Archive of Our Own ^beta

Пролог

Свободен.

Энтони выпрямился в седле и взглянул на застывшую перед ним тушу замка. Похожая на выброшенное из воды мертвое чудовище, она заслоняла восток, и все же небо над ощетинившимися башенками наливалось розовым рассветом. Пора было уезжать. Он развернул гнедого и, тронув коленями бока, пустил шагом к воротам. Тяжелые створки были открыты.

Свободен. Эта мысль никак не присваивалась, оставаясь отстраненной данностью, которая не имела к Энтони отношения. Как будто чудом обретенная свобода принадлежала кому-то другому, не ему.

В воротах он придержал поводья и обернулся. На него из клубящейся и плывущей над ступенями замка тени смотрели четверо. Темнокудрый юноша улыбался.  Два брата, совсем еще мальчишки, жались друг к другу. Молодой человек в университетской мантии махнул рукой.

— Я вернусь, — пообещал Энтони. — Вернусь и позабочусь о вас.

Суббота

От недостатка сна и быстрого галопа Энтони чувствовал себя немного захмелевшим и, спешившись, растянулся на траве, подставляя солнцу лицо.

О, верное горячее солнце южной Франции. Так и будет греть до самой осени. Напоит соком виноградную лозу, нальет золотом пшеницу. Энтони вспомнил бесчисленные жалобы управляющего на дожди и скверные урожаи в Хартфордшире. Сюда эти жалобы добирались слегка отогревшись, так же как и упреки матушки, и сдержанное недоумение родичей и знакомых. Что держит Энтони во Франции? Эти ужасные французы! Неужели ему по вкусу их нравы? Их еда? Язык?

Но люди посвященные понимают, что Энтони здесь не бездельничает. И пускай матушка сетует в каждом письме о нравах наваррского двора, это король Анри — надежда европейских реформатов и оплот истинной веры, а не она.

Энтони засмеялся собственной сыновьей непочтительности, и зеленому кружеву виноградников, и сияющему утру. Они с Томом редко поднимались так рано, но прогулка того стоила.

— Чудный вид! – воскликнул он.

— Догадываюсь, к чему эти восторги. — В голосе Тома, как далекий звук охотничьего рожка, послышался вызов. — Несмотря на твое обещание, мы никуда не едем.

Снова этот разговор!

— Но зачем нам уезжать? Мы при королевском дворе. И ты не представляешь, до чего это замечательный и веселый двор.

— Неужели?

— Ты понял бы, если бы тебе хоть раз довелось побывать, к примеру, в Вестминстере, когда все топчутся, ожидая утреннего выхода и… — Энтони поймал себя на том, что злословит о Ее величестве, и прикусил язык, завершив иначе: — Поверь, мы в лучшем месте во всей Франции. Чего еще желать?

— Это ты при дворе. Ты! Ах, милый месье Бэкон, сын почтенной леди Анны, племянник самого лорда Берли…

— Положим. Я здесь, и ты вместе со мной. И мы замечательно проводим время, разве нет?

—Ты обещал, что мы уедем в Бордо.

Энтони отвернулся. У цветущих кустов барбариса паслись лошади — рыжая и тонконогий красавец гнедой — между прочим, подарок короля Анри. Совсем не время было покидать наваррский двор. Он вздохнул и тут же услышал:

— Вот чего стоят твои обещания.

— Том, поверь, — проговорил Энтони, старательно скрывая раздражение, — ты мой самый дорогой друг. Я даже с родным братом никогда не был так близок, как с тобой…

Неожиданно Том подался к нему, завалил на спину и поцеловал глубоким влажным поцелуем. Не стоило им вести себя так откровенно: сюда и другие придворные могли выбраться на прогулку. Но благоразумие встрепенулось и угасло. С Томом Энтони был готов целоваться где угодно и сколько угодно.

Отстранился Том так же внезапно. Энтони, распаленный, потянулся к нему, но он выставил перед собой руку и усмехнулся заалевшим ртом:

— Вот зачем я нужен. Ты думаешь, никто не замечает? Знаешь, как они это тут называют? Английский грех. Да, королю ты полезен, так что в лицо тебе не смеются, но за спиной… — он скривился, — и я при тебе… Да на новую любовницу короля смотрят с большим уважением, чем на меня.

Он поднялся на ноги одним гибким и красивым движением. Энтони тоже встал. Лицо горело от обиды и злости.

— Хватит, — потребовал он.

Том дернул плечом.

— Почему? Это ведь правда.

— Нет, не… — начал Энтони, но осекся. Он не хотел ссориться и злиться.

Зато Том определенно хотел:

— И знаешь что, — продолжил он, — надеюсь, со своим братом ты действительно не был так близок, как со мной.

Рука Энтони сама взлетела, чтобы отвесить пощечину. Сдержался он в последний миг. Развернулся и, в несколько шагов оказавшись возле гнедого, запрыгнул в седло. Гнедой заплясал.

— Давай, беги! — воскликнул Том. — Ты как взбалмошная девица.

— Иди к черту! — рявкнул Энтони, резко дернул поводья и сразу поднял гнедого в галоп. Помчался, не разбирая дороги среди виноградников. Том даже не попытался его догнать.

Энтони подгонял гнедого, предоставив ему выбирать тропу, и вскоре над ними сомкнулась изумрудная тень леса. Удары копыт о влажную землю отдавались в груди. Мелькали темные стволы. Нависшие ветви. Несколько раз жесткие листья хлестнули по лицу.

Захваченный скачкой, Энтони потерял счет времени. Заметил только, когда с морды гнедого полетели хлопья пены. Злость подостыла. У него мелькнула мысль, что Том достаточно наказан и пора возвращаться. Они приедут в Ажен поврозь, а там и помирятся, как обычно. И гнедому надо дать отдохнуть.

Однако нервный галоп прервался прежде, чем Энтони успел придержать поводья. Передние ноги гнедого ушли вниз, он тонко взвизгнул, тело и круп вскинулись вверх, словно продолжая бешеную скачку. Энтони бросил стремена, попытался завалиться вбок, но его вынесло из седла, и он полетел через голову гнедого, успев только закрыть локтями лицо. Мелькнуло небо, стебли травы, желтые цветы.

Боли не было, просто что-то исполинское толкнуло его. Он услышал треск. Ужаснулся — неужели это мои кости? — и все исчезло.

Воскресенье

Проснувшись, Энтони несколько мгновений силился вспомнить подробности пирушки. Тщетно. Он успел укорить себя за то, что опять пытался угнаться за королем в выпивке — а ведь сколько зарекался! — прежде чем понял: причиной дурноты и гула в голове было не вино. Все вспомнилось разом: утренняя прогулка, ссора, злость, галоп, падение, страшный треск.

Он сел. От простого движения заныло все тело, голова закружилась, но откинув одеяло и охая от боли, он принялся осматривать и ощупывать себя. Ему, конечно, приходилось падать с лошади, но никогда он не расшибался так сильно: весь в синяках и ссадинах, болезненный желвак за ухом. Хуже всего была правая лодыжка. Распухла вдвое, над суставом налился багровый синяк, и когда Энтони пошевелил ступней, ногу пронзила такая боль, что он вскрикнул. Ему нужен был врач, и как можно скорее. Из-за сломанных костей люди теряли конечности, а то и вовсе умирали в мучениях.

Преодолевая дурноту, он огляделся. Где он оказался? И кто позаботился о нем? Кто-то же снял с него одежду и сапоги, промыл ссадины, переодел в чистую льняную сорочку, уложил в постель…

Комната была Энтони незнакома. Небольшая, но с высоким потолком, дубовые панели в человеческий рост, над ними грубо отесанный серый камень. Два узких окна, забранных мутноватыми стеклами в мелких латунных переплетах. Обстановка удивляла скудостью: ни резьбы, ни росписей, ни гобеленов, из мебели лишь два сундука и треугольный стул; полог кровати, на которой лежал Энтони, из простого сукна. Постель была совсем не такая мягкая, как он привык: тюфяк, набитый шерстью, такая же подушка, стеганое одеяло — ни атласа, ни мехов. Простыни, впрочем, скроены из гладкого льна и чистые, а углы одеяла украшала вышивка: остроконечная башня и витая литера «Л».

Энтони уже устал вертеть гудящей головой, когда увидел на сундуке колокольчик. Дотянулся до него, морщась и охая. Позвонил.

Тут же открылась дверь и появился слуга. Возникнув в тени дверного проема, он показался Энтони состоящим только из черного и белого: белые чулки, черная куртка и бриджи, белоснежный воротник. Черные глаза взглянули на Энтони с бледного лица, широкие черные брови поднялись и опустились, и слуга, поклонившись, исчез, так же внезапно, как появился. Дверь за ним закрылась.

— Эй! — возмутился Энтони. — Вернись немедленно!

Опасаясь сильнее повредить ногу и сердясь на собственную беспомощность, он снова зазвонил в колокольчик и с досады готов уже был швырнуть его в дверь, когда она опять отворилась. В комнату вошел другой человек, тоже в черном и белом, но Энтони сразу понял, что это не слуга, а хозяин.

В первый миг он напомнил Энтони короля Анри. Невысокий, ладно сложенный, с обветренным лицом и упругими движениями страстного охотника и бойца. На этом, впрочем, сходство заканчивалось. Вошедший был лет на тридцать старше короля, то есть около шестидесяти, с тонким и строгим лицом, казавшимся еще строже из-за высокого залысого лба, слишком хрупкого носа и тонкогубого рта, над которым красовались внушительные, черно-белые от седины усы.

Энтони почему-то ожидал звучного баса, но когда вошедший заговорил, у него оказался высокий тенор — впрочем, довольно приятный.

— Я Габриэль Лафон, хозяин этого замка. Милостью Господней я нашел вас вчера в своем лесу. Вы пролежали без сознания всю ночь и утро.

Получалось, что белый свет, струившийся в окна, был светом следующего дня. У Энтони снова зашумело в ушах. Он оперся рукой о постель и слабо произнес:

— В самом деле, Господь милосерден. Вы спасли мне жизнь, месье Лафон. Не могли бы добавить к этой бесценной услуге еще одну и послать за врачом? Доктор Кайар квартирует с его Величеством в Ажене.

До Ажена должно было быть часа два пути, вряд ли гнедой умчал дальше. Доктор Кайар не откажется приехать. Весной он лечил Энтони от лихорадки, и они замечательно сдружились.

Лафон нахмурился:

— Вы один из придворных Анри де Бурбона. Я так и думал.

— Точнее было бы сказать, что его Величество и принцесса Екатерина дарят меня дружбой и гостеприимством, — поправил Энтони. — Простите, я сразу не назвался. Мое имя Энтони Бэкон.

Строгое лицо озарилось удивлением. Энтони сперва приписал это тому, что в нем не всегда узнавали чужестранца — так освоил он местную речь и манеры, — но Лафон воскликнул:

— Сын леди Анны Бэкон? Неисповедимы пути Его.

К этому Энтони тоже привык: имя матери часто служило ему рекомендацией среди протестантских семей на континенте.

— Воистину неисповедимы. — Он согласно склонил голову. Движение вызвало новый приступ дурноты. — Так вы пошлете за доктором Кайаром?

Он поднял жалобный взгляд на Лафона и только сейчас заметил странную неподвижность его глаз. Их словно выточили из того же серого камня, что стены замка. Порой мимолетный проблеск чувства мелькал в них, как рыба в глубине, но потом они вновь застывали. Вопрос Энтони оставил их неподвижными.

— Вам не нужен доктор, — ответил Лафон. — Я осмотрел вас вчера. Всего лишь ушибы и ссадины.

— Но моя нога…

— Не о чем волноваться. Вывих, который я вправил, пока вы были без сознания.

Обескураженный отказом, Энтони принялся подыскивать такие слова, чтобы настойчивость не выглядела неучтивой, но в голове гудело, и сложить изящную фразу никак не получалось. Его неуверенные вздохи прервало появление уже знакомого черно-белого слуги.

— Самюэ, поставь поднос месье Энтони на колени, — велел Лафон.

Перед Энтони тут же оказались тарелка с ломтем простого серого хлеба и кружка бульона, над которым поднимался парок, крепко пахнущий гвоздикой и кардамоном.

Энтони замутило.

— Я совсем не хочу есть. Может быть, стакан вина — и довольно.

— Никаких возражений. — Лафон улыбнулся, отчего густые усы весело задрались. — Вам нужны силы. Вы же хотите, чтобы ваши ушибы скорее зажили? Ешьте!

Веселый тон смягчил приказ, к тому же Энтони почувствовал, что должен послушаться хотя бы из благодарности, и, превозмогая тошноту, сделал глоток и отломил кусочек хлеба.

— Прекрасно, — кивнул Лафон. — С Божьей помощью вы скоро поправитесь без всяких докторов. Господь уберег вас при падении и послал ко мне, так доверьтесь Его воле. Я присмотрю за вами.

Энтони отпил еще немного бульона и произнес полагающиеся слова благодарности и обещания не злоупотреблять гостеприимством, на которые Лафон ответил кратким заверением, что счастлив принимать его у себя сколько угодно.

— Самюэ будет вам прислуживать, — добавил он, указав на черно-белого слугу. — Он нем, как и все мои слуги, но сообразителен и достаточно силен, чтобы помочь, если нога будет причинять неудобства.

— Надеюсь, недолго, — вздохнул Энтони, и с любопытством спросил: — Вы сказали, все ваши слуги немы?

— Да. Калекам нелегко найти хорошее место, а я не люблю пустых разговоров.

Энтони собрался сказать о разумном сочетании милосердия и удобства, но промолчал, предположив, что это замечание тоже будет сочтено пустым разговором. Не попросил он и отправить в Ажен записку: сообщить друзьям, что с ним случилось и где он. Если Лафон отказался послать за доктором, то и эту просьбу сочтет неуместной. Действительно, к чему гонять слугу и лошадь ради такого пустяка?

Том, конечно, нервничает, да и король Анри заинтересуется, куда пропал его английский друг. Энтони на миг ощутил мстительное удовлетворение, представив, что Тому придется отвечать на вопросы, — поделом, пусть немного помучается, — но, вспомнив подробности ссоры, смутился. Кожей ощутил непроницаемый и проницательный взгляд Лафона. Бульон сразу показался слишком острым, хлеб сухим и пресным, и все же Энтони заставил себя доесть и, заслужив одобрительный кивок, почувствовал нелепую гордость.

— Теперь ложитесь, — велел Лафон. — Господь не любит праздности, но сегодня день седьмой. Мы должны отдыхать, а вам отдых нужен, чтобы исцелить не только душу, но и тело. Я принес Библию. Почитайте, если не уснете.

