Work Text:
Голос его не изменил себе: негромкий, чёткий, без тени сомнения, с привычным для унаров приказным и покровительственным оттенком одновременно.
Хоть ему и не подчинялись напрямую, ожидая слов Арамоны, но Герман знал едва ли не лучше всех: именно его сейчас слышат и слушают, именно ему будут повиноваться напуганные мальчишки.
На следующей фразе тон пришлось снизить, чтобы напомнить капитану о безопасности унаров — тот ведь наверняка и не подумал бы об этом — и затем отпустить всех по комнатам одним взглядом.
В голосе Арамоны Герман слышал дрожь, неуверенность и страх, но совершенно не тот, что преследовал унаров.
Если детей — а в глазах Германа они всё ещё дети — пугала неопределённость и опасность ситуации, то Арамону пугал сам Герман.
Даже не скорость реакции — тут бы только дурак не сориентировался бы, в самом деле — и не владение оружием.
Бескомпромиссность.
Хладнокровие.
Жестокость.
Герману претил столь скорый самосуд, он в Лаик был не за этим, но ему пришлось в который раз взять всё в свои руки.
И если бы Арамона не растерял хоть какие-то остатки знаний из своего бесславного военного прошлого, то должен был догадаться: это далеко не первый мертвец на совести Германа.
Но даже если Арамона и обратил на это внимание, то явно ненадолго. Иначе и не подумал бы идти против его слова, не стал бы провоцировать на открытый конфликт человека, способного без колебаний выстрелить в затылок.
Но Арамона это сделал — стоило им оказаться в замке, как Герман после сильного толчка ощутил холод и остроту стен Лаик собственными же плечами. Это было не больно, но скорее неприятно и неожиданно, особенно со стороны Арамоны.
Герману не потребовалось много времени, чтобы сориентироваться: выставить руку в защитном жесте, перехватить нацеленный на скулу кулак и замереть, глядя прямо в глаза Арамоне, в которых читалось одновременно так много эмоционального и так мало разумного.
— Ты не имеешь тут таких прав! — Арамона брызгал слюной, пытался напирать, вдавливать Германа в камни, — У тебя нет тут такой власти, ты не…
Причина, по которой Арамона заткнулся так резко, была Герману хорошо знакома — и она, увы, не поддавалась его контролю.
Зрение его на миг потеряло чёткость — и затем полумрак этого всеми забытого угла Лаик рассеялся, позволяя Герману видеть обескураженного Арамону напротив себя в мельчайших подробностях, включая текущую по его горлу к яремной впадине струйку пота.
Герман с лёгкостью сжал руку — пальцы Арамоны под ней хрустнули, — и не позволил тому отстраниться.
— Я делаю то, что должен, — и хотя Герман не был особым любителем наблюдать за чужой паникой, отчаяние и страх Арамоны были слишком вкусными, чтобы ими не насыщаться, — И если вы не хотите пострадать, вам лучше прислушиваться ко мне. Или хотя бы не мешать.
На какое-то время они оба замерли — Герман продолжал одной силой воли удерживать Арамону подле себя, а тот — бессильно таращиться в ответ.
— Кто ты такой?..
Вопрос был неожиданно разумным. Герман не ожидал его так скоро. Всё же трезвым Арамона иногда соображал.
— Кем бы вы меня ни считали, я — тот, кому вам лучше не переходить дорогу.
Герман медленно разжал ладонь, не без внутреннего удовлетворения замечая, как на руке Арамоны остались тёмные, будто угольные полосы там, где он касался кожи капитана пальцами. Следы обычно сходили за час, и Герман был уверен, что весь этот час Арамона будет люто паниковать.
Арамона отшатнулся, прижал помеченную руку к груди и тут же отдёрнул, взглядом шарясь в поисках пути к бегству.
Герман чувствовал, как в венах Арамоны плескался первозданный, чистый ужас — и это показалось Герману в нём крайне привлекательным.
С этим можно было… работать.
— Возвращайтесь к себе, капитан, — Герман позволил себе едва улыбнуться, лишь уголком губ, чтобы не поддаться соблазну продемонстрировать и без того напуганному Арамоне свой звериный оскал — тому явно хватило и сузившихся до вертикальных щёлочек зрачков Германа. — Выпейте вина. Не разбавляя. А завтра мы с вами разберёмся в произошедшем.
Под “произошедшим” Герман, конечно же, имел в виду ситуацию на поле.
Ведь разбираться в том, кто такой Герман, Арамоне не следовало вовсе.
А вот на то, чтобы подумать, как разобраться с Арамоной — и в Арамоне — у Германа была вся ночь.
Ему так давно не встречался такой концентрат чистых человеческих эмоций.