Work Text:
Английский посол сэр Эмиас Паулет не уставал жаловаться в письмах на родину и устно всем чадам и домочадцам на многочисленные недостатки своей резиденции под Парижем. Духота летом, холод зимой, слишком далеко от королевского дворца и такая теснота, что посольские секретари спят по трое в одной постели.
Единственным достоинством отчаянно нуждавшегося в ремонте особняка был сад, особенно великолепный весной и в начале лета. Именно в этом саду сейчас и прогуливался Фрэнсис со своим новым другом — юным гугенотом Максимильеном де Бетюном. Они обошли маленький пруд, заросший ирисами, и свернули на узкую деревянную галерею, увитую розами в полном цвету. Нагретые летним солнцем, они пахли так упоительно, что Фрэнсис и его спутник невольно остановились и прервали разговор, подняв головы к пышным ярко-розовым цветам.
— Вчера я ужинал у секретаря Вильруа — вдруг сказал Максимильен. — Жаль, что господин посол не позволил вам приехать. Вас вспоминали.
— Правда? — удивился Фрэнсис.
— О да! И, знаете, как назвал вас шевалье Н.? — не дожидаясь ответа, Максимильен торжественно произнес: — Английской розой.
С тех пор как они сдружились, французский Фрэнсиса заметно улучшился, но оттенки смыслов от него все же порой ускользали. Вот, например, как сейчас.
— Английской розой? Потому что я служу розе Тюдоров? — уточнил он.
Смуглое лицо Максимильена приобрело подозрительно лукавое выражение.
— Нет, не совсем так. Звучало это так: «нежная английская роза».
Брови Фрэнсиса снова удивленно приподнялись. Не так давно мэтр Хилиард закончил его портрет, и Фрэнсис пережил мучительное разочарование собственной внешностью. К примеру, его отец тоже не был красив, но весь его облик — выразительное лицо с крупными чертами, могучая фигура — дышали властностью и силой. Фрэнсис с братом оба пошли в мать — невысокую и хрупкую, но если Энтони обладал утонченной болезненной красотой, то Фрэнсис должен был признать, что его самого Господь наделил внешностью совершенно заурядной. Не отталкивающей, нет, просто абсолютно ничем не поражающей. Однако, выбирая между умом и красотой, он определенно предпочитал первое и знал, что этим достоинством наделен щедро, мэтр Хилиард даже написал на том портрете: «О, если бы я мог изобразить его ум» — так что, потерзавшись несколько дней, Фрэнсис утешился. И все же известие, что кто-то — тем более такой блестящий дворянин, как шевалье Н. — нашел его привлекательным и называет «розой» оказалось волнующим и приятным.
— Так что же шевалье имел в виду? — на всякий случай уточнил он.
Максимильен прыснул от смеха.
— О, друг мой. Ну что бы вы сами имели в виду, называя кого-то нежной розой?
— Мхм… — промычал Фрэнсис, чувствуя, что в самом деле розовеет.
Максимильен не стал дожидаться, пока он перебирал в уме французские слова, и проговорил.
— Шевалье вами очарован. И он считает вас стеснительным, трепетным и невинным.
Это, пожалуй, уже было не слишком лестным.
— Знаете что? Шевалье ошибается в двух третях этого утверждения.
— Вот как? — протянул Максимильен, — И в каких именно?
Френсис покосился на него. Не слишком ли приятель веселится за его счет? Но лицо Максимильена казалось вполне серьезным.
— Я стеснительный, это правда. И я не раз замечал, что стеснительным людям приписывают черты и намерения, которые им вовсе не свойственны.
— Например?
— Высокомерие. Ханжество. Робость и трусость.
Максимильен прижал руку к груди:
— Поверьте, мне и в голову не пришло бы назвать вас трусом.
— Я не ищу повода поразмахивать шпагой, как некоторые, — продолжил Фрэнсис, — но, если потребуется, сделаю все, что велит долг, и поверьте, без малейшего трепета.
Он вдруг разволновался, что его гораздо менее стеснительный приятель начнет расспрашивать относительно второй ошибки шевалье — то есть невинности — но тот только похлопал его по плечу.
— Я ничуть в этом не сомневаюсь.
***
Фрэнсис и не предполагал, как скоро подвергнутся проверке его слова о бестрепетном исполнении долга.
Следующим утром они с Томасом Фелиппесом занимались письмами. Почта текла сквозь посольство обильным потоком — он сливался из множества ручейков, бегущих со всех уголков Европы, закручивался водоворотами в руках секретарей, клерков, переписчиков и шифровальщиков, пополнялся из щедрых источников, и вновь разбегался в разные стороны. Среди управлявших этим потоком водяных божеств Томас Фелиппес был, вне всякого сомнения, одним из могущественнейших. Фрэнсис втайне гордился тем, что работает с ним вместе. Он даже не удержался и написал брату «теперь я занимаюсь посольской почтой с мистером Фелиппесом», хотя Энтони, конечно, не понимал, кто такой мистер Фелиппес, а Фрэнсис лишь упомянул, что он блестящий лингвист — свободно читает и пишет на латыни, греческом и еще шести или семи языках. Если бы Фрэнсис решил довериться бумаге, то написал бы, что белобрысый и невзрачный Томас Фелиппес — вот уж кого Господь не наделил красотой — один из лучших в Европе шифровальщиков. К тому же он владел удивительной способностью подделывать любой почерк совершенно неотличимо и умел виртуозно вскрывать и вновь запечатывать письма с помощью раскаленного кинжала и шелковой нити.