Самюэ забрал поднос, и Энтони, который вовсе не прочь был понежиться под одеялом, тем более с чьего-то одобрения, закинул ноги на кровать и тут же вскрикнул от боли.

— Лодыжка меня просто убивает, — пожаловался он. — Не найдется ли у вас маковой настойки?

Лафон покачал головой.

— Не нужно. Боль — это испытание, которое Господь в милости своей посылает тем, кого избрал для высшей цели. Благодарите за нее, а не заглушайте.

Должно быть, на лице Энтони отразились испуг или разочарование, потому что Лафон склонился над ним, ободряюще сжимая плечо.

— Доверьтесь мне и ни о чем не беспокойтесь. Всевышний не напрасно прислал вас сюда. Отдыхайте.

От него исходил запах трав и благовоний, сладковатый и терпкий, не похожий ни на одну из знакомых парфюмерных смесей. Энтони вспомнил, как падал вчера в лесную траву. Как мелькнули перед лицом желтые цветы пижмы.

— А мой гнедой... — спросил он. — Что с ним случилось?

— Он сломал ногу. Пришлось пристрелить его, чтобы положить конец мучениям, — ответил Лафон и вышел, предоставив Энтони заботам Самюэ.

Тот в самом деле выглядел силачом и, должно быть, смог бы поднять Энтони на руки, чего, к счастью, не понадобилось. Лодыжка болела страшно, но, опираясь на плечо Самюэ, он прошел несколько шагов по комнате и вернулся в постель.

Укрыв его одеялом, Самюэ выпрямился и прижал длинные ладони к бедрам, словно ожидая новых указаний. Только теперь его черно-белый безликий образ стал приобретать краски и черты. Самюэ был одних с Энтони лет или немногим младше, долговязый и гибкий. Его длинные руки, довольно приятное узкое лицо и, особенно, темные глаза и густые брови обладали удивительной выразительностью, должно быть призванной возместить немоту. Энтони понравился его взгляд — внимательный, но не заискивающий.

— Спасибо, Самюэ. Можешь идти. Я позвоню, если мне что-то понадобится. Ты ведь услышишь?

Тот быстро кивнул, подхватил поднос и вышел.

 

Энтони остался наедине с болью и собственной совестью. Его мучило чувство вины. За погубленную лошадь. За глупую скачку, которая и ему могла стоить жизни. За саму причину постыдного бегства. В злых словах Тома была толика правды: последнее время Энтони слишком потакал своей греховной природе.

Он откинулся на подушки и прижал пальцы к гудящим вискам. Впору поверить господину Лафону: Всевышний послал ему это падение, чтобы вернуть на путь истинный. Он вновь вспомнил мелькнувшие перед глазами желтые цветы. Удар. Треск…

Чувство вины и запоздалый испуг заставили Энтони встать на колени и благодарить Господа за то, что направляет и бережет его. Что послал к нему на помощь месье Лафона — благородного человека и истинного христианина. Энтони нечасто молился в последнее время, особенно наедине с собой, а не в церкви. Молитва принесла утешение. На душе стало легче, даже телесную боль Энтони теперь приветствовал, как маяк, указывающий путь к спасению. К нему вернулась с детства заученная уверенность, что Господь выбрал и бережет его для собственного замысла, что испытания лишь доказательство избранности, и Энтони удивился, как давно не обращался к этим утешительным мыслям.

Остаток дня он листал принесенную Лафоном Библию. Сосредоточенное чтение вызывало головную боль, и он открывал то один хорошо знакомый стих, то другой, позволяя себе порой соскользнуть в дрему. За окном уже разгорался замечательно рыжий закат, когда появился Самюэ с еще одной чашкой бульона. Прикончив скромный ужин, Энтони произнес простую детскую молитву и мгновенно уснул.

***

…Все утро он бился, смешивая краски. Весенний свет отражался от затянутых голубым шелком шпалер, и все никак не удавалось найти верные цвета. Такие, чтобы лицо на портрете засияло той чистотой и свежестью, теми оттенками розового и белого, которые он видел перед собой.

Теплые руки стиснули поперек груди, подбородок лег на плечо. Друзья так не обнимают… Ему захотелось бросить кисть и повернуться, увидеть чудесное лицо и сияющие глаза, которые на холсте получились и вполовину не так хороши…

— Не смотри, еще рано.

— А я нетерпеливый, ты же знаешь.

Влажное дыхание защекотало шею. Он засмеялся и обернулся.

И рухнул в сизую тьму.

Ледяное и тяжкое заливало грудь, поднималось к горлу. Стискивало. Давило. Не вода. Не холодная земля. Отсутствие. Отверженность. Сама смерть…

***

Задыхаясь от ужаса, Энтони зашарил по постели, по придвинутому к изголовью сундуку. Наконец рука наткнулась на холодное тельце колокольчика.

Тьма проглотила слабенький звон, словно щука мелкую рыбешку, но не прошло и двух ударов сердца, как появился Самюэ с лампой. Подошел, склонился над постелью, тревожно блестя глазами. От лампы исходило сияние, от Самюэ сонное тепло, и они Энтони немного успокоили.

— Приснился кошмар, — смущенно пробормотал он.

Самюэ сочувственно сдвинул брови и тут же прижал ладонь ко рту, скрывая зевок. Стоило бы взять у него лампу и отпустить, но при мысли о том, чтобы остаться одному, Энтони вновь пробрала дрожь.

— Поставь лампу и сядь, — велел он. — Вот там.

Самюэ сел в ногах постели и вопросительно поднял брови. Энтони некоторое время рассматривал его длинное сонное лицо, но, придя в себя достаточно, чтобы ощутить неловкость от затянувшейся паузы, взял с сундука Библию:

— Жаль, что ты не можешь почитать мне вслух.

Самюэ прижал руки к груди, словно раскаиваясь в неспособности выполнить его желание.

— Прости, я не должен был так говорить. Ты ведь не виноват. Ты всегда был немым?

Самюэ отрицательно мотнул головой. Энтони ожидал такого ответа: немые от рождения обычно глухи или же слабы умом, а Самюэ слышал и дурачком определенно не был. Подняв ладони, Самюэ растопырил пальцы.

— Тебе было десять лет, когда ты перестал говорить? Тебя что-то напугало…

Энтони осекся. Неужели он при падении так ушиб голову, что поглупел? Всем известно, какие беды потрясли эту несчастную страну, когда Самюэ было около десяти: ненависть, раздутая католиками Гизами, выплеснулась на улицы и разлилась реками крови истинно верующих. Сердце Энтони сжалось. Он хотел снова попросить прощения, но удержался. Если без конца извиняться перед слугой, это ни одному из них не пойдет на пользу.

— А читать сам себе ты умеешь? — спросил он.

Самюэ снова отрицательно качнул головой.

— Давай тогда я почитаю, — предложил Энтони, раскрывая Библию.

Он выбрал послание Павла, и чтение успокоило его окончательно. Одеяло больше не давило ледяной тяжестью, а, как и положено, согревало; влажная тьма мирно плескалась за окном. Самюэ слушал, сложив руки на коленях, и сонно улыбался. Не прошло и четверти часа, как у обоих стали слипаться глаза. Энтони велел Самюэ принести свою постель и лечь на сундуке, стоявшем в ногах кровати, и, слушая, как тот укладывается, задремал и сам.

Понедельник

Полог кровати остался раздвинут, и проснулся Энтони от солнца, пробравшегося в комнату сквозь узкие арки окон. Он открыл глаза, снова зажмурился, осторожно потянулся и обнаружил, что, несмотря на ночное пробуждение, чувствует себя лучше. Голова больше не кружилась, ушибы саднили меньше.

Ни Самюэ, ни его одеяла в комнате не было. Появился он, только когда Энтони окончил молитву — как раз вовремя, чтобы подхватить под локоть и помочь встать. На принесенном Самюэ подносе оказался все тот же серый хлеб, маленький кусок сыра и кружка вина, вполовину разбавленного водой. Еще записка: «Позавтракайте и спускайтесь в сад. Самюэ вас проводит. Свежий воздух и движение пойдут вам на пользу. Г.Л.»

Энтони, хмурясь, осмотрел правую лодыжку. Вот она по-прежнему болела ужасно, он едва мог пройти пару шагов. Разве упражнения полезны при таких увечьях? Но непререкаемый тон записки не допускал возражений. Да и с кем Энтони мог поспорить? С немым слугой?

Пока он завтракал и предавался сомнениям, Самюэ налил воды в таз для умывания и разложил на сундуке чистое белье и одежду: дублет и бриджи из поблекшего черного сукна.

— А где мои вещи? — спросил Энтони, заранее пожалев о своей новой охотничьей куртке из темно-зеленого бархата, баснословно прекрасного на вид и на ощупь и столь же дорогого. Должно быть, безнадежно испорчена.

Самюэ виновато пожал плечами и протянул Энтони полотенце.

Одежда пришлась впору, но оказалась немыслимо старомодной. Высокий воротник-стойка, узкие рукава, бриджи с маленьким гульфиком, собранные пышными складками на пару ладоней выше колен, — так шили, когда Энтони был еще ребенком. Поправляя воротник и узкие манжеты, он на мгновение вновь ощутил себя десятилетним мальчиком — болезненным, робким, не слишком проказливым, но всегда готовым выслушать строгую отповедь. Религиозные наставления — а матушка следила, чтобы реформатское учение Энтони с братом знали так же глубоко, как античных авторов, — вселяли в него бесконечные сомнения и страхи. Если вера — залог вечного спасения, а признак истинной веры — хорошее поведение, то достаточно ли хорош он в своих поступках и помыслах? Ведь он, бывает, оступается и ошибается. Не свидетельство ли это того, что Господь лишил его своей благодати, что ему предопределены вечные муки в Аду? Страх адского пламени преследовал маленького Энтони в просторных нарядных комнатах Йоркского дворца и в солнечных садах летней усадьбы Горхэмбери...

Он заметил, что Самюэ смотрит на него со странным выражением, которому сложно было подобрать название.

— Для кого шили эту одежду? — спросил Энтони. — Мне кажется, нашему хозяину она не пришлась бы впору.

Самюэ, конечно, ничего не ответил. Поклонился, пряча взгляд, протянул Энтони руку.

Они вышли из комнаты — Энтони опираясь на плечо Самюэ, а Самюэ поддерживая его под локоть и за талию, — и оказались на небольшой каменной площадке. Энтони подавил жалобный стон. Вниз вела лестница — десятки ступеней, и потом ведь придется подниматься обратно. Первым его порывом было немедленно вернуться в постель, но он устыдился собственной слабости и себялюбия. Двинулся вперед. Несмотря на помощь Самюэ, на каждую ступеньку Энтони шагал, как мученик на костер: ногу пронзало болью от пальцев до бедра. Двенадцать ступеней. Еще дюжина. Почему только Лафон выбрал для него комнату так высоко?

Наконец лестница кончилась. Они пересекли темный каменный холл. Вышли в галерею, всю в полосах солнечного света. Самюэ подвел Энтони к двери — обе створки были распахнуты, — и перед ним открылся квадрат сада, очерченный невысокой стеной, по которой полз плющ — листья на солнце блестели багрянцем.

Взгляд Энтони тут же приковал к себе пересохший фонтан в центре сада, точнее стоявшая рядом скамья. Только остатки гордости не давали ему просить Самюэ донести его на руках — или то, что от боли он и сам онемел. К счастью, они поняли друг друга без слов, и вскоре Энтони со вздохом облегчения откинулся на каменную спинку скамьи, вытянул ногу и отер платком мокрый лоб.

Вокруг цвел и жужжал пчелами маленький сад, составленный, словно детская головоломка, из квадратных и треугольных секторов, на которых росли душистые травы и цветы в таком удивительном разнообразии, что не все Энтони смог назвать по-английски, по-французски или на латыни. Он узнал розмарин и недавно зацветшую лаванду, дамасскую розу и шиповник, календулу и — неожиданный гость в саду — желтую луговую пижму, гвоздики и маки, но кустарник с мелкими бархатными шариками багровых цветов или стройное деревце с изумрудными листьями ему никогда прежде не встречались.

Серокаменные бока замка надвигались на этот безмятежный и несколько неухоженный сад, и, хотя солнце поднялось уже высоко и тяжелая тень не падала на многоцветные и многотравные клумбы, замок выглядел хмуро. Из-за множества темных окон, размещенных вразнобой, он казался диковинным стоглазым зверем в облезлой серой шкуре. Слева, как рог, прилепилась полукруглая башня с остроконечной крышей. Именно там находилась спальня Энтони. Он снова задался вопросом, почему Лафон решил разместить его на такой неудобной высоте, но в мысли вторглось отчетливое ощущение чужого присутствия, пытливого, требовательного взгляда.

Он повернул голову и тут же, словно точно знал, откуда на него смотрят, заметил наблюдавшего в одном из окон правого крыла. Стекла в мелком переплете размывали и дробили образ, и все же Энтони разглядел высокий силуэт, свободный разворот плеч, абрис лица, подчеркнутый овалом белоснежного воротника, темные провалы глаз. Это был молодой человек, и определенно не из слуг. Все говорило об этом: поза, уверенный взгляд, которым он смотрел прямо на Энтони. Несколько мгновений, а может минут, они изучали друг друга. По темным губам незнакомца скользнула улыбка — быстрая, как мазок кисти, — и Энтони охватило волнующее и тревожное ощущение невероятной значимости их встречи, словно дрогнули нити судьбы.

— Кто это? — воскликнул он, обращая вопрос — конечно, совершенно тщетно — к Самюэ, но обнаружил, что того уже нет рядом, а к нему по светлой песчаной дорожке приближается Лафон.

— В замке живет еще кто-то? — спросил его Энтони. Собственное волнение показалось ему неуместным, и он постарался придать голосу спокойный небрежный тон. — Или гостит?

Вчера у него создалось впечатление, что Лафон вдовец и одинок, но откуда было знать точнее?

— Здесь только мы с вами и слуги.

— Но кто же?.. — начал Энтони, указывая наверх, и обнаружил, что там никого нет. Незнакомец ушел. Исчез. — Я видел в том окне молодого дворянина.

Лафон сел подле него на скамью.

— Должно быть, отражения солнца и облаков в оконном стекле сыграли шутку с вашим воображением. У вас живое воображение, Энтони? — спросил Лафон и тут же ответил сам себе: — Конечно, да.

