Work Text:
Дейдри Окделл не слишком хорошо помнила жизнь до проигранного восстания отца — кажется, тогда в замке больше смеялись и матушка тоже улыбалась; все одевались наряднее и больше комнат было открыто; еда была лучше, а гости приезжали чаще.
Но всё это порой казалось волшебным сном, а реальность — реальность началась с чёрно-белых солдат полковника Шроссэ, занявших их дом и принявшихся диктовать свои порядки. Нэн тогда постоянно прижимала к себе их с Эдит, а из замка всё время что-то вывозили — то мебель, то книги, то гобелены. Потом стало немного легче: пара особенно мерзких и громких захватчиков куда-то пропала, правда, кто-то этим возмущался и грозил кому-то, но потом пропал и он. Они вообще иногда пропадали, эти чужаки, а Нэн говорила, что места вокруг опасные и беспечности не прощают. Почти до самого отъезда Дика в Лаик продержался сам полковник Шроссэ, но однажды часть и его порванной одежды нашли на болотах, а вот полковника — не нашли. Приезжали ещё люди, несколько раз, всё шумели про тайных бунтовщиков, но матушка им всегда указывала на дверь, и Дейдри с самого детства знала, что её лучше не злить, и беспечности она не прощает тоже. Айри шёпотом жаловалась, что до смерти отца матушка такой суровой не была, но Дейдри научилась любить эту суровость: благодаря ей солдаты теперь в замке не жили, довольствуясь пристройками, и никто больше не смотрел на них с Эдит так криво, чтобы Нэн пришлось прижимать их к себе. Ради этого Дейдри даже примирялась с постоянными постами и молитвами, наводнившими их дни.
А удивлялась она неизменно одному: огромному ростовому зеркалу, стоявшему в покоях матушки. Вообще-то та не слишком любила кого-то к себе пускать, но Дейдри пробиралась иногда, с Эдит или без, даже если потом их отчитывали. Но в первые дни после приезда полковника Шроссэ так хорошо было свернуться вдвоём одним клубком на матушкиной кровати и ждать, пока всё снаружи куда-нибудь исчезнет. Айри говорила, что так нельзя, надо им самим бороться, чтобы всё изменилось; а Дик же чаще молчал и сжимал кулаки. Но Дейдри знала, что для сражений они с Эдит пока малы, а когда вырастут — ещё неизвестно, с чем придётся бороться. А в матушкиных покоях было холодно и спокойно.
Так вот, зеркало. Дейдри не помнила, стояло ли оно тут раньше. Но странно: матушка теперь так много говорила об аскезе, а сама держала огромное зеркало. Занавешенное, правда: Дейдри никогда не видела, чтобы покрывало на нём откидывалось, она даже думала, что зеркало треснуло, но нет, когда она влезла под покрывало, то такого не заметила. Когда ей исполнилось десять, она даже набралась храбрости и спросила матушку про эту диковинку. Матушка, конечно, поджала губы и сказала, что Дейдри ещё ничего не понимает, но Дейдри понимала достаточно, чтобы знать: так взрослые говорят, когда не хотят отвечать. Настаивать она не стала: про тяжёлый нрав матушки к тому моменту слагались легенды уже, наверное, по всему Надору. Даже старый дядя Эйвон, когда приезжал, при ней обычно словно в рот воды набирал. Наверное, потому и приезжал всё реже, ну и пусть, Дейдри его и раньше не очень-то любила. Он ведь раньше стоял рядом с отцом и говорил, что будет поддержкой ему и его семье во всём, а потом отец уехал и не вернулся. А дядя Эйвон остался, однако, когда пришли солдаты, только у себя остался, а не в Окделле, пропустив самые страшные дни. Дейдри скучала по гостям, но не по всем.
В целом, её детство сложно было назвать счастливым, но и совсем несчастным она его тоже не считала. Просто северный край — он такой, холодный. И беспечности не любит.