Итак, утром Фрэнсис и мистер Фелиппес сидели друг напротив друга за большим дубовым столом. Фрэнсис зашифровывал письмо шифром собственного изобретения — еще один предмет гордости, которым нельзя было в полной мере поделиться с братом, — а Фелиппес, наоборот, расшифровывал. Перо торопливо бежало по бумаге — в отличие от Фрэнсиса, ему не требовались черновики: в его памяти хранилось множество ключей и цифр, и Фрэнсису оставалось только утешать себя, что с тренировкой и к нему придет подобная беглость.
— Мистер Бэкон, — вдруг окликнул Фелиппес, и он тут же сбился с подсчета букв. — Парижский Бражник.
Лист с расшифровкой оказался у Фрэнсиса в руках, и его досада мигом испарилась, сменившись любопытством. Никто в посольстве, включая сэра Эмиаса, представления не имел, кто скрывался под именем Парижский Бражник, но эта таинственная персона умудрялась раздобывать в темных коридорах Лувра и Тюильри настоящие алмазы.
Фрэнсис быстро пробежал глазами строчки, написанные четким почерком Фелиппеса. Парижский Бражник не изменил себе и в этот раз — он пересказывал разговор, состоявшийся три дня назад во дворце герцога Гиза. В узком кругу приближенных тот хвастался, что обзавелся надежным союзником, который пользуется удивительным доверием англичан. Имя не называлось, но намеков и подсказок было более чем достаточно. По крайней мере, для Фрэнсиса. Он вскинул взгляд на Фелиппеса.
— Шевалье Н.? Это ведь о нем пишет Бражник?
— Значит, вы тоже так думаете?
— Кто же еще?
Совершенно некстати вспомнился вчерашний разговор с Максимильеном, и Фрэнсис ощутил, как румянец заливает щеки до самых ушей. Фелиппес понял его волнение по-своему.
— Есть о чем беспокоиться. Вы знаете, что шевалье предложил сэру Эмиасу отвезти в Брюссель несколько писем?
Об этом в Фрэнсис не знал, но зато догадывался о содержании писем.
— И он согласился?
— Просил подготовить письма к завтрашнему утру. Как раз собирался ими заняться, — Фелиппес похлопал ладонью по кожаной папке и добавил: — Без занесения в Книгу копий.
— Что будет, если герцог де Гиз получит эти письма? — спросил Фрэнсис. — Они ведь не смогут раскрыть наши шифры? Верно?
Фелиппес пожал плечами.
— Возможно. Но не стоит недооценивать противника.
— Даже если они не расшифруют письма, — продолжил Фрэнсис, — самые важные послания передаются через курьера, на словах.
Ему самому в прошлом году пришлось пересечь Канал дважды за десять дней, чтобы доставить в Лондон устное послание лордам Тайного совета.
Фелиппес снова пожал плечами.
— Вы правы, конечно. Покажем сообщение Бражника сэру Эмиасу, пусть он решает, что делать.
Фрэнсис тут же вскочил на ноги:
— Не будем ждать, пока он пошлет за утренней почтой. Я сейчас же ему все расскажу.
Не дожидаясь ответа Фелиппеса, он поспешил к дверям.
Сэр Эмиас был у себя в кабинете один. Он всегда посвящал утренние часы денежным делам посольства, которые были для него постоянным источником забот и волнений. Когда Фрэнсис вошел, он сидел над приходно-расходной книгой, склонив голову в плоской домашней шапочке: покатый лоб нахмурен, рыжие усы печально обвисли. Фрэнсис замялся на пороге.
— Ну что вы стоите, мистер Бэкон? — сэр Эмиас поднял взгляд. — Вы же, наверное, пришли по делу.
Фрэнсис кивнул:
— Парижский Бражник! — он помахал запиской. — Мы с мистером Фелиппесом подумали, что вы должны срочно узнать.
— Так прочтите, прошу.
Прочитанное вслух содержание письма менее тревожным не стало. Дослушав, сэр Эмиас подергал рыжий ус и произнес:
— Хорошо… То есть ничего хорошего, конечно.
— Мы с мистером Фелиппессом думаем, что это шевалье Н.
— Такое вполне возможно, — сэр Эмиас помолчал и повторил: — Вполне возможно.
Френсис подождал немного, но не дождавшись ни слова, спросил сам:
— Вы откажете шевалье от дома?
Сэр Эмиас свел вместе кончики пальцев и устремил на Фрэнсиса печальный взгляд:
— Если шевалье наш друг, мы не можем себе позволить разбрасываться друзьями в этой стране. А если он предатель, то тем более… Тем более… Врагов надо держать поближе. Хотя это очень-очень неприятно. — Он тяжело вздохнул.
— Но сэр Эмиас!.. — воскликнул Фрэнсис, осекся, не осмеливаясь назвать господина посла беспечным или неосмотрительным, и наконец робко спросил: — Но в Брюссель вы ведь его не отправите?
— Не будем торопиться, — ответил сэр Эмиас — так дело разрешится быстрее. Хотя я бы многое отдал, чтобы узнать точно, кем же является наш милый шевалье Н., — он снова подергал себя за ус. — Что ж. Спасибо, мистер Бэкон. Идите.
Фрэнсис выскочил в коридор дрожа от невысказанного возмущения. Что за нелепые парадоксы? Не будем торопиться, все быстрее разрешится. Как? Само собой? И почта должна быть отправлена уже завтра.
— Что сэр Эмиас? — спросил Фелиппес. — Дергал себя за усы?
Фрэнсис кивнул.