Уже знакомый запах коснулся ноздрей. В этот раз Энтони услышал его яснее: с терпкими травами сплеталась тяжелая густая сладость. Слишком изысканный аромат, слишком изобильный, заставляющий думать о чрезмерном наслаждении земными радостями. «Как-то это не похоже на моего строгого хозяина», — мельком подумал Энтони. Он все никак не мог оторвать взгляд от окна.

— Все же я видел кого-то…

— Эта часть замка давно пустует. Раньше там жил мой сын.

— Может, он вернулся?

— Он погиб двенадцать лет назад.

— О! Простите.

— Вам не за что извиняться. Он умер в истинной вере, и Господь даровал его спасением.

Вопреки словам и тону, каменные глаза Лафона ожили — блеснули печалью или нежностью. Всего на миг, но задавать вопросы показалось жестоким. Был ли сын Лафона в Париже вместе с королем Анри на кровавой свадьбе? Сколько ему было лет? Как его звали? Не для него ли сшили ту одежду, которая сейчас на Энтони?

— Вижу, силы к вам возвращаются, — заметил Лафон.

— Мне лучше. Надеюсь, день-два, и я больше не буду обременять вас. — Энтони решился и добавил: — Только нога меня по-прежнему беспокоит. Я не представляю, как поднимусь обратно в спальню.

— У вас есть Самюэ.

— Наш семейный врач и доктор Кайар тоже, — осторожно начал Энтони, — предостерегали меня от того, чтобы долго терпеть боль. Это способствует скоплению желчи и вызывает лихорадки.

Глаза Лафона вновь застыли.

— Все происходит по воле Его. Вы проведете здесь столько, сколько Ему угодно, а я счастлив быть орудием в Его руках.

Тяжелая ладонь легла на колено Энтони и цепко сжала. Когда ему было десять, так делал учитель, если он плохо отвечал урок. Энтони всегда старался быть хорошим учеником.

— Вы правы, — проговорил он. — Вчера я благодарил Господа за то, что Он послал меня сюда и дал мне время поразмыслить о том, как я живу. Может, это и правда промысел Его.

— Хорошо. — Пальцы Лафона разжались. — Я приду сегодня вечером помолиться вместе с вами.

На этом он поднялся и пошел к дверям в галерею. Энтони вспомнил вчерашнее признание в нелюбви к пустым разговорам.

 

Путь вверх по лестнице оказался мучительнее, чем Энтони ожидал, и, добравшись наконец до спальни, он решил, что простительно будет провести остаток дня в постели.

Попросив бумагу и чернила, он написал короткую записку для Тома — просто дал знать, что с ним и где он. Остальное им еще предстояло обсудить. Энтони не собирался, да и не хотел бросать его на произвол судьбы, но теперь все между ними будет иначе, и это Энтони, как старший по положению и по возрасту, должен дать их дружбе новое начало — благочестивое и целомудренное. Потом он принялся за письмо к брату. Слова не шли, он никак не мог найти верный тон, чтобы описать свое приключение: падение, замок, Габриэль Лафон… Видение в окне. Оно все еще тревожило: абрис лица, темный мазок губ. Особенно взгляд, который Энтони ощутил так отчетливо, словно незнакомец коснулся его щеки прохладной ладонью. Не написав и дюжины строк, он взял Библию.

— Самюэ, хочешь, продолжим?

Тот охотно кивнул. Энтони раскрыл книгу и вскоре заметил, что устремленные на него черные глаза Самюэ восторженно распахнулись, а уголки губ приподнялись в мечтательной полуулыбке.

— Что такое? — спросил Энтони.

Улыбка Самюэ стала шире, и он потрогал пальцами свое горло, оливково-смуглое над чистым льняным воротником.

— Тебе нравится, как я читаю?

Тот снова показал на горло.

— Нравится мой голос?

Самюэ энергично закивал.

— Вообще-то, ты должен прислушиваться к Слову Божию, а не к звукам моего голоса, — строго сказал Энтони, но невольно фыркнул от смеха, когда лицо Самюэ вытянулось от стараний принять серьезный вид.

С закатом побагровели плывущие за окном облака. Начало темнеть. Самюэ принес свечу и ужин, более обильный, чем вчера, но скромный: горячий пирог с оливками, ломоть мяса и кубок с разведенным вином.

Энтони успел поесть и даже переодеться ко сну, когда пришел Лафон. В его руках была ониксовая шкатулка, украшенная серебряным орнаментом, — самая нарядная и красивая вещь, какую Энтони до сих пор видел в замке. Когда Лафон снял притертую крышку с серебряной «Л», поднялся уже знакомый аромат.

— Мазь утолит боль. Вы слишком нежны, чтобы ее выносить.

Энтони хотел возмутиться — разве пристало говорить такое мужчине? — но догадывался, что ему ответят. Господь ждет от своих избранников прямоты, и Лафон сказал правду: бесконечные болезни, которыми Энтони страдал с самого детства, ничуть не научили его стойкости, хотя и должны были бы. Напротив, он терпеть не мог боли, и сейчас он предпочел бы не мазь, а маковое молоко: оно всегда дарило покой и отстраненность от всех скорбей — и телесных, и душевных.

Лафон опустился на колени, взял его босую ступню и поставил себе на бедро.

— Я мог бы сделать это сам… — слабо возразил Энтони, — или Самюэ.

— Перестаньте. — Лафон зачерпнул мазь и стал втирать ее в ногу. Блестящие от мази пальцы скользили по лодыжке — бережно в тех местах, где багровел синяк, а выше по голени — сдавливая и разминая закаменевшие мышцы. Кожу слегка покалывало. Боль не прошла, но притихла, свернулась вокруг лодыжки, как уснувшая змея, и Энтони, забывшись, прикрыл глаза и вздыхал от удовольствия — вполне целомудренного, — которое дарили уверенные прикосновения.

— Что это за мазь? Такой необычный запах, очень приятный.

— Я сам ее делаю.

Энтони подумал, что Лафон, должно быть, страдает от какого-то недуга, который переносит стойко, не ропща и не беспокоя лишний раз докторов. Вот чем объяснялся сложный аромат, который всегда его окружал, а вовсе не тайной приверженностью к роскоши и земным удовольствиям. Энтони захлестнуло восхищением и благодарностью к этому человеку, который спас его, заботился о нем, позволил нарушить свое уединение, утешал и наставлял. Чувство было таким сильным, что пришлось зажмуриться, чтобы сдержать закипевшие слезы. Дав им отхлынуть, Энтони склонился и накрыл руки Лафона своими.

— Давайте помолимся вместе.

 

Когда Энтони остался один и утер слезы — во время молитвы они все-таки пролились, — он понял, что забыл отдать Лафону записку для Тома. Она так и лежала на сундуке возле кровати.

Вторник

Новый день отличался от вчерашнего, как один близнец от другого: мелкими чертами, заметными лишь внимательному взгляду.

Путь до сада дался Энтони немного легче. Он даже смог обойти вокруг фонтана, что счел обнадеживающим знаком. Лафон спустился в сад – как и вчера, ненадолго, и был так же немногословен. Сдержанно похвалил Энтони за стойкость, с которой тот переносит болезнь, а просьбу послать гонца в Ажен, чтобы избавить друзей Энтони от беспокойства о его судьбе, выслушал и вовсе молча — лишь склонил голову и опустил письмо в карман.

Оставшись один, Энтони просидел в саду больше часа, снова и снова ловя себя на том, что поднимает взгляд на то окно, где видел вчера незнакомца. Там было пусто и темно, но ощущение чужого присутствия, пристального внимания, испытующего взора не оставляло Энтони, пока ему не начало казаться, что это сам замок смотрит на него глазами-окнами, изучает, словно примеривается, как с ним обойтись, подходит ли Энтони для какой-то неведомой, но значительной цели. Ощущение это было таким тревожащим, что он позвал Самюэ и вернулся в спальню.

После подъема по лестнице нога снова мучила его, и, чтобы отвлечься, он, как и вчера, открыл Библию и стал читать. Самюэ уже привычно сел на сундук, сложил руки на коленях и не сводил с Энтони черных глаз. Этот внимательный взгляд ни страха, ни тревоги не внушал.

 Вечером снова пришел Лафон, и в руках его была шкатулка с литерой «Л» на крышке и мазью внутри. И снова Энтони засыпал окутанный ее ароматом и, как бывало с ним в детстве, опустошенный и умиротворенный молитвой.

***

…Метались под звездным небом голоса певцов. Звуки рожков. Звон бубнов. Всполохи костров метались по смеющимся лицам, разноцветным курткам и взлетающим в танце юбкам.

Они еще не разомкнули рук, и их тела были так горячи и так близко друг к другу. Девушка запрокинула голову, показывая гладкую, блестящую от пота шею.

— Станцуйте со мной еще.

Он с сожалением отступил.

— Мне нужно найти брата.

Он оставил ее. Пошел, пробираясь сквозь толпу, высматривая знакомое лицо. Худую нескладную фигурку. Хватал кого-то за плечи, каждый раз ошибался. Звал. И вот смеющаяся толпа вытолкнула его. Он очутился на границе освещенного костром круга. Шагнул за него.

И рухнул в сизую тьму…

***

В этот раз Самюэ оказался рядом прежде, чем кошмар отхлынул. Энтони схватился за его плечи, словно тонул. Задыхаясь, уткнулся лицом в шею. Опомнившись, отпустил.

Самюэ принялся раздувать угольки, чтобы зажечь лампу.

— Опять я тебя разбудил, — проговорил Энтони, растирая виски. Сон еще клубился рядом. — Мне снилось, что я танцевал на сельском празднике с незнакомой девушкой в красных юбках. Там были костры и музыка. Я потерял своего брата. Знаешь, Самюэ, у меня есть брат, хотя я сомневаюсь, что он пошел бы на сельский праздник, да еще и умудрился бы там потеряться. Но это же сон. И я искал его, а потом… Все повторилось, как в первом кошмаре, только там я… Наверное, это все из-за падения с лошади.

Лампа разгорелась, и в слабом свете он увидел Самюэ, который смотрел на него сочувственным взглядом и протягивал Библию.

Среда

Утром Самюэ застилал постель, а Энтони стоял у окна, перенеся вес на здоровую ногу и опершись на подоконник. Он видел внизу маленький разнотравный сад, в котором гулял каждый день: узор, составленный из зеленых, багряных, желтых и лиловых квадратов и треугольников, с каменной чашей фонтана посередине. За оградой сада лежал другой, с плодовыми деревьями, и можно было разглядеть две черные фигуры работавших там садовников. Немного расплываясь в изъянах оконного стекла, вся картина казалась незавершенной, словно художник рисовал старательно и не жалея красок, но что-то его прервало, и он не довел работу до конца.

За изумрудными мазками холма прятался город Ажен — если выехать из замка на дорогу, то три часа пути, а на резвой лошади и того меньше. Удивительно: совсем недалеко, но так же недостижим, как если бы находился на другом конце земли. За океанами, полными спрутов и русалок. В детстве Энтони всегда нравились на картах океаны. «Почему Господь создал океаны такими огромными? — возмущался брат. — Почему мы не можем попасть в Америку за один день?» «Ну должны же где-то жить спруты и русалки», — отвечал Энтони.

Или правильнее было бы представлять путь до Ажена не видимыми глазом расстояниями, которые землемеры и навигаторы умеют худо-бедно измерять приборами, а описывать языком поэзии и легенд? Замок Лафона был словно отделен от остального мира волшебной пеленой, и только чистый сердцем рыцарь… Энтони прижался лбом к прохладному стеклу, вглядываясь в туманные очертания холмов и плывущую далеко на горизонте синюю полосу Пиренейских гор. Что за глупости приходят ему сегодня в голову? Спруты и русалки, магическая пелена…

Он ежедневно благодарил Господа, что тот спас его от гибели при падении, и с каждой молитвой все сильнее убеждался: это временное уединение, эта остановка на пути — тоже часть Господнего замысла и послана ему не случайно. Так же, как и встреча с месье Лафоном, чьи стойкость в вере, прямота и умеренность все больше восхищали Энтони.

Да, Лафон восхищал его, а еще обескураживал.

Энтони ведь давно уже не тот робкий безбородый юнец, который несколько лет назад ступил на палубу отходящего из Дептфорта корабля. Он повидал мир и встречал разных людей — он позволял себе дискутировать с самим Теодором Беза и подшучивать над королем Анри. Когда по дороге из Женевы в Марсель на них напали разбойники, это Энтони не допустил, чтобы его спутники перепугались, и первым выстрелил из пистолета. Он тоже, конечно, был испуган, но не потерял самообладания. А теперь все никак не мог набраться решимости, чтобы узнать у Лафона, отправил ли он слугу с письмом в Ажен. Не спросил, что случилось с его одеждой, и по-прежнему носит эти выцветшие дублет и бриджи, сшитые неведомо для кого много лет назад. И он так и не узнал: кто же еще живет в замке?

Словно откликнувшись на этот вопрос, странное чувство присутствия, которое он испытал тогда в саду, вернулось. Энтони опустил взгляд и у пересохшего фонтана, у скамейки, где он всегда сидел, увидел двух юношей. Двух братьев. Он понял это по схожести их лиц, по волосам, удивительно белокурым и кудрявым, как отцветшие одуванчики. Братья стояли рядом, задрав головы, и смотрели прямо на Энтони. Младший, совсем мальчик лет тринадцати-четырнадцати, махнул ему рукой. Их силуэты и лица почему-то казались более четким, не такими расплывающимися, как дорожки сада, цветы, фигуры садовников, и вновь, как и под взглядом темноглазого незнакомца два дня назад, Энтони охватило такое волнение, что он не мог шелохнуться. Прошло несколько секунд, несколько ударов сердца прежде, чем он воскликнул:

— Самюэ! Скорее подойди. Да скорее же!

Слуга, бросив на пол простыню, кинулся к Энтони и, так же как он, прижался лбом к стеклу.

— Ты видишь их?

Но в саду никого не было. Покачивались под легким ветерком цветы и травы: розовые кусты, стрелки лаванды, желтые грозди пижмы. Может, это метелки белого тростника, растущего у садовой ограды, Энтони принял за белокурые головы?

Самюэ обратил на него вопросительный взгляд.

— Они же были там. Два брата. Темная одежда, белокурые волосы…

Недоуменное движение густых бровей.

— Ты никого не видел, верно? — обреченно спросил Энтони.

Самюэ покачал головой. Никого не видел.

— Кто-то живет здесь кроме месье Лафона. Темноволосый молодой мужчина. Двое братьев. Почему они прячутся?

Должно быть, немота сделала черные глаза Самюэ такими выразительными: сейчас их переполняло сострадание.

