнением это наказа. Отведёт чуть в сторону колышущуюся на ветру белую занавеску с немудрёной вышивкой — удивительным образом, но в окно кухни в этом доме видно море. Иногда Олафу кажется, что он видит знакомый — слишком знакомый, знакомый настолько, чтобы стать личным проклятием — парус среди мягко бегущих к берегу волн, но потом он вспоминает, что в этот раз Бешеный уехал землёй. Тогда он закрывает глаза, вдыхает аромат свежего хлеба, смешанный с запахом моря, и ему чудится, что он слышит стук копыт. Олаф распахивает глаза и понимает, что он слишком надеется услышать это возвращение, дождаться его и увидеть, что оно действительно происходит, что хозяин дома возвращается туда, где оставил своё сердце.
Они ждут. Он — и дом. Вместе.