— Значит, очень озабочен. Сказал что-нибудь?
— Сказал, что он у нас во Франции не так много друзей, чтобы он мог позволить себе вычеркнуть шевалье H. из их числа.
Выражать неодобрение вслух Фрэнсис не хотел, но поджал губы.
— Не могу сказать, что сэр Эмиас совершенно неправ, — пожал плечами Фелиппес. — Надеюсь, Парижский бражник скоро узнает имя, — он потер нос, оставил на нем пятнышко чернил, и снова взялся за перо.
Френсиса уже не впервые удивило, что причудливые гармонии шифров интересуют Фелиппеса гораздо больше, чем скрытые за ними политические тайны. Его самого завораживало в равной мере и то, и другое.
— Но ведь шевалье отправится в Брюссель уже завтра! И если сэр Эмиас доверит ему секретную почту?.. — Фрэнсис замолчал, не докончив вопроса.
— Что же мы можем сделать? — спросил Фелиппесс, не отрывая взгляда от записей. — Полагаю, Его превосходительство знает, как ему поступить. Прошу, закончите с этими письмами, мы сегодня отправляем курьера в Кале.
Подсчет букв и строк поглотил Фрэнсиса, не оставив в его разуме даже тесного уголка, в котором могли бы уместиться мысли о шевалье Н. и беспечности господина посла. Так он проработал до самого обеда, а после началась новая суета — сборы на прием у герцога Алансонского. Сэр Эмиас брал с собой маленькую свиту и в ее числе свою супругу, старших детей и Фрэнсиса.
Фрэнсис переодевался в маленькой спальне, которую делил с мистером Фелиппесом. Когда слуга, помогавший ему облачиться в парадное платье, ушел, Фрэнсис взглянул в стоявшее на столе зеркало. В нем отразилось окруженное белоснежным воротником лицо — бледное и почему-то испуганное. Пару минут он придирчиво изучал отражение. Что ж, ладно, наверное, его можно назвать если не красивым, то миловидным — у него тонкие черты и свежий цвет лица. Хотя эта юношеская, даже детская нежность Фрэнсиса расстраивала. Он нахмурил брови и поджал губы, стараясь придать себе более мужественный вид, но эффект получился совсем не тот, какого он добивался: в своем черно-белом наряде он стал похож на юного святошу.
***
Прием в загородном дворце герцога Алансонского в приглашении был назван «суаре». Под этим словом французы могли подразумевать что угодно: от тихой встречи друзей за кувшином вина до торжества на тысячу человек. Сегодняшнее собрание представляло из себя нечто среднее — около сотни гостей, обильный ужин, а после фейерверки и прочие увеселения в саду. Может быть, сэр Эмиас не слишком одобрял настолько легкомысленный досуг, но пренебречь приглашением не мог. Герцог Алансонский симпатизировал протестантам больше других членов королевской семьи, и ни от кого английское посольство не получало такой поддержки, как от него и его людей — пресловутый шевалье Н. тоже был одним из его придворных. Но если для сэра Эмиаса прием был еще одной из множества обязанностей, то для его семейства — приятным поводом надеть новые кружева и посмотреть фейерверки. Только не для Фрэнсиса. Трясясь в карете напротив благоухающей пудрой и розовым маслом Джоанны Паулет, он мучительно размышлял о письмах в Брюссель — уже зашифрованных и запечатанных умелой рукой Фелиппесса — и о шевалье Н., который непременно должен был присутствовать на «суаре».
Именно шевалье Н. первым встретил сэра Эмиаса с его свитой в передней зале дворца. Разулыбался, всплеснул руками, словно не в силах выразить всю радость от встречи, и склонился в элегантном французском поклоне, выставив вперед длинную ногу в бордовом чулке. Двигался он с уверенной и небрежной грацией, которая, как Фрэнсис не раз слышал, ценится в дворянине и которая свойственна тем, кто хорошо владеет шпагой, — так, по крайней мере, уверял их учитель фехтования, надеясь пробудить в Фрэнсисе и его брате большее рвение к занятиям. Шевалье без сомнения шпагой владел прекрасно. Сэр Эмиас отвечал на приветствия и так простодушно улыбался, что Фрэнсис уверился — их с Фелиппессом предостережения пропали втуне. Завтра утром шевалье отправится в Брюссель, а бесценные сведения прямо в руки герцога де Гиза. И никакой надежды, что послание от Парижского Бражника успеет прийти до этого срока.
Мистер Фелиппесс остался в посольстве, так что поделиться опасениями было не с кем. Фрэнсис покосился на насмешливого Хью Паулета. На пожилого секретаря Оуэннса — этот всегда смотрел на Фрэнсиса как на младенца, которому по ошибке позволили снять платье и надеть штанишки. На добродушную миледи Паулет и бледную Джоан, девицу на год младше его самого. Совершенно не на кого положиться.
Фрэнсис очень не любил смотреть людям прямо в глаза, даже близким друзьям, не говоря уж таких персонах, как шевалье Н., но сделал над собой усилие. Склонился в положенном поклоне и, выпрямившись, взглянул на шевалье. Яркие глаза поймали его взгляд, яркий рот дрогнул в улыбке. Шевалье коснулся кончиками пальцев шляпы и неторопливо оглядел Фрэнсиса сверху вниз, а потом снизу вверх, задержавшись на коленях и губах. Фрэнсису как-то попалась в руки книга о диковинных тварях обеих Индий: там был описан гигантский змей, который завораживал кролика взглядом, так что тот замирал и покорно позволял себя проглотить. Примерно так Фрэнсис себя и ощутил — кроликом под взглядом хищного змея — и едва сумел не запутаться в ногах, когда поклониться еще раз.