— Ты жалеешь меня? Думаешь, я схожу с ума?! — воскликнул Энтони, к собственному стыду, обнаружив, что его голос дрожит. — Не смей! И проводи меня в сад, потом здесь приберешь.

Когда Энтони, кусая от боли губу и цепляясь за плечо Самюэ, ступил в сад, перед фонтаном — прямо там, где он видел двух белокурых юношей, — выравнивал дорожку высокий мосластый старик в надвинутой низко на лоб пыльной шляпе.

— Эй, постой! — крикнул Энтони. — Не трогай там ничего.

Он хотел увидеть следы на песке, зримое подтверждение того, что белокурые братья действительно здесь стояли. Но старик, наверное, был не только нем, но и глух. Он продолжил разгребать песок, под граблями вились клубы пыли, которые успели опасть, пока Энтони ковылял до скамейки. Сад цвел по-прежнему безмятежно. Старик ушел. Окна замка поблескивали, как глаза зверя, но тщетно Энтони искал в них знаки чужого присутствия.

Вскоре появился Лафон и сел на скамью рядом с ним.

— Вы расстроены. Снова видели то, чего нет? — спросил он с удивительной проницательностью.

— Здесь были двое юношей. Прямо здесь, перед фонтаном. — Энтони указал на только что выметенную дорожку. — Они стояли и смотрели в мое окно, один из них помахал мне рукой. Это не могло быть игрой воображения.

Глаза Лафона ожили в одном из тех редких проблесков, которые составляли контраст с его обычно каменным взглядом.

— Разве вы не понимаете, что это дьявольские искушения? Не уступайте им. Не давайте Нечистому ни единого шанса. — Неожиданно он протянул руку и погладил Энтони по щеке. — Мальчик мой, я знаю, как тяжело приходится таким, как вы.

— Таким, как я? О чем вы?

— Господь щедро одарил вас, а значит, и испытания вам посланы большие.

Ладонь у него была сухая и шелковистая, будто по щеке Энтони провели камешком речной гальки. Он склонил голову, чувствуя себя запутавшимся, как в детстве, когда мать говорила им с братом слова, похожие на те, что сказал Лафон. «Кому многое дано, с того многое спросится». Сейчас Энтони, как и тогда, не знал, что же ему должно сделать, чтобы расплатиться за непрошенные щедрые дары.

— Ваша душа открыта и чувствительна, — продолжил Лафон, — и Нечистый не преминет это использовать. Вы же знаете, он играет на мелочах.

— О чем вы?

— Например, та одежда, в которой вы попали сюда. Разве она не делала вас уязвимым для дьявола?

— О! — удивился Энтони. — Это ведь всего лишь мода.

Какие бы политические разногласия ни существовали между Наваррой и Парижем, в моде маленький наваррский двор следовал за большим парижским, Анри Бурбон за Анри Валуа и его причудливым вкусом: тугие стеганые дублеты с расстегнутыми верхними пуговицами, узкие бриджи.

— Для кого-то — да, всего лишь мода, — согласился Лафон. — Но в человеке восприимчивом она будит суетность, тщеславие и мирские похоти. Разве в скромной одежде, которая на вас сейчас, вы не чувствуете себя лучше и чище?

Энтони одернул рукав дублета — черное сукно выцвело и посерело у швов. Эта одежда заставляла его чувствовать себя ребенком, а в детстве он вовсе не всегда считал себя чистым и невинным. У матери были строгие требования, и таких же требовательных она подбирала учителей для Энтони и его брата. Но в чем-то Лафон был прав. Разве пару дней назад он не сожалел об испорченной куртке? Сожаления были суетными, и куртка была слишком роскошной и стоившей куда больше, чем следовало бы на нее потратить. И Энтони не раз любовался обтянутыми узкими бриджами бедрами Тома, да и других молодых придворных.

— Вот видите, — кивнул Лафон, не дожидаясь ответа. — Думаю, нам нужно позаботиться еще об одной мелочи.

— О какой же?

— Ваши волосы. — Лафон отвел с лица Энтони прядь.

Щеки Энтони обдало жаром от возмущения и неловкости. Еще одна дань моде, добравшейся меньше года назад из Парижа: молодые люди не стригли волос, оставляя локоны, обрамлявшие лицо и падавшие на шею. И Лафон снова не ошибся.

Темно-рыжие волосы, не такая уж редкость для родины Энтони, здесь, на юге Франции, бросались в глаза. Он не раз замечал, как ими любуются — и женщины, и мужчины. И один поэт, называя Энтони фениксом в своем сонете, писал, конечно, не только и не столько о его благочестии, сколько о рыжих локонах. Ему самому нравилось, как они обрамляют лицо, оттеняют белую кожу и свежий румянец. Он и сейчас невольно скосил взгляд и залюбовался, как зажатая в пальцах Лафона прядь отливает медью на ярком солнце. Суетное тщеславие, конечно. Энтони отстранился, и волосы вновь упали на лоб.

— Поднимайтесь к себе, — велел Лафон. — Я пришлю своего цирюльника, и он вас быстро избавит от них.

Энтони вдруг ощутил очень отчетливо, как часто бьется сердце. При каждом ударе в лодыжке толкалась боль. Где-то в каменной утробе замка зазвенел молодой смех. Или послышалось...

— Это уж слишком, месье Лафон! — воскликнул Энтони. — Я не дитя, а вы не мой отец, так что не вам решать, как мне одеваться и как стричь волосы.

Ему хотелось встать, чтобы оказаться выше и чтобы не чувствовать тяжелого аромата мази, как всегда, окутывавшего Лафона.

— Вот видите, — повторил тот. — Потакая себе в мелочах, вы впустили Дьявола в душу, и он заставляет вас отвергать тех, кто заботится о вас. — В высоком голосе звучали сожаление и упрек, но не гнев. — Неудивительно, что он морочит вас странными видениями. Все потому, что вы ему позволяете. Надеюсь, вы одумаетесь, а сейчас вернитесь лучше в спальню, пока с вами еще что-нибудь не приключилось. Самюэ, помоги месье Энтони подняться.

Энтони и самому хотелось уйти, выбраться из перегретого на солнце сада, из-под каменного взгляда Лафона и глаз-окон его замка. Опираясь на плечо Самюэ, он захромал к дверям, сожалея, что походке сейчас недостает гордости и изящества.

Заходя в спальню, он впервые заметил, что дверь нельзя запереть изнутри, только снаружи, и на миг представил, как Лафон поднимается и задвигает тяжелый засов. Глупая фантазия — тем более глупая, что Энтони и не мог сбежать: боль в ноге стала привычной, но все так же мешала ходить. Если что-то и держит его в замке, то Высший промысел, а не воля хозяина.

Самюэ помог ему доковылять до постели, подсунул под спину подушку и принес кубок с разведенным водой вином. Прислушиваясь к боли в ноге — вполне терпимой, если не двигаться, — Энтони смотрел на шнуры, притягивающие полог к стойкам балдахина. Нити свивались в бечевки, которые скручивались в тонкие жгуты, и уже они сплетались в шнур толщиной в несколько пальцев. Привычный глазу предмет, но, если долго вглядываться, сложный и заставляющий задаться вопросом, что за силы удерживают все нити вместе.

Обида на Лафона стихла. Энтони владело смутное беспокойство, мучительное предчувствие озарения, какое бывает, когда разум долго занят одним предметом и уже утомлен им, но новых осознаний не приходит. Незнакомец, появившийся в окне, юноши в саду. Энтони был уверен, что в этих встречах таился подспудный смысл, которого он не понимал и никак не мог уловить. Лафон намекал, что это происки Нечистого? Разве Кальвин не предостерегал от подобных суеверий? Но что же тогда? Безумие? Странное чувство присутствия, которое испытал Энтони во время этих встреч, удивительная отчетливость и притягательность образов, и правда, заставляли усомниться в их реальности.

 — Самюэ, — окликнул он, и слуга тотчас же оказался рядом. — Ты ведь не будешь мне лгать?

Тот прижал ладонь к груди, и Энтони спросил:

— Сколько в замке человек?

Самюэ поднял обе руки, растопырил пальцы на левой и отогнул указательный на правой.

— Господин Лафон, я и четверо слуг? Всего шестеро?

Кивок.

— И больше никого?

Самюэ нахмурился, так что густые брови сошлись в одну линию.

— Никого? — повторил Энтони.

Кивок. И все же в выразительном лице Самюэ, в едва уловимых движениях его сильного тела Энтони почудилась неуверенность. Или он стал слишком мнительным? Боль и вынужденное заточение в обществе Библии и немого слуги томили его. Самюэ, делая вид, что прибирается, переложил книгу поближе и бросил красноречивый взгляд, но Энтони оставил намек без внимания. Запустил руку в волосы, убирая от лица густые пряди. Намотал одну на палец.

Представил, как об этих локонах высказалась бы матушка. Наверняка с куда меньшей деликатностью, чем Лафон. Энтони следует помнить, что их семья уже несколько десятилетий оплот реформатской веры, — вот что она сказала бы. Он должен подавать другим — да, да, даже его величеству Анри Бурбону — пример скромности, трезвости и бесстрастного вкушения земных благ, а не потакать своей греховной сути, следуя моде, а значит, мирским страстям. Какой стыд — тщеславно гордиться телесной красотой, пробуждая похоть в себе и в других…

Вот что сказала бы леди Анна Бэкон. Лафона же нельзя было упрекнуть ни в чем, кроме прямоты истинного христианина, который должен открытостью слов уподобляться Христу. Он сказал Энтони то, что тому следовало услышать, и выдержал его обиду бесстрастно и без гнева.

— Самюэ, — вздохнул Энтони, — принеси мне книгу. Давай почитаем.

 

Вечером Лафон не пришел, чтобы вместе помолиться перед сном, и это задело Энтони больше, чем он ожидал. Он чувствовал себя наказанным ребенком, причем наказанным заслуженно. Молитва, которая давно казалась лишь малозначимым ритуалом, привычным и успокаивающим после дневной суеты, а порой бывала и вовсе забыта, вдруг стала невероятно важна и волнующа. Опустившись на пол у кровати, Энтони подыскивал нужные слова. Они все не приходили, но он не поднимался, пока вина и одиночество не стали такими же ощутимыми, как холодный камень под коленями. Пока Самюэ не коснулся его руки горячими пальцами и Энтони не обнаружил, что совершенно заледенел. Сдавшись, он произнес короткую простую молитву, заученную с детства: «Дух мой изнемогает во мне… не прячь от меня лица Своего… ради правды Твоей выведи меня из беды» — и она его, если не утешила, то немного успокоила.

***

— …Вечный спорщик! — Приятель хлопнул его по плечу и ушел.

Он зашагал в другую сторону по раскисшей от дождя улице. Снова остановился у собора.

Что, если они что-то упускают? Что, если именно там, в запретных молитвах и обрядах, таятся ответы, которые он ищет?

Он поднялся по ступеням. Тяжелая дверь была не заперта. Он никогда не входил в католический храм, но знал, что следует делать, — по крайней мере, в общих чертах. Опустил дрожащие пальцы в чашу со святой водой у дверей, нерешительно осенил себя крестом и пошел по боковому нефу.

Все так, как он ожидал. Все пустое. Золото, пестрота убранства, размалеванные лица святых. Он уже повернулся, чтобы уйти, и вдруг случайно встретился взглядом с глазами Мадонны.

Совсем девочка. Маленькая рука стискивает плащ на груди. И в ее лице, в беззащитном стыдливом жесте он ощутил такую нежность, такую тайну…

Он опустился перед ней на колени. И рухнул во тьму…

***

Не до конца проснувшись, даже не открыв глаз, Энтони почувствовал на плече ладонь Самюэ. Свет лампы алел сквозь сомкнутые веки. Эти простые и ясные ощущение вытащили его из сизого морока.

Четверг

Утром Лафон явился сам.

Энтони уже проснулся, но только успел умыться и сидел на постели, вертя в руках гребень для волос. Куплен он был давно, еще в Лондоне, но сегодня Энтони его будто заново увидел: слоновая кость, белая как молоко и безумно дорогая. По центру резьба, изображающая юношей, которые упражнялись в стрельбе: их руки и ноги, кудри, складки коротких туник, тетива и стрелы, изгибы луков — все сплеталось в ажурный узор. Судьба одежды, в которой Энтони был в день падения с лошади, — слишком роскошной куртки и слишком узких бриджей — так и осталась неизвестной, но гребень Самюэ принес еще в понедельник вместе с перевязью, легкой рапирой, ножом и кошельком со всякими мелочами.

Красота и изысканность вещицы сейчас не столько радовала, сколько смущала. Энтони пару раз провел гребнем по волосам и опустил руку, словно пряча его в складках покрывала, едва отворилась дверь.

— У вас бледный вид, мой мальчик, — сказал Лафон, подойдя к постели. — Плохо спали?

Энтони поднял взгляд.

— Пустяки. Беспокойные сны, и нога еще немного болит.

Отек на лодыжке так и не спал, изукрашенный багрово-желтыми разводами, и Энтони едва мог пройти несколько шагов, не опираясь на плечо Самюэ. Но жаловаться не хотелось. Он обрадовался этому раннему визиту, который расценил как знак того, что Лафон его простил и ищет примирения.

— Хотите, я велю найти для вас трость?

— Нет. Не нужно, — торопливо ответил Энтони. Его передернуло при мысли, что он будет ковылять, опираясь на клюку, словно калека или глубокий старик. Уж лучше плечо доброго Самюэ.

Лафон кивнул.

— Вот и хорошо. И забудем о нашей вчерашней ссоре. Я не буду принуждать вас к тому, к чему вы не готовы. Всему свое время.

Эта нежданная мягкость подействовала на Энтони сокрушительно. Горло перехватило, задрожали губы. Он отвернулся, прижав ладонь к глазам.

— Не стыдитесь слез. — Лафон погладил его по плечу, и Энтони вдруг захотелось уткнуться лицом ему в грудь. — Кто не проливает их порой в этой юдоли скорби? «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь». Не стоит забывать и о мирских радостях, которые Он нам посылает. Разделим сегодня обед — в знак нашего примирения и чтобы немного вас взбодрить.

— Вы слишком добры ко мне, месье Лафон. Гораздо больше, чем я того заслуживаю.

— Господь дарует нам спасение, как незаслуженную милость. Благодать его снисходит даже на недостойных грешников, и мы должны во всем уподобляться Ему. Увидимся за обедом, мой мальчик.

Когда миновал полдень и солнце покинуло комнату — от стен сразу потянуло холодком, — Самюэ проводил Энтони в большой зал.