Матушка очень не хотела отпускать Дика в столицу, Дейдри это знала. Но почему-то сама и настояла, и тут уже оставалось только разводить руками и изумляться непоследовательности взрослых. Дика не было больше года, хотя домой им писал, и матушка всё время хмурилась и заставляла их чаще молиться вместе. Айри от этого с ума сходила и обещала, что ещё немного — и сбежит, но бесконечная неизвестность за границами их земли пугала не только Дейдри; а ещё Айри никогда бы их с Эдит не бросила. И матушку тоже, хоть та могла испугать побольше неизвестности, и Нэн не бросила бы, и Рута, и вообще их дом. Все они были камнями в стенах замка и даже Надора, а кто же будет вынимать камни из стены, если не хочет её разрушить?
Но потом Дик вернулся и привёз подарки. И всё сначала было хорошо, у них наконец-то были новые книжки и чудесные сладости, и Дейдри даже великодушно прощала брату, что ещё он привёз с собой дурацкого Наля, сына дяди Эйвона, такого же чужого для них, как и сам дядя Эйвон.
Но когда умер белый конь, подарок для Айри, все они — матушка, Айри, Дик, Наль — так серьёзно поссорились, что Дик тут же уехал, хотя матушка ему напрямую запрещала. А вскоре сорвалась и сбежала Айри, и на матушку тогда страшно было смотреть. Она поехала следом, и Нэн потом уверяла, что тоже доехала до самой столицы, но вернулась одна. Ни Дика, ни Айри не привезла. И снова у них были посты и молитвы, а вскоре — какие-то странные вести о том, что теперь-то восстание победило, и теперь-то они заживут по-другому.
Матушка почему-то смотрела странно и выдумывала тучу дел, лишь бы Дейдри и Эдит никуда не ездили из замка. Как будто они особенно хотели. Они привыкли уже жить по распорядку, который матушка придумала.
Хотя иногда всё же Дейдри вспоминала — матушка когда-то так себя не вела, она отпускала их с отцом поездить по паре ближайших деревень на праздники, даже фыркала и качала головой, когда они привозили запечённые яблоки…
Иногда Дейдри не отказалась бы снова увидеть ту матушку. Но она стояла на земле твёрдо и незыблемо, а потому понимала, что это невозможно.
Когда вернулась Айри, она привезла с собой целую свиту чужих, как будто бы мало было дяди Эйвона с тётей Аурелией, которые на этот раз приехали погостить и никак не могли уехать. Хотя тётю Аурелию Дейдри ещё была готова переносить, но одна бы она не осталась. А чужачка Луиза начала ругать их за спиной вместе со слугами, когда думала, что никто не слышит, и у Дейдри язык чесался рассказать ей, что последний раз так себя вёл полковник Шроссэ, перед тем как пропасть, но она не рассказала, потому что знала, что благовоспитанным герцогиням подслушивать не полагается. Она вообще лучше бы всё время с Айри проводила, но сестра стала какая-то совсем колкая, и с матушкой они уже не раз ссорились. Дейдри даже не знала, как им теперь жить вместе, когда матушка — суровая и холодная, а Айри — тоже суровая, но вспыльчивая.
А потом приехал Наль, и оказалось — что никак. Жить, то есть. Не зря Дейдри его всё-таки не любила. Может быть, это и не он был причиной, но именно после его приезда их замок, их дом, их Окделл стал рушиться им на головы, а метель стиснула их своими ледяными завываниями.
Когда начали падать камни, Дейдри и Эдит только и успели, что переглянуться и всё друг про друга понять: они уже достаточно выросли, чтобы узнавать смерть в лицо.
А потом из темноты вдруг выскочила матушка, тащившая за собой упиравшуюся Айри, и свободной рукой вцепилась в их с Эдит переплетённые пальцы.
— Вы все, — отрывисто бросила она, словно ей не хватало дыхания. — За мной, ко мне!
— Куда?! — выкрикнула Айрис, безуспешно пытаясь освободиться. — Надо пробиваться за ворота, сумасшедшая! Землетрясение здесь сейчас всё обрушит!