За ужином он сидел далеко и от шевалье, и от сэра Эмиаса. Его соседками по столу оказались две придворные дамы. Обе щебетали с такой скоростью, что Фрэнсис понимал едва ли половину и при других обстоятельствах воспользовался бы случаем лишний раз потренировать свой французский, но сейчас отвечал рассеянно и невпопад, путая слова. Наверняка ни одна, ни другая не сочли его галантным или хотя бы забавным. Все мысли Фрэнсиса были о том, каким доверчивым было усталое честное лицо сэра Эмиаса, о взгляде, которым окинул шевалье самого Фрэнсиса, и о вчерашнем разговоре с Максимильеном и собственном самонадеянном заявлении, что, если понадобится, то он исполнит свой долг без трепета в сердце.
Вечер был теплым, и в столовой висел душный запах густых пряных соусов, густых пряных духов и разогретых вином и жарой тел, от которого ломило виски. Мыслить ясно не получалось. Зато он прекрасно видел, как покачивается белое перо на шляпе сэра Эмиаса, похоже, в полном согласии с теми любезностями, которые рассыпал сидящий рядом шевалье.
Наконец ужин закончился, и гости вышли в сад, чтобы смотреть фейерверки. Уже спустились густые сумерки. После духоты влажный воздух, хоть и напоенный приторным запахом жасмина, показался живительным эликсиром — освежил грудь и прояснил разум. Эта ясность и решимость, которую придали Фрэнсису пара кубков бордоского вина, позволили привести мысли в порядок.
Все оказалось очень просто. Времени ждать нового сообщения от Бражника нет. Правду о шевалье узнать необходимо, это дело государственной важности. Шевалье питает к Фрэнсису определенную слабость. Похоже, эта слабость единственный шанс добраться до истины, и использовать его долг Фрэнсиса, как преданного слуги ее величества. Долг, который надлежит выполнить без трепета в сердце или хотя бы не придавая своим страхам никакого значения.
Фрэнсис огляделся.
Сэра Эмиаса пригласили присоединиться к герцогу Алансонскому в крытом павильоне. Юной Джоанне Паулет стало дурно, и миледи Паулет была слишком занята, хотя обычно присматривала за Фрэнсисом с той же заботливостью курицы-наседки, какая доставалась ее собственным детям. Иногда ее ласковая опека была Фрэнсису даже приятна, но сейчас оказалась бы совсем не кстати.
Улизнув от своих, он стал пробираться среди гостей, выискивая взглядом темно-серый дублет шевалье, но в сумерках цвета утратили яркость, и половина гостей оказались в темно-сером. Шевалье нигде не было. «Ну конечно, — подумал Фрэнсис с неожиданным облегчением, — его тоже пригласили к герцогу. Никакой возможности переговорить с ним наедине».
В этот миг журчание голосов и нежное бренчание лютни прервали грохот и гром из глубины сада. Лиловое небо вспыхнуло огненными цветами — ярко-белыми, золотыми, клубнично-красными. Фрэнсис повернул голову, сделал еще несколько шагов, не глядя перед собой, и врезался плечом в чью-то обтянутую бархатом широкую грудь.
— О! Юный месье Бэкон, — раздался мягкий голос, — А я как раз надеялся вас встретить.
Фрэнсиса схватили за локоть, развернули, и он оказался лицом к лицу с тем, кого искал, — с шевалье Н.
В небо взмыли еще несколько ракет, одни рассыпались крупными красными звездами, другие выпустили клубы сияющей зеленой пыли, издав при этом пронзительный свист. Фрэнсис ойкнул от неожиданности.
— Наслаждаетесь вечером? — спросил шевалье. Он по-прежнему крепко держал Фрэнсиса за локоть.
— Да, месье. Очень, — пробормотал Фрэнсис.
Он знал, что столь важное для дипломата и государственного деятеля искусство светской беседы пока что дается ему из рук вон скверно, а сейчас, когда шевалье стоял так близко, да еще и нависал над ним, в голову не шло ничего блестящего. Нет, так никуда не годится. Он должен проявить находчивость, а не мямлить, как младенец.
Залп. Снопы алых искр. Вообще-то фейерверки Фрэнсис находил исключительно любопытными. Надо надеяться, что это подходящий предмет для беседы. К радости Фрэнсиса, шевалье перехватил его руку не такой хищной хваткой и поддержал тему фейерверков парой вполне уместных вопросов. Воодушевленный Фрэнсис углубился в известные ему захватывающие детали — производство пороха, способы, какими пиротехники изготовляли ракеты, пушки, соли, придающие цвет огню. Селитра — белоснежный, купорос — зеленый, свинец — алый…
— Да вы, я вижу, знаток, — проговорил шевалье и улыбнулся. Зубы блеснули в новой вспышке фейерверка. — Хотите взглянуть поближе?
Фрэнсис кивнул и позволил увлечь себя в глубь сада, туда, где за аккуратно подстриженными кустами скрывались ракетницы и другие заманчивые устройства. Вскоре выяснилось, что кусты образуют лабиринт, но шевалье уверенно вел Фрэнсиса за собой темными переходами, сжимая его ладонь сильными горячими пальцами. Наконец он остановился и развернул Френсиса лицом к изгороди.
— Смотрите.