Они шли по верхней галерее. Череда широких окон щедро пропускала свет. Солнце золотило желтый песчаник стен, и хотя галерея не была украшена ни росписью, ни резьбой, мыслей о суровой аскезе она не навевала. Сквозь окна виднелся главный двор, который, словно звериные лапы, обнимали два крыла замка, а по дальней стороне огораживала ветхая стена. Открытые ворота вели на мост через ручей или ров. За ним дорога спускалась с холма. Где-то вдали, за следующим холмом, выгнувшим поросшую зеленью спину, лежал Ажен.

Там так и не знают, где Энтони и что с ним приключилось. Обида на Тома давно утихла — Энтони сам посеял скверные семена, которые принесли скверные плоды, — и он был уверен: Том примчался бы, едва узнав о том, что с ним случилось несчастье.

— Ты не знаешь, отправлял ли хозяин гонца в Ажен? — спросил он Самюэ, на плечо которого уже привычно опирался.

Отрицательное покачивание головы. Неудивительно. Четверо слуг слишком мало, чтобы управляться с хозяйством, к тому же Самюэ почти все время при Энтони.

Может, оно и к лучшему, что Том сейчас далеко. Память услужливо, и с каждым днем воздержания настойчивее, рисовала Энтони прельстительные черты: шею в золотой пыльце загара, и капризную ямочку под нижней губой, и задорный смех. И жаркие объятия.

Менее порочный голод Энтони тоже посещал. Завтраки и обеды в замке были скудны и однообразны, и если в первые дни его мучила головная боль и тошнота, то сегодня утром он с тоской жевал привычный серый хлеб, запивая разведенным вином. Так что он обрадовался как ребенок, когда Самюэ провел его вниз по лестнице в большой зал и он увидел блестящий серебром стол, накрытый, может, не так обильно, как на пирушках, к каким привык Энтони и какие сам не раз устраивал, но манивший взгляд и дразнивший аппетит.

Лафон уже сидел у стола и радушным жестом указал на кресло подле себя.

— Садитесь, мой мальчик. Вижу, вы ходите гораздо увереннее.

Энтони, которого путь из спальни в столовую — вдвое дальше, чем дорога в сад — утомил, вежливо кивнул.

— Садитесь, — повторил Лафон, — и поблагодарим Господа.

Чудесные запахи не дали Энтони сосредоточиться на молитве, вновь напомнив ему детство, когда, зная, как зорко следит за ним матушка, он старательно и бездумно повторял слова, сохраняя серьезную гримасу и утешая свою совесть тем, что искренне благодарен Всевышнему за посланный хлеб, к тому же — о невинная радость! — не серый, а белый, пышный и с аппетитной румяной корочкой.

К счастью, Лафон выбрал для молитвы короткий гимн и, закончив его, произнес:

— Позвольте я положу вам утиную ножку. Самюэ, налей месье Энтони вина.

Первые глотки вина — густого, сладкого, наконец-то не разведенного водой — ласкали горло, как нежнейший бархат. Жирное утиное мясо таяло в рту.

Прислуживал Самюэ, а с ним незнакомый, коренастый и краснощекий лакей, как и все слуги в замке, одетый в темно-серые бриджи и куртку с белоснежным воротником, коротко стриженый и немой. Должно быть, на кухне пришлось потрудиться, чтобы устроить это маленькое пиршество: запеченная утка, жареные перепелки, пироги с голубями и маринованными грушами, тушенный в вине и специях заяц, свежий сыр и хлеб.

Вначале внимание Энтони было полностью разделено между утолением голода и соблюдением манер. Он считал своим долгом отблагодарить хозяина увлекательной беседой, и, что бы Лафон ни говорил о неприязни к пустословию, рассказ о путешествии в Женеву он слушал не без интереса, хотя и заявил:

— Преподобный Беза увлечен политикой в ущерб служению Господу.

Для богословских споров Энтони слишком наслаждался обедом. После пары кубков вина слегка шумело в голове, боль в лодыжке притихла, словно обернутая меховым одеялом. Он отрезал себе еще кусок изумительного пирога и огляделся, с любопытством и в поисках более легкого, чем взгляды женевских богословов, предмета для беседы.

В торце зала огромное окно выходило в уже знакомый сад, и свет ложился на деревянные панели, на которых поблекший, но изящный растительный узор вторил разнотравью сада. На другом конце зала огромный камин распахнул закопченную пасть, словно сладко зевая. Стоявшая перед ним кованая решетка казалась встопорщенной бородкой. Улыбнувшись этому сравнению, Энтони перевел взгляд на портреты на противоположной стене.

Их было всего два. Семейный портрет, на котором бледная, узколицая и темноглазая женщина сидела в кресле, склонив голову, а рядом, опустив руку на плечо мальчика лет десяти, стоял Лафон — все трое в искусно написанных черном бархате и белых кружевах. Художник, следуя моде французской школы, смягчил черты, придав лицам прозрачную гладкость — мальчик не выглядел слишком юным, родители зрелыми, — все трое улыбались из безмятежного вневременья.

Второй портрет изображал Лафона в кирасе и со шлемом в руках. Написан он был позже, чем первый, и художник — может, менее искусный, но куда более правдивый — удивительно точно уловил тяжесть и неподвижность взгляда, которая не раз поражала Энтони. С портрета смотрел воин Божий. Ничто не собьет его с пути, ничто не смягчит, ничто не заставит усомниться. Металл кирасы блестел ярче, чем каменные глаза.

Лафон — чуть постаревшая копия изображенного на портрете — заметил, куда смотрит Энтони.

— Это работа моего сына.

— Он удивительно талантлив! — произнес Энтони и тут же поправился: — Был удивительно талантлив.

— Да, — согласился Лафон. — Господь щедро его одарил.

Каменный взгляд, повторенный портретом, лег на Энтони двойной тяжестью, заставив невольно посочувствовать сыну Лафона, чьего имени он даже не знал. Умершему художнику, белолицему мальчику с портрета. Энтони поднял опустевший кубок, чтобы Самюэ вновь его наполнил.

— Я никогда не учился живописи.

Глаза Лафона на миг ожили. Так вспыхивает солнечный луч в глубине каменного колодца.

— Все же, уверен, вы неравнодушны к искусствам.

— Я люблю музыку! — воскликнул Энтони с большей страстью, чем собирался. — О! Я сыграю вам, если найдется инструмент. Какой угодно. Лютня или виола. Верджинел, клавесин. Флейта, если хотите.

Он соскучился по музыке — сильнее, чем по вкусной еде и вину. Может, сильнее, чем по Тому.

— Инструментов в замке нет. — Лафон отрицательно покачал головой, но глаза его все так же блестели. Мимолетное отражение света в глубоком колодце, которое Энтони принял за одобрение.

— Мы можем спеть. Честное слово, месье Лафон, этот великолепный обед просто требует застольных песен. И ваше восхитительное вино.

Он заправил за ухо прядь волос. У него отняло немало времени и стараний, чтобы зачесать их назад и придать себе скромный вид, но теперь они снова падали на лоб и щеки. И если толику тщеславия можно было отыскать в его привязанности к собственным рыжим локонам, то в любви к музыке, в радости, какую он находил в игре и пении, тщеславия не было.

Свобода — вот что значила для него музыка в детстве. Светлый шатер, сотканный из звуков, куда ему позволено было прятаться. Сейчас, с первой же песней, она вернула ему себя — такого, каким он был несколько дней назад, в то утро, до ссоры с Томом, до падения, до замка.

Перемежая песни вином и угощением, легко было потерять счет времени и убедить себя, что сам Господь назначил благородным джентльменам проводить дни в веселье. Лафон не пел, и сперва Энтони пытался угадать, какие песни ему пришлись бы по вкусу, но вскоре решил, что тот наслаждается вечером и музыкой не меньше, чем он сам, и пел все, что приходило на ум, — так ребенок показывает свои сокровища.

Несколько песен, написанных принцессой Екатериной. Пару итальянских мадригалов. Модные при дворе Ее Величества гальярды. Удивительной красоты аквитанскую балладу, которую записал в Тулузе. Фривольную английскую песенку про рыцаря, впечатлившего друзей длиной и толщиной своего копья, — Энтони сам перевел ее на французский к большому удовольствию короля Анри и его придворных.

Неуместность он осознал, только протянув опустевший бокал Самюэ и увидев, что тот покраснел до кончиков ушей и закрывает рот рукой, пряча улыбку. Энтони рассмеялся.

— Простите меня, милый месье Лафон, — произнес он, повернувшись к хозяину, — наверное, это было слишком.

— Я не сержусь, — взгляд Лафона оставался неподвижным, — но вам пора отдохнуть.

Оказалось, что вечер уже обнимает замок теплыми руками, и, хотя небо еще светлело, сад за окном погрузился тень, и в зале стало темно. На тарелках лежали кости и крошки, и на потускневшем серебре играли блики нескольких свечей, которые зажег краснощекий лакей. Лица портретов белели в полумраке.

— В самом деле, — кивнул Энтони.

После горячих благодарностей и любезных слов о том, как незаметно летит время в приятном обществе, он поднялся и тут же схватился за плечо Самюэ, торопливо объяснив: — Нога к вечеру разболелась.

— Вас проводят.

Самюэ подхватил Энтони под локоть, в другую руку взял свечу, и, провожаемые каменным взглядом Лафона, они двинулись к выходу.

В галерее еще теплился свет догоравшего заката, но ступени лестницы утопали во мраке, в котором заплескался маленьким озерцом свет свечи. Не удержавшись от искушения, Энтони стал разглядывать Самюэ. Неужели он когда-то показался ему безликим и черно-белым? Как Энтони не разглядел оливковой смуглости кожи, темного румянца губ, выразительных бровей? Самюэ, словно беспокойная лошадь, покосился темно-карим глазом и смущенно отвернулся. И как беспокойную лошадь, Энтони, смеясь, погладил его по шее.

Под ласковой дымкой, туманившей мысли, он знал, что потакает своей греховной природе, поддается похоти, но так легко было отмахнуться от этого, найти торопливые и путаные оправдания. Может, Господь, во всеведении своем, и желает, чтобы он оступился, иначе зачем бы сделал походку Энтони сегодня такой неверной, что Самюэ приходится крепко обнимать его за талию… Слишком весомые оправдания, слишком сладкие соблазны — и в спальне, когда Самюэ помог ему переодеться в ночную сорочку и, завязав последнюю тесемку, отступил, Энтони удержал его за руку и потянул к себе.

— Постой. Не уходи.

Пятница

Мутный серый сон — мелькание теней, обрывки фраз — таял, и чем дальше он отступал, тем сильнее давило на грудь чувство беды. Энтони застонал и, пытаясь убежать, увернуться от этой бесформенной пугающей тяжести, с усилием проснулся. Сел на постели. Сглотнул, борясь с тошнотой, и прижал ладони к ноющим вискам. Все сразу вспомнилось.

Чревоугодие и пьянство. И похоть. Он снова позволил своей греховной природе, своему жадному до удовольствий телу взять над собой верх. Энтони был в постели один, но он не настолько напился вчера, чтобы позабыть, как закончился вечер. Воспоминания подтверждала и нагота, и прочие мелкие детали — сейчас, при свете дня, стыдные и неприглядные. Помнил он и как Самюэ отвечал на ласки: сперва робко, потом смелее, с желанием и страстью. «…Если же кто введет в грех одного из этих малых, верующих в Меня, то для него было бы лучше, если бы ему повесили на шею мельничный жернов и утопили в море». Так сказано в Писании. Тяжесть мельничного жернова Энтони ощущал почти физически.

Самюэ, конечно, уже ушел. Одеяло на второй половине постели было разглажено, и поверх него лежала аккуратно сложенная ночная сорочка. Энтони кое-как натянул ее на себя, доковылял до умывальника, несколько раз плеснул в лицо водой. Пожалуй, одеться он сегодня может сам.

Растершись полотенцем в тщетной надежде, что это прогонит головную боль и дурноту, он сел на кровать и начал натягивать чулок, но не успел. Появился Самюэ.

Не раскаяние, не стыд, не негодование обиженной невинности — отчаянная решимость, вот что читалось на его выразительном лице. Что она значила, Энтони и предположить не мог: похмелье делало мысли вязкими, как глина. Мгновение потоптавшись на пороге, Самюэ подошел и потянул Энтони за руку, указывая на дверь.

— Куда ты меня ведешь? Зачем? Я ведь не одет.

Вопросы, конечно, были совершенно бессмысленными. Все, что мог сделать Самюэ в ответ, — это с удвоенной силой потянуть Энтони за собой, и тому ничего не оставалось, кроме как босиком захромать к двери, морщась от накатывающей дурноты.

Полвитка вниз по винтовой лестнице Самюэ остановился и, все так же отчаянно блестя глазами, указал Энтони на окно, такое узкое, что его можно было назвать бойницей. Оно выходило на главный двор, с трех сторон огражденный каменной тушей замка, а впереди — замшелой стеной с воротами. Они были открыты. Во дворе, на подъездной дороге Энтони увидел Лафона, а за его плечом старика, сутулого и темного, как остов дерева, обгоревшего при пожаре. Знакомого: это он заметал следы в саду несколько дней назад. Лафон разговаривал с двумя путниками. Оба держали в поводу лошадей, переступавших запыленными копытами.

Энтони издал радостный возглас.

Конечно, он узнал темно-зеленые куртки, и рисунок герба прочел даже издали: на червленом поле узор, напоминающий центр паутины, если бы существовали на свете пауки, плетущие сети из золотых цепей. Герб Наварры. Король Анри отправил людей на поиски Энтони, и они наконец-то его нашли. Сердце забилось от радости и предвкушения. Он не создан для замкнутой, холодной, аскетичной жизни, Господь предначертал ему иное. Страстно захотелось уехать как можно скорее. Он вернется в Ажен сегодня. Один из посланцев мог бы уступить ему лошадь, он уже вполне в силах проехать верхом пару часов.

Когда Энтони повернулся к Самюэ, в груди шевельнулась стыдная правда — бежать он хочет от упреков совести и признания грехов, — но он отмахнулся от этого неприятного голоса, так похожего на высокий тенор Лафона.

— Они приехали за мной, — заговорил он, приглаживая взъерошенные со сна волосы. — Прошу, помоги мне одеться быстрее и собрать вещи.

Ну и повеселятся приятели, когда он явится в старомодном наряде, но времени разбираться, что случилось с его курткой, конечно, не было.