Но матушка ей не ответила и, как на аркане, потащила их глубже в замок, хоть лестница и шаталась под их ногами. Слуги от неё шарахались, а когда подвернулся Наль — матушка зарычала, вот прямо именно зарычала, и он сильно побледнел и тоже отшатнулся, больше к ним не подходя.
А потом они вдруг оказались в матушкиных покоях, и она отпустила их и так хлопнула дверью, что ту заклинило. По крайней мере Айри, пытавшаяся вырваться обратно, так её открыть и не смогла.
Дейдри же и не пыталась — она во все глаза смотрела, как матушка откидывает покрывало с зеркала, про которое она уже несколько лет и думать забыла, и поверхность зеркала… перестаёт отражать хоть что бы то ни было. А потом в темноте в его глубинах вспыхивают фиолетовые огоньки.
— Сюда, — приказала матушка так сурово, что даже Айри невольно сделала к ней шаг, а уж Дейдри с сестрой бросились сразу. — Здесь мы можем уйти.
Теперь зеркало отражало её — Дейдри видела, как матушка с её отражением словно прижимаются друг к другу ладонями. Что-то, впрочем, было не так, и Дейдри поняла это, когда тьма уже подхватила и закружила их, хотя она не помнила, чтобы шагала к зеркалу ещё ближе.
Так вот. Фиолетовые огоньки, замеченные ею раньше, жили в глазах матушкиного отражения. А на глазах самой матушки набухали первые слёзы.
Поэтому Дейдри совершенно не удивилась, когда очнулась и увидела, что над ней стоят две матушки.
— Я так и знала, — пробормотала она и улыбнулась. На неё не обратили внимания, потому что та матушка, у которой текли слёзы, становясь всё более сиреневыми, говорила второй:
— Смогла ли я справиться? За твой добровольное схождение к нам, эория, я вызвалась встать на защиту твоей семье. Но что-то случилось, и в мире том места для них больше не было. А было — в хитросплетениях нашего.
Вторая матушка, которая выглядела как-то младше и взволнованней, отвечала:
— Я просила защиты в мире живых! Ты же столько жертв себе принесла, столько раз утолила кровавый голод, что должна была это понять!
— Я узнавала живых всё лучше с каждым глотком человеческой крови и поняла это, — беспокойно возразила первая. — Если бы хоть одна другая дорога была открыта… Но других не было, и я смогла спасти только твою семью, а не тех, кого они любят. Пусть полностью людьми им теперь никогда не стать.
На Дейдри вдруг нахлынула грусть от понимания, что вряд ли она когда-нибудь увидит и Нэн, и Рута, и даже Наля с дядей Эйвоном и ту служанку, которая вместе с чужачкой Луизой ругала матушку. Но… было понятно почему. Их матушка, их первая из двух стоявших здесь матушек не только не выносила беспечности, но и могла быть просто жестока. Особенно когда защищала их все эти годы от мерзавцев вроде Шроссэ.
— Так справилась ли я? — тихо спросила именно она. — Я старалась не уступать тебе в характере. Хотя тяжело притворяться человеком в мире, который только людей и приемлет.
Дейдри по натуре была девочкой доброй. Ей было жалко первую матушку и того, как она теперь проливает слёзы, хотя настолько стремилась притащить их троих сюда, в безопасность, что на руках от её хватки даже остались следы когтей… а Айри сейчас просто молча хватала ртом воздух, изумлённо переводя взгляд с одной матушки на другую; а Эдит пыталась забиться в тёмный угол; а вторая матушка качала головой, поджав губы. Было бы… беспечно, наверное, так и оставить вопрос без ответа.
Поэтому Дейдри подошла к первой матушке, дёрнула её за рукав, и, когда к ней повернулось лицо, которое с каждой секундой всё больше теряло сходство с человеческим, твёрдо сказала:
— Да. Ты справилась.