Живые стены лабиринта укрывали их от остальных гостей. Шум голосов, смех, звон лютни звучали приглушенно, но сквозь просветы в листве можно было увидеть, как работают мастера-пиротехники. Они подняли на треноге большое колесо, к которому крепились несколько десятков римских свечей. Фитиль подожгли с трех сторон, и колесо засверкало, засияло, закрутилось; свечи издавали оглушительный свист и испускали фонтаны белых и золотых искр.
Шевалье обнял Фрэнсиса сзади за талию и, прижав к себе, прошептал:
— Волнующе, неправда ли?
Его губы защекотали ухо, и Фрэнсис едва смог вымолвить «Да, месье», понадеявшись, что французское oui не прозвучало, как сдавленный писк. В следующий миг сильные руки развернули его. Фейерверк исчез. Все, что Фрэнсис теперь мог видеть, — это всполохи сквозь полуприкрытые ресницы. Он не лгал, когда сказал Максимильену, что не невинен, точнее не совсем невинен, но так получилось, что поцелуи в его скудный опыт не входили. Тем более такие поцелуи. Он не знал, что делать с языком и с зубами, и куда девать руки, и в конце концов просто позволил себя целовать. К счастью, шевалье ничуть не смущали ни бездеятельность, ни очевидная неискушенность Фрэнсиса. Скорее даже наоборот. Его усы приятно пахли розовым маслом и воском, и никаких сомнений в том, что делать с руками и языком он не испытывал.
Может быть, если бы не важное дело, от которого зависела судьба Англии, Фрэнсис нашел бы опыт увлекательным, но сейчас его разум лихорадочно искал следующий шаг. Он сумел привлечь внимание шевалье и подобраться к нему близко. Что делать дальше? Фрэнсис сбился с мысли, потому что шевалье прошептал пару малопонятных слов — ни на уроках, ни в книгах, ни в разговорах с Максимильеном это выражение не встречалось — но общий смысл, впрочем, можно было угадать, потому что рука шевалье скользнула у Фрэнсиса между ног, а потом занялась завязками на бриджах.
Фрэнсис перехватил его ладонь.
— Что такое, мой цветочек?
— Нас могу заметить. У вас ведь комнаты во дворце? Мы можем пойти туда?
Шевалье усмехнулся.
— Какой разумный мальчик, — он склонился и поцеловал Фрэнсиса в лоб. — Ты прав, там будет гораздо удобнее.
***
Придворным герцога Алансонского не приходилось, как обитателям посольства, ютиться по двое-трое в одной спальне, но апартаменты шевалье оказались всего лишь маленькой комнатой — накрытый ковром сундук, стол с подставкой для письма, резная ширма и широкая кровать.
На эту кровать Фрэнсиса немедленно уложили. Его шляпа куда-то упала, дублет оказался расстегнут, воротник измят — и все это, как будто в одно мгновение. К тому же он обнаружил, что волнение перед опасным деянием и плотское удовольствие имеют в своей природе нечто общее — любопытное наблюдение, заслуживавшее внимания, — но сейчас различать их становилось все сложнее. Требовалось срочно что-то предпринять, пока с него не стащили всю одежду. И пока он сам не забыл, зачем здесь оказался. Он увернулся от очередного страстного поцелуя и сел. В ушах шумело, и сердце колотилось в горле. Ему даже не пришлось лгать:
— Я… У меня кружится голова, — еле вымолвил он.
Шевалье, смеясь, погладил его по щеке:
— Так и должно быть.
— Можно мне глоток вина? — Фрэнсис прижал руку к груди, стараясь выровнять дыхание, и еще раз окинул взглядом комнату. Расчет оказался верным. Он не заметил ни кувшина на столе, ни лакея или пажа у дверей, которых можно было бы послать на кухню. Должно быть, вся прислуга помогала на приеме или глазела на фейерверки.
— Да ты и правда еле дышишь, — шевалье снова поцеловал его. — Ммм… Как не хочется выпускать тебя из объятий. Ты ведь не сбежишь, мой нежный цветочек?
Фрэнсис покачал головой. Он определенно собирался провести здесь еще какое-то время.
— Смотри у меня, — усмехнулся шевалье и легонько ткнул его пальцем в кончик носа. — Принесу нам вина.
Едва он скрылся за дверью, Фрэнсис вскочил с постели. Его трясло мелкой дрожью. Он подбежал к столу, неловкими пальцами откинул крышку на подставке для письма. Закрытая чернильница, пара неочиненных перьев, палочка воска для печатей. Ни одного письма, ни записки, не было даже чистой бумаги… Фрэнсис огляделся. Резная ширма, за которой обнаружились ночной горшок и старая сорочка. Измятая постель. На сундуке рапира с позолоченной перевязью. Стоило бы обыскать сундук, но Фрэнсис живо представил, как вернувшийся шевалье обнаруживает его торчащую из сундука с одеждой задницу.
Он еще раз оглядел подставку для письма. Провел кончиками пальцев по наклонной крышке — она истерлась и запачкалась чернилами, но боковые стенки из розового дерева красиво переливались в свете свечи, а с двух сторон к ним были приделаны изящные бронзовые ручки в виде играющих рыбок. Удивительно.
Девять лет назад Фрэнсису с Энтони подарили игрушку-головоломку — шкатулку с дюжиной хитроумно спрятанных потайных ящичков. У них ушло несколько дней на то, чтобы отыскать все, но этот тайник они обнаружили одним из первых. Фрэнсис как наяву увидел: ловкие розовые пальцы Энтони подхватывают бронзовые ручки, тянут вверх — внутри шкатулки тихо щелкает, и выезжает ящичек, который прятался в толстом дне. Глаза Энтони вспыхивают торжеством.