Самюэ указал на окно, и Энтони вновь выглянул во двор, прижимаясь одним боком к шершавому и холодному камню оконной ниши, а другим ощущая тепло исходящее от Самюэ. Пантомима разыгрывалась стремительно: Лафон пожимает плечами, люди короля Анри кланяются, садятся в седло, пускают лошадей в карьер к воротам.

— Постойте! — крикнул Энтони. И еще раз изо всех сил: — Стойте!

Стены замка впитали его голос, или всадников оглушил топот копыт о камни двора, но его не услышали.

Энтони бросился по лестнице вниз, пробежал несколько ступеней, и лодыжку пронзила такая боль, что он рухнул бы, если бы не твердая рука, подхватившая его под локоть. Добрый Самюэ. Энтони повернулся и встретился с его взглядом полным… отчаяния? Жалости? Глубокой грусти? Не было времени разбираться.

— Мне нужно увидеть месье Лафона.

Самюэ нерешительно кивнул и подставил Энтони плечо.

 С Лафоном столкнулись в нижней галерее.

— Почему они уехали? — воскликнул Энтони. — Люди короля. Они ведь меня искали? Почему вы не сказали им, что я здесь?

Лафон остановился, расставив ноги, охваченный светом, льющимся из широкого окна, неколебимый, как стены замка. Только глаза вспыхнули — проблеск на дне каменного колодца, — когда он окинул Энтони цепким взглядом. Под этим взглядом тот живо представил себя со стороны. Спутанные волосы, лицо серое с похмелья, измятая сорочка, босые ноги — на темном холодном камне слишком нежные и белые, только по левой расползался зеленоватый синяк.

— Откуда вы узнали, что они были здесь? — спросил Лафон. — Я не собирался вас этим беспокоить.

Не желая навлекать на Самюэ наказание, Энтони сказал:

— Я хотел спуститься в сад и увидел их в окне.

— Босиком и в ночной сорочке? — поинтересовался Лафон.

Взгляд его вновь застыл и голос звучал слишком ровно, чтобы заподозрить в вопросе иронию. Он продолжил:

— Вернитесь к себе в комнату, мы там поговорим.

Поднимаясь по лестнице, Энтони с завистью думал о том, какую уверенность придает человеку знание, что он славит Господа каждым своим поступком и помыслом. Как это должно быть приятно, когда тебя защищает броня благочестия. Почему сам он так слаб? Почему борьба с собственной природой дается ему труднее, чем Лафону? Ведь и тому Всевышний, должно быть, шлет испытания мирскими радостями. Или нет?

В спальню Энтони вернулся совершенно без сил. Тело под тонкой сорочкой покрылось испариной. Горела лодыжка. Самюэ помог ему сесть на постель и отступил все с тем же непонятным выражением на лице. Печали? Жалости? Смотреть на него было стыдно, и во вчерашней своей несдержанности Энтони раскаивался без меры. Самюэ, должно быть, ждал, когда он попросит помочь с одеванием, а все никак не получалось собраться с духом. Так они и замерли в неловкости, пока не появился Лафон.

Возмущение вновь вспыхнуло в груди. Как же Энтони хотелось не мучиться совестью, а мчаться навстречу свободе! Он поднялся было, готовый разразиться упреками, но тут же сел — не столько от схватившей ногу боли, сколько от слабости, которая накатила на него под тяжелым взглядом.

— Вы хотели знать о посланцах короля Анри, — сказал Лафон. — Я отослал их прочь.

— Что?! — вскинулся Энтони. — Почему?

— Вы не готовы покинуть замок.

— Я вполне смогу провести в седле несколько часов.

— Я вовсе не о вашей ноге. Посмотрите на себя.

Если бы Лафон осуждал, Энтони было бы проще: он начал бы защищаться из чистого упрямства. Но в голосе Лафона звучало сочувствие, звучала печаль, звучала даже странная нежность, и от этого у Энтони стиснуло горло и защипало глаза.

— Посмотрите на себя, — все так же ласково повторил Лафон, — взглядом, которым я увидел вас вчера.

Энтони опустил голову и пробормотал:

— Разве наслаждаясь земными радостям — дарами Господа нашего, мы не благодарим Его за милость и щедрость? Преподобный Кальвин осуждал аскезу.

— Жизнь, которую вы ведете, разучила вас отличать умеренное наслаждение от похоти. Даже невинная радость, такая как музыка, становится греховной, если предаваться ей с чрезмерной страстью. Уверен, вам уже приходилось это слышать.

Энтони вспомнил, как не нравилась матери его любовь к музыке. Как она хмурилась, заставая его с лютней или за верджинелом. «Хорошо, если джентльмен поет псалмы, попадая в ноты». Мать поджимает губы, выражение терпеливого участия на ее лице готово смениться гримасой разочарования, как нередко случается, когда она смотрит на Энтони. «Похвально, если он умеет развлечь гостей парой пьес, — но этого достаточно. И лютня может стать орудием дьявола».

К горлу подкатила тошнота, и Энтони просто кивнул.

— Я уже говорил вам, — продолжил Лафон, — что для такой восприимчивой души, как ваша, королевский двор неподходящее место. Лачуга нищего и дворец — вот благодатная почва, на которой цветут цветы греха.

— Двор Наварры отличается от парижского, — пробормотал Энтони. — Король Анри — защитник истинной веры. Надежда всех европейских реформатов.

— Мы сейчас говорим не о политике, мой мальчик, а о вас. Вы полагаете, только мне ясно, что вы слишком слабы для придворной жизни? Что там не замечают вашего падения?

— Неужели вы считаете меня самым выдающимся развратником во всей Наварре? — начал Энтони.

— Не сомневаюсь, при дворе много предавшихся дьяволу, тех, кто живет лишь грехом. Тем хуже. Одни потакают вашим страстям ради собственного наслаждения, другие пользуются ими, ища выгоды. Третьи просто забавляются. Смеются у вас за спиной.

Конечно, Лафон не знал, не мог знать, что повторяет слова Тома, так рассердившие и обидевшие Энтони… неужели всего несколько дней назад?.. Конечно, Том говорил их по совсем иной причине. И имел в виду один, совершенно определенный порок… Английский грех. Энтони сжал голову руками, уперев локти в колени.

Лафон прав, и Том прав тоже. Над ним смеются: этот забавный англичанин гордится своими связями в протестантских кругах — дед, мать, преподобный Теодор Беза, — а сам-то не образчик благочестия. Всегда готов веселиться, хотя вовсе не умеет пить. И многие не прочь воспользоваться его щедростью и желанием всем быть другом. Даже король Анри и его сестра. Разве их расположение не продиктовано политикой? А между собой они говорят о нем со смехом, если не с отвращением. Том верно сказал: природа их с Энтони привязанности очевидна каждому, они последнее время были так беспечны. Энтони был.

Он зябко передернул плечами: покрытое испариной тело прохватывал озноб. Знал ли Лафон о том, что вчерашние проступки Энтони увенчались еще и грехом похоти, что он соблазнил Самюэ, вовлек его в блуд и разврат? Словно в ответ на непроизнесенный вопрос, Лафон подошел, окутав Энтони ароматом целебной мази, положил руку ему на плечо и сказал:

— Я знаю, мой мальчик, я все знаю.

Энтони снова вздрогнул. Подступил позабытый детский ужас и затопил до самого горла. Нечестивые мысли, проступки, грехи — а сейчас Энтони мог назвать их без счета, и куда более тяжких, чем в детстве, — подтверждали страшную правду: он отвергнут Господом, обречен на вечные муки, и, как и для всех отверженных, для него нет надежды на спасение.

Его все сильнее сотрясал озноб, и жесткая рука Лафона на плече была единственным, что удерживало, якорем в бушующем море. Энтони накрыл ее ладонью, стиснул. Лафон сел на постель рядом с ним, и Энтони, уткнувшись лицом ему в плечо, разрыдался, как ребенком рыдал, уткнувшись в колени матери. И, как тот потерянный, напуганный ребенок, каким он был когда-то, который, казалось, благополучно претерпев неизбежные метаморфозы и муки взросления, исчез и позабылся, но, как выяснилось, еще жил в потаенном уголке души, Энтони во всем раскаялся и поведал обо всех терзающих его страхах. Лафон терпеливо слушал, придерживая содрогающиеся от рыданий плечи.

— Ну вот, — ласково произнес он, когда исповедь Энтони иссякла, — теперь вы и сами видите, что вам нельзя возвращаться. Верно я говорю?

Жесткая ткань дублета под щекой Энтони пахла терпко и сладко, и этот ставший привычным аромат успокаивал. Он не хотел уезжать отсюда. Ему нельзя уезжать. Не сейчас.

— Да.

Горло саднило от плача.

— Не сомневайтесь в милости Господней, — продолжил Лафон. — Вы пройдете все посланные Им испытания. Вы уже на верном пути, и я буду рядом. Помните, что вы сказали в первый же день? Он не напрасно послал вас ко мне.

Он гладил Энтони по голове. Его жесткие пальцы перебирали волосы — эти непристойные длинные локоны.

— Остригите их, — попросил Энтони.

— Конечно. — Лафон поцеловал его в лоб, уколов усами. — Даже малые шаги радуют Господа.

Он позвонил в колокольчик. Самюэ, должно быть, ждал у двери, потому что мигом появился на пороге и встал, низко опустив голову. Его лицо заливал смуглый румянец.

— Позови Дамиана, — велел Лафон. — Он знает, что принести с собой. А ты пока здесь больше не нужен.

Слуга исчез за дверью.

— Прошу, не наказывайте его, — попросил Энтони. — Это все моя вина…

— У вас доброе сердце, я знаю. Не позволяйте жалости сбивать вас с пути. Моя обязанность — напомнить Самюэ, что он должен каждый день благодарить Господа за его милости добронравием, а не потакать мирским похотям. Кого-то можно вразумить словами, но тем, чей разум слаб, требуется более грубое внушение. — Лафон сжал его плечо. — Не беспокойтесь о Самюэ. Он мой слуга, и я отвечаю за него. Давайте пока что позаботимся о вас.

 

Вскоре появился высокий старик, которого Энтони видел утром во дворе. Мог ли он слышать или нет, Энтони так и не понял, но желания своего господина он угадывал без слов. Казалось, Лафону не требовалось даже жеста, чтобы Дамиан сделал что следует.

Он расстелил на полу простыню и развернул на сундуке лоскут черной кожи, в котором лежали большие железные ножницы. У Энтони мелькнула мысль, не совершают ли что-то подобное паписты при пострижении в монахи, но он тут же отогнал ее. Дамиан подошел. Он был выше Энтони почти на голову, выше и крупнее Самюэ — огромный, темный, кряжистый. В его громадности и бесшумных движениях было что-то пугающее. Энтони позволил ему взять себя под локоть, отвести на простыню и встал, стараясь не опираться на больную ногу. Встретился взглядом с ободряющим взглядом Лафона и закрыл глаза.

Ножницы защелкали звонко и сухо. Из-под железной пасти сыпались пряди. Энтони чувствовал, как они скользили по плечам, цеплялись в складках сорочки, падали на босые ноги. Хрипловатое дыхание Дамиана звучало совсем близко, несколько раз оно влажно коснулось шеи, заставив Энтони вздрогнуть. Потом все кончилось.

Он открыл глаза и посмотрел на собственные волосы, лежавшие на белой простыне, как опавшие листья на снегу поздней осенью.

— Замечательно. — Лафон подошел к Энтони и стряхнул с его плеча прядь, — Я знаю, теперь вы чувствуете себя чище. Так?

Энтони кивнул.

— Останьтесь сегодня в постели, — ласково добавил Лафон. — Вас, верно, мучает похмелье. Я приду вечером помолиться с вами. Мы должны поблагодарить Господа за то, что он ведет вас по верному пути.

 

Дамиан свернул простыню и унес вместе с остриженными волосами. Лафон тоже вышел. Энтони сел на постель и провел ладонью по затылку к макушке. Пряди были обрезаны коротко и неровно — Дамиан, выполняя поручение хозяина, не слишком заботился о красоте, — но утренние переживания, раскаяние, исповедь, слезы — все так опустошило Энтони, что он не чувствовал ни сожаления, ни облегчения. Даже похмелье отступило, оставив только липкий озноб.

Утро уже давно миновало. Солнце покинуло спальню. Вино заставило Энтони проснуться гораздо позже обычного, и все равно ему предстояло провести несколько одиноких часов и заполнить их чем-то. Наверное, стоило открыть Библию, но даже для этого он был слишком измучен и со стыдом признался себе, что ему не хватает благодарного слушателя последних дней, Самюэ. Колокольчик все так же стоял на сундуке у кровати, но позвонить Энтони не решался, не зная, кто явится на зов. Присутствие и прикосновения Дамиана его пугали.

Он нашел на сундуке незаконченное письмо к брату. Перечитал. Легкомысленный тон показался незнакомым и даже отталкивающим, словно писал чужой человек. Энтони разорвал страницу и начал новую: ему хотелось просить у брата прощения за то, что никогда не был для него достойным примером, предостеречь от собственных ошибок, но слова не складывались. Мысли толкались, как бревна, которые сплавляют по реке туманным утром. Удивительно: обычно ни в похмелье, ни мучимый лихорадкой Энтони не терял легкости и ясности слога. Отбросив письмо, он все же взял Библию, но и на чтении сосредоточиться не мог. Глаза бессмысленно скользили по строкам, и грудь Энтони снова сдавил тошнотворный страх: не знак ли это того, что Господь все-таки отвернулся от него? Что Слово Божье не открывается отверженному? Этот страх был чем-то сродни той сизой тьме, ужасу небытия, который являлся в недавних кошмарах, но, даже понимая, что он не имеет ни смысла, ни разумной причины и, по большому счету, совершенно детский, Энтони все равно никак не мог с ним совладать.

Так он промучился до вечера. Едва прикоснулся к обеду, который принес Дамиан. Ударялся в слезы, успокаивался, пару раз забывался коротким сном. И опять ловил себя на том, что с нетерпением ждет прихода Лафона. Тот пришел, как и обещал, вечером, когда опоясанное закатом небо за окном начало темнеть. В руках его, как всегда, была шкатулка.

Совместная молитва снова принесла Энтони облегчение. Засыпал он почти счастливый, по крайней мере безмятежный. В спальне витал уже привычный травяной и сладкий аромат, окутывая, убаюкивая, и Энтони казалось, что и сам замок заснул, затих вокруг отгороженной пологом постели. Мелькнула мысль, что затишье наступает перед бурей, но, как и все сегодняшние мысли, она оказалась неповоротливой, неясной и вскоре уплыла во мрак. Энтони уснул и спал спокойно, без сновидений.