Забавно — может быть, эту подставку для письма изготовил тот же мастер, что и подаренную им с братом шкатулку, у нее были такие же ручки в виде играющих рыбок. Фрэнсис взялся за них, потянул. Вот оно! С отчетливым щелчком из дна подставки выехал на полдюйма узкий ящичек. Внутри нашлось всего три письма. Первое оказалось любовным посланием от баронессы Д. — одной из сегодняшних соседок Фрэнсиса за ужином — и он его торопливо отложил; второе — долговой распиской, зато третье… От волнения Фрэнсис взмахнул рукой, задел подсвечник, пламя затрепетало и едва не погасло, капля воска упала на стол. Первым порывом было сунуть письмо в карман и бежать, но мгновение спустя он сообразил, что гораздо лучше, если шевалье останется в неведении об этом вторжении. Фрэнсис заскользил взглядом по строчкам.
«Рад приветствовать моего доброго друга и истинного сына Франции… Я ждал, что ваш труд в английских садах принесет плоды… этот рыжий гугенотский осел Паулет… Остановитесь промочить горло в таверне “Старое колесо” на Реймском тракте, там вас встретит мой человек — брат Жофрей... обладает всеми умениями…»
Подпись представляла из себя две затейливо переплетенные «Л». Луи Лотарингский, брат герцога Гиза — вот кому на самом деле служит шевалье. Шифрами «ЛЛ» не пользовался. Может быть, из беспечности, а может, из дерзости и самоуверенности.
Фрэнсис перечел письмо несколько раз, заучивая наизусть, и только успел спрятать его обратно и задвинуть потайной ящичек, как скрипнула дверь. С колотящимся сердцем он отошел от стола.
— Зачем ты встал, мой цветочек? — На ярких губах шевалье играла нежнейшая улыбка. В руках он держал кувшин и два серебряных кубка, которые пристроил на столе и немедленно наполнил. — Вот. Подкрепи силы, — произнес он, протягивая Фрэнсису вино. — Клянусь, они тебе понадобятся.
Фрэнсис сделал глоток, потом еще один. У него и вправду пересохло в горле, к тому же, ему требовалось хоть несколько мгновений чтобы решить, как быть дальше. Вся «операция» осуществлялась так поспешно, что у него совершенно не было времени продумать отступление. Как уголек жгла мысль - если остаться, то у шевалье не будет ни малейшего повода заподозрить подвох и проверить письма. Кажется, он совершенно уверен в наивности, невинности и полной безобидности Фрэнсиса. Нежная английская роза, так он его назвал? По правде сказать, объятия и поцелуи были не так уж неприятны, и при других обстоятельствах Фрэнсис, возможно, остался бы, чтобы несколько расширить свой опыт, но шевалье был предателем и другом Гизов. К тому же залпы фейерверков за окнами давно стихли, и отсутствие Фрэнсиса уже наверняка заметили. Нужно было уходить.
Он поставил кубок на стол и немедленно снова оказался в объятиях шевалье.
— А теперь пора уложить тебя обратно в постель.
Фрэнсис уперся ладонью ему в грудь.
— Ну что еще? — в голосе шевалье зазвучало раздражение.
Фрэнсис, отвернувшись, пробормотал.
— Я подумал… Это недопустимый… — от волнения французские слова путались и никак не желали собираться в складные предложения, — непоправимое… нарушение. То есть преступление. Вы понимаете. Моя религия…
Ладони шевалье жадно тискали его талию, и Фрэнсис отдавал себе отчет, что тот гораздо сильнее, выше и тяжелее, и на уроках фехтования Фрэнсис никогда не проявлял ни таланта, ни усердия. Он знал, что многие мужчины в таких ситуациях берут то, что хотят, силой. На его счастье, шевалье оказался не из таких. Он попытался взять лаской.
— Послушай-ка, цветочек, я тоже знаю Писание, — он склонился к самому уху Фрэнсиса и, коснувшись его губами, прошептал: — «Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи». Неужели в тебе нет ни капли любви и сострадания? Ты так распалил меня, а теперь хочешь бросить. Давай, иди сюда. Я обещаю, тебе будет хорошо.
Его объятия оказались не только жаркими, но и цепкими, и все же Фрэнсис вывернулся и отступил, одергивая дублет. Шевалье удержал его за руку.
— Оставь эту религиозную чушь! Во имя всего святого!
— Вот именно! — ответил Фрэнсис. — Я должен идти.
Он выдернул руку, подбежал к двери, мигом отодвинул засов и выскочил в коридор.
«Спасайся, как серна из руки и как птица из руки птицелова» — всплыла в памяти другая цитата из Притч. Какая серна?! Фрэнсис сам себе напоминал кролика, чудом выскочившего из силка. Он мчался со всех ног, на бегу пытаясь завязать воротник. Коридор был темен и совершенно пуст, неизвестно, уж к лучшему — никто не видел, в каком растрепанном состоянии он вырвался из рук шевалье, — или к худшему: кто спасет его от преследования, если рассерженный шевалье бросится в погоню?
Он выбежал в следующий коридор, такой же пустой, но впереди виднелась открытая галерея, освещенная редкими фонариками. Сквозь череду широких незастекленных окон, выходящих в сад, доносились голоса и музыка. Свернув в галерею, Фрэнсис пошел медленнее, точнее, заковылял, на ходу поправляя подвязку.
— Мистер Бэкон! — окликнул звонкий девичий голос. — Вот он, мама.
Он поднял взгляд. Навстречу по галерее торопливо шагала миледи Паулет, придерживая пышные юбки. Справа от нее, указывая на Фрэнсиса маленькой бледной ручкой, бежала Джоан, явно оправившаяся от недомогания, а слева шагал старший брат Джоан Хью, заносчивый юноша всего на два года старше Фрэнсиса.
— Вот и мистер Бэкон, целый и невредимый, — усмехнулся он. — Напрасно, вы так беспокоились, матушка.
— Господь милосердный! — всплеснула руками миледи Паулет. От взволнованного дыхания крупные топазы на ее груди покачивались, как уточки на волнах. Она подбежала к Фрэнсису, схватила за плечи, заглянула в лицо, поправила воротник, пригладила волосы. Он забеспокоился, не пропустил ли он какой-нибудь непорядок в остальном своем костюме, но миледи наконец выпустила его из заботливых рук и отступила на шаг. Волнение в декольте слегка поутихло, кажется, она пришла к выводу, что существенного урона ее подопечному нанесено не было.
— Где же вы были, Фрэнсис? Как вам только в голову пришло бродить без присмотра в этом… в этом…
— Вертепе, — подсказал Хью, подозрительно щурясь. Фрэнсис порадовался, что свет в галерее такой редкий.
— Вот именно, — кивнула миледи Паулетт. — В этом вертепе.
— Мне жаль, что я вас напугал, миледи, — произнес он, потупив взгляд, — но поверьте, это было необходимо.
— Послушайте-ка его! — возмутилась миледи, — Необходимо! Вместо того чтобы извиниться! Ну-ка, выкладывайте, откуда вы заявились, да еще такой растрепанный?
— Мне нужно срочно переговорить сэром Эмиасом.
— Уж переговорите, не сомневайтесь. Еще как переговорите. Где ваша шляпа?
Фрэнсис отвернулся и беспокойно переступил с ноги на ногу. Шляпа осталась лежать под кроватью шевалье и, будь на месте миледи Паулет матушка Фрэнсиса, все подробности непременно всплыли бы наружу. К счастью, миледи Паулет была куда более простодушной дамой.
— Что вы еще выдумали? — она покачала головой. — Всегда ведь были таким примерным юношей. Никогда не безобразничали. Вам придется объясниться перед сэром Эмиасом, но сейчас он играет в хазард с Его светлостью и секретарем Вильруа.
— А письма в Брюссель?
— При чем тут письма в Брюссель?.. — начала миледи Паулет, но ее перебил Хью:
— Мистер Бэкон должно быть не в курсе, матушка, Фелиппес еще не закончил их переписывать, — заявил он, явно довольный, что осведомлен о делах посольства лучше Фрэнсиса. Шпилька в цель не попала, напротив, Фрэнсис выдохнул с облегчением. Если бы сэр Эмиас взял письма с собой и передал бы шевалье, все оказалось бы напрасным. Или пришлось бы возвращаться, чтобы их украсть. От этой мысли у Фрэнсиса похолодело в животе.
— Хорошо, — он перевел дыхание, сдерживая дрожь. — Я переговорю с Его превосходительством, когда мы вернемся в посольство.
— Непременно, — отрезала миледи Паулетт. Она окинула Фрэнсиса внимательным взглядом, и недовольная мина на ее лице сменилась обычным заботливым выражением. — Что-то вы бледный. Вам дурно? Эта французская еда ужасна, совершенно не подходит для молодых людей. Вот и у Джоан случилось несварение. Добрых полчаса её…
— Матушка! — взмолилась Джоан.
— Приедем домой, — заявила миледи Паулет, — вы оба выпьете желудочных капель и ляжете в постель.
Джоан закатила глаза, а Хью снисходительно хихикнул. За полгода в тесном соседстве с детьми сэра Эмиаса Фрэнсис успел понять, каким ангелом был его старший брат Энтони — наперсник в любых затеях, милый друг, которому можно во всем довериться. Как же его сейчас не хватало. Фрэнсис вдруг почувствовал себя усталым до изнеможения и ужасно одиноким, и когда миледи Паулет повела свой выводок собираться домой, покорно пошел следом.
Впрочем, сидя рядом с Хью в пыльной карете, он вернул себе бодрость духа. Его превосходная память сохранила текст письма до последнего слова, и сэр Эмиас, который ехал верхом следом за каретой, совсем скоро все узнает. Фрэнсис глазел в окно, пряча от спутников улыбку, и припоминая как ему удалось одурачить шевалье. Кажется, тот позабыл, что у роз бывают шипы. Тем более у английских роз.
***
Избежать приема желудочных капель Фрэнсису не удалось, а разговора с сэром Эмиасом пришлось прождать с полчаса. Остальные обитатели посольства уже разошлись по своим спальням, когда помятый и сонный секретарь пригласил Фрэнсиса в кабинет.
Пока Фрэнсис сидел в приемной, он успел снова разволновался, и теперь, чтобы не смотреть сэру Эмиасу в лицо, стал разглядывать шкатулку для бумаг, которая стояла перед ним на столе. На крышке сплетались искусно вырезанные кусты роз, лепестки были подкрашены алым и белым.
— Эта ужасная французская еда, — вздохнул сэр Эмиас и отставил кубок с травяным отваром, который принимал от разлития желчи. — Ну, рассказывайте, что вы натворили? О чем вы должны со мной переговорить, и почему моя супруга так вами недовольна?
Фрэнсис набрал в грудь побольше воздуха и выпалил на одном дыхании:
— Мне очень жаль, что я расстроил миледи Паулет, но клянусь, мной двигали самые лучшие побуждения и соображения политической важности.