Суббота

Очнулся он от прикосновения: кто-то ласково провел прохладными пальцами по щеке. Оно не напугало его, только разбудило, хотя даже в полусне он понимал, что один и никто не может вот так его касаться. Сев, раздвинул полог, и на постель хлынул солнечный свет. Энтони зажмурился, подставил ему лицо.

Голова была непривычно легкой. Энтони вообще переполняло чувство легкости, чистоты и защищенности. Душу словно омыли этим ясным солнечным светом, как ребенка теплой водой, и завернули в мягкие одеяла. Несколько мгновений он предавался этому невинному радостному ощущению, но потом вспомнил, откуда оно ему знакомо. Из детства, когда страх адского пламени, жуткое чувство отверженности — а значит, греховности, нечистоты и обреченности на муки — разрешались слезами и раскаянием, и он рыдал у кого-нибудь на руках, как рыдал вчера на груди у Лафона, и готов был на что угодно. Тогда его наказывали за провинности, а потом утешали, и мучение сменялось светлой тихой радостью — уверенностью в собственной избранности, в благодати Господней, в ожидающих райских блаженствах. И так до новых проступков и новых тревог. Вера никогда не давалась Энтони легко, хоть рядом с ним и были достойные наставники. Чего он не понимал ребенком и что вдруг понял сейчас — возвращения вчерашнего отчаяния он боялся больше, чем оказаться отверженным Господом, страха преисподней — больше, чем самих адских мук.

Отбросив одеяло, он осмотрел ногу. Синяк растекался по лодыжке и ступне, но отек спал, оставив лишь едва заметную припухлость, и, поднявшись с кровати, Энтони обнаружил, что хотя еще прихрамывает, ходить стало гораздо легче. Он и сам осознавал: детская наивность считать естественное исцеление знаком Господнего расположения — и все же именно таким оно ему показалось. Утренняя радость еще не развеялась, и к ней прибавилось беспокойство и предвкушение. Ему захотелось спуститься в сад. Он соскучился по движению, свежему воздуху. И еще проголодался, отказавшись от вчерашнего скромного обеда.

Ожидая и опасаясь, что Лафон теперь приставит к нему старого Дамиана, Энтони позвонил в колокольчик, но появился Самюэ. Увидев, как слуга неловко поводит плечами, Энтони понял, что Лафон не отступил от обещанного и наказал его. Еще неделю назад, с кем-нибудь другим, Энтони не слишком бы терзался — счел бы, что серебряная булавка или пара монет утешат и избавят от сожалений, — но откупаться от Самюэ безделушкой ему показалось недостойным. Они оба вынесли из случившегося урок — и довольно.

— Принеси мне завтрак, — попросил он. — А потом я хочу спуститься в сад.

 

В саду за эти дни пышно расцвела лаванда, и несколько строго очерченных секторов окрасились бледно-лиловым. Энтони сорвал веточку лаванды и гроздь цветов пижмы, желтых и круглых, как мелкие монетки, растер в пальцах и сел на скамье, вдыхая терпкий запах. Было еще не жарко. В прошлые разы он спускался гораздо позднее, и Энтони думал о том, придет ли Лафон в сад сейчас или в обычное время и не согласится ли на верховую прогулку. Энтони уже вполне способен провести час-полтора в седле… Завтра воскресенье. Прошлую воскресную службу он пропустил — пролежал без сознания, — так что не знал, ездит ли Лафон в церковь или приглашает священника в замок.

Завтра день Господень, а потом Энтони останется здесь еще на несколько дней, прежде чем решит, как быть дальше. В Ажен все равно надо будет съездить — привести в порядок дела. А затем?.. Он надеялся, Лафон подскажет. Его строгому суду Энтони готов был довериться. Может, он посоветует вернуться в Англию. Все-таки Энтони старший в семье — и столько лет пренебрегал своим долгом, не заботился ни о земле, ни о матери с братом.

Мысли скользили легко, рассеянно, но — удивительно! — малая часть его разума оставалась насторожена, охвачена предчувствием, поэтому появление не застало Энтони врасплох…

Он стоял на садовой дорожке у куста шиповника. Дверь из галереи оставалась приоткрытой, но Энтони видел: он не выходил из нее, а просто возник на дорожке, ведущей от замка в сад. Явившийся был Энтони незнаком — невысокий молодой человек в накинутой поверх черного дублета мантии со свободными рукавами, какие носят университетские профессора, и плоской шапочке, придававшей его округлому миловидному лицу беззащитное и даже детское выражение. Он пристально глядел на Энтони широко распахнутыми светлыми глазами. Энтони же, хотя и смог рассмотреть в облике незнакомца множество деталей — даже оторвавшуюся пуговицу на дублете, — вдруг отчетливо осознал его совершенно нетелесную, потустороннюю природу.

Энтони всегда больше интересовали люди и их мирские дела, чем магия, но ему довелось пролистать пару-другую книг об ангелах и демонах. О призраках он, конечно, тоже читал, так же как и о том, что подобные создания редко несут людям добро, а может и вовсе являются порождениями дьявола. Однако видение не испугало его, так же как не испугало чужое прикосновение сегодня утром.

Его даже охватил азарт. Потаенный смысл, который он пытался постичь, наконец приоткрылся. Детали головоломки совпали. Например, стало совершенно очевидно: странные, пугающие сны и видения удивительным образом подходят друг другу. Художник, рисовавший юного любовника, и темноглазый незнакомец, смотревший на Энтони из окна башни, где жил давно умерший сын Лафона; два брата, потерявшие друг друга на сельском празднике, и два белокурых юноши в саду; молодой священник, так страстно искавший истину, что обратился к запретной религии, и джентльмен в мантии ученого богослова…

Словно услышав мысли Энтони, призрак улыбнулся полными бледно-розовыми губами, кивнул и, полуобернувшись, указал на дверь в галерею, приглашая войти.

Энтони поднялся. Сделал несколько шагов. Остановился. «Снова видели то, чего нет, мой мальчик?» — прозвучал как наяву голос Лафона. Но манящий край мантии, мелькнувший уже в дверном проеме, оказался сильнее.

Энтони зашагал следом, тут же обнаружив подле себя Самюэ, который склонял голову, пытаясь заглянуть ему в глаза, и тревожно вздыхал.

— Хочу пройтись по нижнему этажу, — объяснил Энтони.

Наверняка видение предназначалось только для его глаз, но присутствие Самюэ вовсе не мешало, даже напротив, успокаивало. Пусть будет рядом. Энтони еще не доверял своей заживающей ноге, к тому же и ему не хотелось, чтобы встревоженный Самюэ привлек внимание Лафона.

Когда они вошли в галерею, призрак, склонив набок голову в темной шапочке, уже стоял на другом конце прохода, между двумя полосами света, падавшими из широких окон. Едва Энтони его увидел, он повернулся и двинулся дальше. Энтони помнил, что на противоположном конце галереи должны располагаться двери в зал, где они обедали с Лафоном, но в той стороне, куда звал призрак, он раньше не бывал.

Ступая сквозь полосы света и тени, он двинулся за своим провожатым. Самюэ следовал по пятам, и, свернув за видимой только Энтони черной мантией, они оказались в помещении, более просторном и высоком, чем обеденная зала. Это была замковая часовня.

Сводчатый потолок поднимался на три этажа, до самой крыши, в серокаменных стенах сияли длинные остроконечные арки окон. Возможно, когда-то их украшали цветные витражи, но сейчас в окна врезался ничем не искаженный солнечный свет, и лучи пронзали часовню, как копья. Один из них падал на простой стол с двумя закопченными масляными лампами, который стоял там, где следовало располагаться алтарю, и составлял все убранство часовни. Даже для самого ревностного реформата это запустение выглядело странным. Зловещим.

Энтони вспомнил домашнюю церковь в отцовском Горхэмбери. Беленые стены с резными панелями светлого бука. Мелкие стекла чуть подкрашены желтым, так что даже в пасмурный день пространство заполнено теплым светом. Скамьи с бархатными подушками. Душистые травы на полу. А эта часовня пахла пылью и выглядела пустым скелетом, балки-ребра тянулись в вышину, и неверные шаги Энтони шелестели по сухим костям.

Самюэ взял его за локоть и потянул обратно к выходу в галерею. «Давайте уйдем», — говорил умоляющий взгляд. Энтони готов был поддаться — его и самого пугала эта пыльная пустота, — но в глубине часовни, там куда не достигал свет, вновь появился призрак. Будто почуяв сомнения Энтони, он укоризненно покачал головой и поднял руку в широком черном манжете. Несколько мгновений указующий перст белел в полумраке — и призрак исчез. Взглянув туда, куда он указывал, Энтони увидел маленькую дверцу.

Сколоченная из потемневших досок, окованная тронутыми ржавчиной полосами железа, она выглядела старой, но, когда Энтони, набравшись духу, взялся за кольцо посередине и потянул, дверь поддалась, издав лишь тихий шелест дерева, потершегося о камень. Петли повернулись мягко и бесшумно. Кто-то смазывал их, заставлял работать. За дверью был провал во тьму, в которой тонули ступени винтовой лестницы. Из горла Самюэ вырвался беспомощный стон.

— Ты раньше спускался туда? — спросил Энтони.

Тот отрицательно помотал головой.

— Но ты знаешь, что там?

Ужас исказил лицо Самюэ. Он знал? Догадывался? Боялся узнать? Чего бы он ни страшился, Энтони должен был увидеть своими глазами то, что хотел показать призрак.

— У тебя есть огниво?

Кивок.

— Зажги одну из ламп на столе, ту, в которой больше масла, и отдай ее мне. Дальше можешь не ходить. И поторопись. Я не хочу, чтобы нас тут застали.

Самюэ сокрушенно вздохнул.

 

 

Вместе они ступили на тесную винтовую лестницу. Верный Самюэ впереди, сжимая лампу в руке, Энтони следом. Снизу тянуло холодом.

Узкая лестничная шахта кончилась довольно быстро, приведя их в такой же узкий и короткий коридор, к похожей двери. Самюэ снова бросил на Энтони умоляющий взгляд — черные глаза блестели в желтом свете, несчастные и влажные, как у загнанного оленя. Энтони протиснулся вперед и потянул за кольцо на двери — безрезультатно. Тогда он толкнул ее, и она открылась так же легко и бесшумно, как первая… В лицо Энтони слабо пахнуло знакомым травяным запахом.

— Посвети, — шепотом велел он.

Самюэ просунулся в тесный дверной проем, прижимаясь плечом к плечу Энтони, и поднял лампу. Сфера тусклого света закачалась в темноте, выхватывая странные образы. Что-то поблескивало, что-то изгибалось, что-то свисало с потолка, что-то похожее на гигантскую жабу разевало черный рот. Энтони забрал лампу из дрожащей руки Самюэ и сделал несколько шагов внутрь комнаты. От волнения ломило виски и сводило грудь, но настоящего страха он не чувствовал.

Предъявленная слабому масляному свету жаба оказалась куполообразной печью, сложенной из кирпича. Сбоку крепились меха для поддержания пламени. Напротив печи стоял стол, и на нем громоздились в беспорядке реторты и колбы, ступки, латунные котелки, аптекарские весы, каменные и деревянные дощечки, разного размера ящички. Над всем этим возвышалась небольшая жаровня, на которой гнул шею закопченный алембик. Среди хаоса Энтони увидел знакомую ониксовую шкатулку с притертой крышкой и литерой «Л».

Сомнений не было: они оказались в алхимической лаборатории. Энтони поднял лампу повыше и стал обходить помещение. Пару раз его лицо задели пучки желтой пижмы, которые — одни высохшие, другие совсем свежие — свисали с балки под потолком, издавая яркий травяной аромат, мешавшийся с запахом копоти от печи, и другим — тяжким, сырым запахом подземелья.

Свет лампы слабо касался стен. Энтони и сам не был уверен, что именно ищет, пока наконец в дальнем углу не выступил из мрака сундук, такой большой, что мог бы служить лежанкой. Замка на нем не оказалось, и Энтони, передав лампу Самюэ, опустился на колени и откинул крышку. Внутренность сундука заполнена лишь наполовину, а содержимое укрывал отрез светлого льна. Под ним угадывались очертания чего-то прямоугольного, диагональю дюймов в тридцать. Картина… Энтони откинул покров и за тонкую раму поднял ее на свет. Это оказался портрет юноши. Он был изображен по пояс, в одной рубашке, с непокрытой головой. Распахнутый ворот, конечно, должен был символизировать открытость души, но кудри юноши торчали так небрежно, а на щеках горел такой румянец, что в сыром подземелье повеяло теплом постели.

Энтони уже видел эту картину. Он рисовал ее во сне, и этот юноша с портрета — его нетерпеливая модель — смеясь, обнимал его за талию и заглядывал через плечо. Сын Лафона, вот кто ее нарисовал.

— Господь милосердный, — прошептал Энтони, в первый раз с той минуты, как последовал за призраком, вспомнив имя Господне. Им овладело желание бросить картину обратно в сундук, но в это мгновение в качнувшемся свете лампы он увидел знакомый зеленый проблеск. Венецианский бархат цвета еловой хвои, переливающийся, как благородное золото, и изрядно этого золота стоивший. В сундуке лежала охотничья куртка Энтони, а рядом свернутая простыня. Рука дрогнула, он едва не выронил картину. Осторожно прислонил ее к стене. Он догадывался, что найдет внутри свертка. Развернул. На белом льне темнели его собственные остриженные локоны.

Было в сундуке и другое…

Черный плащ с шитьем и голубой шелковой подкладкой. Сумка — такие носят университетские. Внутри шапочка и изящной работы кольцо — солнечные часы. Резной гребень со сценкой античного пира, очень похожий на тот, что был у Энтони. Вышитые атласные туфли для танцев. Многоствольная флейта-сиринга. Энтони перебирал вещи дрожащими пальцами. Нашел еще один локон — не свой, белокурый, завернутый в шелковый платок.

— Что это? — прошептал он. — Самюэ, что здесь происходит?

Самюэ, до сих пор покорно и тихо державший лампу, издал обреченный вздох. Тронул Энтони за плечо и, когда тот наконец оторвал взгляд от содержимого сундука, отошел к дальней стене и осветил проход-арку высотой в человеческий рост. Ее не закрывали ни дверь, ни занавеси, и тусклый свет, который выплеснулся туда бледным язычком, не показал ничего, кроме каменного пола.

— Что там? — спросил Энтони.

Самюэ нерешительно повел плечами. И снова невозможно было понять: он знает, догадывается, боится узнать?