— Ясно, — сэр Эмиас устало поморщился. — А если ближе к делу?
— Вы не должны отправлять шевалье в Брюссель. Я точно знаю, что Парижский Бражник в своем последнем донесении имел в виду именно его.
— Мы же обсуждали это сегодня утром, мистер Бэкон.
— Я видел у шевалье письмо от герцога де Гиза, — быстро произнес Фрэнсис. — Я даже успел его прочесть.
Лицо посла переменилось. Он приглашающе поднял ладонь, и Фрэнсис процитировал по памяти несколько самых важных абзацев.
— Я уверен, что запомнил слово в слово, — торопливо добавил он. — Вы ведь мне верите? Я не мог забрать письмо. Это вызвало бы подозрения. Гораздо лучше, чтобы шевалье даже не догадывался о том, что я его читал, ведь так?
Сэр Эмиас прищурился:
— Верно. Но как вы вообще добрались до этих писем?
Фрэнсис снова уставился на шкатулку с розами и проговорил:
— Шевалье вышел из комнаты, и я подумал, что это хорошая возможность проверить слова Парижского Бражника.
— А как вы оказались в комнатах шевалье?
— Мы разговаривали о фейерверках. Я подумал, что это хорошая возможность…
Он осекся, ощущая, что предательский румянец заливает щеки. Хорошо, что в кабинете горит только одна свеча, иначе было бы заметно, что лицо у него ярко розовое — как те розы в саду. Почему бы сэру Эмиасу не оставить эти расспросы? Разве это важно, в конце концов, как Фрэнсис добрался до письма. К счастью, тот, задумчиво подергав себя за усы, тоже решил, что знает достаточно.
— Что ж… Месье де Бетюн… Кажется, вы дружны, верно?
— Да, сэр.
— Так вот, в Брюселле живет родня его матери, и ему пришло в голову их навестить. Очень кстати, верно?
Фрэнсис подумал, что ничуть не завидует Максимильену. Ему предстояло опасное путешествие, куда более опасное, чем та игра, которую сегодня затеял Фрэнсис с шевалье.
— Да хранит его Создатель, — произнес он. — А что вы скажете шевалье Н.?
— Я попросил мистера Фелиппеса подготовить несколько писем, их мы и передадим шевалье завтра — ах, Господь милосердный, уже сегодня, утром. Бросим Гизам и их другу Филиппу Испанскому пару гнилых яблок, пусть-ка попробуют переварить.
— Так вы все уже решили? — воскликнул Фрэнсис. — Еще днем!
Глаза сэра Эмиаса вспыхнули весельем.
— Кое-что. Но всегда хорошо знать, наверняка, — он подергал себя за ус, на этот раз с довольным видом. — Вы избавили меня от ночи тяжелых размышлений, дорогой мой мистер Бэкон, и, возможно, от роковой ошибки.
К щекам Фрэнсиса снова прилило тепло, на этот раз от удовольствия.
— Я ничуть не умаляю ваших заслуг, — добавил сэр Эмиас, — но ума не приложу, как написать об этом милорду Бэкону.
Френсис еще чувствовал воодушевление от похвалы, а усталость слегка кружила голову, иначе мысль, что о сегодняшнем приключении узнает отец или, того хуже, матушка, привела бы его в ужас, но сейчас он уверенно ответил:
— Напишите отцу, что я служу Англии и Ее величеству с усердием и, когда требует долг, без трепета в сердце. А детали можно опустить.
Сэр Эмиас покачал головой.
— Что ж, хорошо. Но обещайте, что впредь воздержитесь от таких рискованных, эм… предприятий.
— Да, сэр, конечно, — искренне ответил Фрэнсис.
Он уже успел осознать, что обязан успехом не только собственной решительности, но и невероятному везению — наверное, это называют удачей новичка: у шевалье могло не оказаться письма от кардинала Лотарингского, или наоборот, писем могли бы быть десятки и найти нужное Фрэнсис бы не успел, или письмо могло быть зашифрованным, или слуга шевалье не забыл бы принести в комнату кувшин вина, или шевалье отказался бы уйти, или вернулся бы и застал Фрэнсиса копающимся в его бумагах... Почти все могло пойти не так. Только новичок в шахматах делает ходы по наитию в надежде на удачу, умелый игрок просчитывает партию на много ходов вперед. А Фрэнсис прекрасно играл в шахматы, так что он ни за что больше так не поступит.
— Прекрасно, мистер Бэкон, — сэр Эмиас вздохнул, — а теперь идите спать.
***
В спальне было темно и немного душно. Рядом мистер Фелиппес тихо посапывал во сне. Фрэнсис лежал и пялился на свод балдахина. В темноте деревянные перекладины и складки ткани сплетались в странные узоры — шифрованные послания или карты невиданных стран. Он чувствовал, что не уснет: все пережитое кружило в памяти — уже совершенно ненужное, но еще слишком живое и волнующее, чтобы поблекнуть и успокоиться. Огненные цветы фейерверков, пение флейт в саду, бронзовые рыбки на ящике с письмами, жаркий шепот. Он потрогал указательным пальцем губы. Наверное, поцелуи не зачтутся ему за большой грех, он же делал это ради службы стране и Ее величеству. И все же ужасно жалко, что нельзя написать об этом приключении Энтони. Фрэнсис непременно расскажет ему при встрече. Да, так даже лучше, он хочет видеть лицо брата, когда тот обо всем услышит.