Энтони подошел к арке. В лицо пахнуло запахом мази — куда более густым, чем в лаборатории. Во влажном сыром воздухе травяная терпкость словно ушла на дно, и аромат стал таким тяжелым и приторным, что Энтони замутило.

— Идем, — проговорил он, скорее самому себе, чем своему безмолвному спутнику, который преданно последовал за ним. Присутствие Самюэ — движения большого, сильного тела за плечом — и даже его ощутимый страх придавали Энтони храбрости.

Помещение за аркой оказалось более просторным, чем лаборатория, и огонек масляной лампы совсем в нем потерялся. Энтони и Самюэ прошли несколько шагов, прежде чем из тьмы выплыл дубовый стол — небольшой, футов семи в длину и трех в ширину. Свет скользнул по столешнице, добела чистой, словно ее долго оттирали солью и песком. На ее краю стояло блюдо с дюжиной оплывших свечей. Самюэ зажег их одну за другой. Жаркие язычки огня задрожали, тени заскользили по каменным стенам. И по стоявшим вдоль стен постаментам — нет — саркофагам, выточенным из того же серого известняка, из которого были сложены стены и пол.

Взяв лампу, Энтони подошел к тому, что стоял ближе. Крышки на саркофаге не было, и внутри, скрывая содержимое, лежала широкая полоса ткани, пропитанная чем-то масляным, жирным, тяжелым. Давно знакомой мазью. Невыносимо приторный аромат поднимался удушающей волной и ударял в ноздри. Энтони поперхнулся и все же заставил себя заглянуть под покров. Занемевшими пальцами он потянул ткань, заранее понимая, что под ней увидит…

Он покоился на насыпанной в саркофаг соли, как на белых перинах. Юность его была очевидной — еще по-детски выпуклый лоб, узкий и чистый подбородок, не тронутый щетиной. Тонкая шея и ключицы. Кожа туго обтягивала кости, но пропитавшая ее мазь придала ей упругость, свойственную живой плоти. Если бы не жирный блеск мази, забившей губы и ноздри, не облепившие голову волосы, если бы не неподвижность груди, можно было бы поверить, что юноша просто спит, изможденный долгой болезнью. Если бы не этот блеск…

Энтони накрыл запоздалый ужас. Он вскрикнул. Тяжелый покров выскользнул из пальцев и с влажным звуком упал на лицо мертвеца.

Лампа закачалась в руках. Энтони повело, в глазах потемнело, и он до боли укусил губу, чтобы не лишиться чувств. Отступил на несколько шагов. Смятенный разум продолжал выхватывать из окружения детали, которые, помимо воли самого Энтони, стягивались в единую картину.

Саркофагов было пять, а может и больше — часть подземелья терялась в темноте. Они стояли, прилегая к стенам боковой стороной, и на четырех были вырезаны имена. Только имена, без фамилий или дат рождения и смерти, без эпитафий. На том, возле которого стоял Энтони, было написано «Шарль». На трех других — «Габриэль», «Оливье», «Этьен». Еще на одном, на пятом, имя только начали вырезать: «Эн…»

Сердце Энтони пропустило удар.

— Лафон их всех убил, — тихо проговорил он. — Своего сына, потом остальных — молодого богослова, белокурых братьев… А ты, Самюэ, — он поднял лампу выше и взглянул на слугу, — не знаю, бывал ты в этом подземелье раньше или нет, но тебе все было известно.

Самюэ указал рукой на саркофаги, потом прижал ладонь к груди и затряс головой. От его отчаянных жестов заметались тени.

— Верю. Ты не убивал, — согласился Энтони. Его вдруг поразила догадка. — Ты не убивал, но ты видел, что Лафон сделал со своим сыном. Это тебя напугало так, что ты навсегда утратил дар речи. Это, а вовсе не бойня в день Святого Варфоломея.

Самюэ сжал немые губы. Кивнул.

— Меня Лафон тоже собирается убить. Верно?

Он заставил себя подойти к пятому саркофагу. Как он и предполагал, тела там не было, только поблескивали, отражая пламя, кристаллики соли. Белоснежное ложе ожидало… Ожидало Энтони.

Он стоял перед приготовленной для него гробницей и под лихорадочный стук сердца обдумывал, что делать дальше. Вернуться в сад. Скрыть смятение и страх. Удастся ли уговорить Лафона поехать на верховую прогулку? Если нет, то сможет ли Самюэ вывести для Энтони лошадь? Заперты ли ворота замка?.. И надо скорее уходить из подземелья…

По гробницам метнулись тени. Самюэ за спиной издал горестный стон. Прежде чем обернуться, Энтони уже знал: он слишком мешкал. Он опоздал. Прозевал возможность спастись. Вела ли призраком молодого богослова злоба или желание предостеречь от беды, но он заманил Энтони в ловушку.

Лафон подошел к столу, положил ладонь на белесую столешницу. Вслед за ним, нагнув голову, чтобы пройти в низкую арку, появился старик Дамиан с фонарем в руке. Он тоже встал у стола, подле Лафона. Энтони бросилось в глаза, что столешница как раз такого размера, чтобы удобно было уложить человеческое тело.

Он оказался в западне. Лафон с Дамианом стояли между ним и аркой, ведущей из подземелья. Он все еще хромал и был безоружен. Правды ради, он никогда не отличался воинскими талантами, но все же, будь у него в руках шпага, можно было хотя бы попытаться... Правда, был еще Самюэ. Он силен и, если только решится помочь… Но Лафон о нем тоже не забыл.

— Ты! — Он указал пальцем на молодого слугу. — Не зря говорится в Евангелии: «Неверный в малом неверен и во многом». Прочь отсюда, с тобой я разберусь потом.

И Самюэ, чье присутствие согревало Энтони, на чью защиту он втайне надеялся, Самюэ склонил голову и поплелся прочь, как виноватый пес. Тень скользнула по каменным стенам, по саркофагам, по непоколебимой фигуре Лафона, по кряжистой фигуре Дамиана — и Самюэ исчез в темноте.

Лафон перевел взгляд на Энтони. Огни свечей поблескивали в его глазах, как в глубокой воде, но прочесть их выражение было невозможно. Энтони ждал гнева, и когда Лафон заговорил, безмятежность в его голосе напугала больше, чем могла бы напугать ярость. Она, так же ясно, как жуткое содержимое саркофагов, показывала, насколько далеко ушел Лафон в своем безумии.

— Что ж, Господь открыл вам путь сюда, значит время пришло.

Высокий голос отозвался в подземелье влажным эхом. Энтони едва слушал, что Лафон говорит. Стоять, как теленок перед мясником, ожидая ножа, было невыносимо, и, стараясь дышать ровнее, Энтони не отрываясь следил за Дамианом в надежде, что тот утратит бдительность. Дамиан сверлил его взглядом в ответ. Энтони опустил голову, показывая, что смирился с судьбой, и, едва увидев из-под ресниц, как старик повернулся к хозяину, бросился в темный проем арки. К спасению.

Конечно, ничего не вышло. Лодыжка взвыла от боли, заставив припасть на правую ногу, но даже двигайся Энтони быстрее, не успел бы: Дамиан стоял ближе к арке и преградил ему путь. Энтони толкнул его, стараясь сбить с ног. Это было все равно, что пытаться свалить вековой дуб: так силен и огромен был старик. Схватив Энтони, он грубо развернул его и поставил перед Лафоном. Энтони дернулся. Пнул Дамиана здоровой пяткой в голень.

Лафон покачал головой:

— Не бейтесь так. Дамиан очень силен. Он вас все равно не отпустит, но останутся синяки.

— Так велите ему меня отпустить, дьявол вас забери! — крикнул Энтони.

— Не поминайте Нечистого. — Лафон легонько шлепнул его по губам.

— Не смейте! — задохнулся он и снова попытался вывернуться из рук Дамиана. Бесполезно. Тот встряхнул его за плечи.

 Лафон смотрел на них, склонив голову набок. Каменные глаза ожили нежностью, которую Энтони не раз уже замечал в его обращенном к себе взгляде.

— Я понимаю, вы испуганы, — вздохнул Лафон, — но постарайтесь не слишком вырываться. У вас легко появляются синяки. Видите ли, мой мальчик, я всегда узнаю таких, как вы. Господь показал мне знаки: эта нежная теплая кожа, блестящие глаза, мягкие волосы. Полные горячей крови тела. Души, чувствительные к красоте. Часто наделенные талантами к поэзии, рисунку или музыке, которым отдаются с чрезмерной страстью. О, музыка — это верный знак. Избранные души, но слишком нежные и хрупкие, чтобы бороться с греховной человеческой природой.

Пусть он говорит, подумал Энтони. Пусть говорит, а не берется за нож. Или как он убил этих несчастных? На том мальчике не было никаких следов.

— Зачем они вам? — выдохнул он. — Эти знаки?

— Не мне, — ответил Лафон. — Господу! Чтобы я берег избранных для Царствия Его. В первый раз он даровал свою милость через меня моему сыну. Габриэль тоже был таким… Его мучали страсти. Водили путями греха. Но я сделал так, чтобы он больше не терзался. Сократил его путь к Всевышнему. Сберег его молодость и красоту для Грядущего дня.

— А эта мазь?.. — спросил Энтони, все надеясь, сам не зная на что. На внезапную слабость Дамиана? На помощь Самюэ? На то, что король Анри явится с войском и спасет его?

— Я с юности питал интерес к чудесам Божьего творения, — ответил Лафон. — Применял свои знания с пользой в военных походах. Мази для заживления ожогов и ран мне всегда удавались, и когда Господь велел, я догадался, что делать. Я сделал все так хорошо, что Он дал мне знак продолжать.

— И никто не знал, что вы тут творите?

— Господь призвал Габирэля, когда в стране бушевала резня. Я сказал, что он пропал без вести. Погиб от рук папистов. Моя жена тогда гостила у родственников в Бордо. Только один бестолковый мальчишка случайно увидел, как я ухаживаю за телом Габриэля.

— Самюэ… — прошептал Энтони.

— Да. Господь лишил его речи, чтобы он никому не открыл моей тайны. Это тоже был знак. Я понял, что должен избавиться от прежних слуг и найти себе новых. Немых. Но Дамиан, — Лафон с улыбкой покачал головой, — Дамиан — мой старый слуга. Он был со мной с самой юности. Воистину верный, он сам лишил себя языка, чтобы не покидать меня.

Энтони содрогнулся в цепких руках. Слуга был так же безумен, как господин.

— Моя жена пыталась меня остановить, — продолжал Лафон. — Она не понимала, что я делаю. Не верила, что мне ведома воля Его. И она никак не могла смириться с потерей Габриэля. О, — воскликнул Лафон, заметив дрожь Энтони, — я не убивал ее. Я не убийца. Господь забрал ее, чтобы она не мешала мне исполнять мой долг.

— А другие? — спросил Энтони.

— Другие… — задумчиво повторил Лафон и прошел к саркофагам. Дамиан подтолкнул Энтони, так чтобы он повернулся и слушал. — Следующими появились двое братьев. Шарль и Оливье. Родители погибли в семьдесят втором, и мальчики поселились в Ажене у своего дяди. Строгое воспитание, тонкий ум. И горячая кровь. Как-то я увидел их на сельском празднике. Слишком много вина, слишком много музыки. Младшего я увел прямо оттуда. Старший приехал сам на следующий день. Разыскивал брата. Все оказалось очень просто.

— И никто не спохватился, когда они пропали?

— Тому, на чьей стороне Господь, легко отвернуть ненужные взгляды. Господь мутит разум грешников. Разбойники. Речной водоворот. Мало ли пропавших без следа в наши тревожные дни.

У Энтони сдавило горло. Неужели и о нем так скажут? Или уже говорят? Том напишет письма в Англию. Матушке. Брату. Король Анри тоже велит написать от своего имени. Выразит сожаления.

— Последним был Этьен. — Лафон перешел к другому саркофагу. — Он изучал богословие. Как и вы, встречался в Женеве с преподобным Беза. Потом стал священником в городке всего в миле от замка. Он навещал меня. Переживал о моем затворничестве. Я сразу увидел в нем все знаки, — к ужасу Энтони, Лафон склонился над телом и поднял покров, — медовый голос, нежное лицо. Страстная плоть и мятущийся ум. Это было всего два года назад. — Он улыбнулся мертвецу, как мать младенцу. — А теперь Господь прислал ко мне вас, Энтони.

— Разве вам известна воля Его? Разве Господь не назначил каждому срок и место? Разве не должны мы исполнять предначертанное нам на земле, а не дезертировать, словно трусы с поля боя?

Лафон подошел к нему.

— Господь в милости своей желает облегчить ваш путь. Сократить ваш срок в смертной юдоли.

— Промысел Всевышнего непознаваем! — воскликнул Энтони. — Откуда вам знать, чего Он желает и какой срок отвел мне?!

— Откуда мне знать, мой мальчик? — Лафон погладил Энтони по щеке и ласково улыбнулся. — Я орудие в руках Господних. Вот откуда. Дамиан, забери его наверх.

Дамиан поднял Энтони на руки. Как мясник теленка. От его одежды тоже исходил аромат мази — теперь, когда Энтони знал ее применение, совершенно жуткий. Он мешался с запахом пота, чужого тела. От этих миазмов и от облегчения, которое пришло с понимаем того, что его не убьют прямо здесь и сейчас, Энтони лишился чувств.

 

Пробуждение напоминало первое пробуждение Энтони в замке. Как и тогда, за окном стоял поздний день, как и тогда, кто-то переодел его в ночную сорочку, но в этот раз голова не болела и не кружилась, только ныла лодыжка, и грудь сжимало страхом и тоской. Несколько мгновений Энтони готов был поверить, что все увиденное — призрак, подземелье, мертвые тела в соли и ароматной мази, явление Лафона и Дамиана — лишь сон, горячечный бред. Он заболел, пролежал в лихорадке сутки, может и дольше. Сейчас в спальню войдет Лафон, и Энтони его повеселит рассказом о том, какие кошмары ему почудились в жару, а Лафон ответит, что уже отправил гонца в Ажен и доктор Кайар и Том скоро будут здесь.

Хотелось поддаться утешительным фантазиям, но тоска и чувство непоправимой беды оказались сильнее. Энтони поднялся и обошел спальню. Дверь была заперта снаружи. Его одежду, все мелкие вещи и, конечно, рапиру и нож унесли. Остались Библия, колокольчик и глиняная кружка с разведенным водой вином, к которому Энтони решил не притрагиваться, несмотря на жажду, опасаясь яда.

Два окна выходили в сад. Рамы в мелких переплетах плотно прилегали к проемам и не открывались ни наружу, ни вовнутрь. До земли было футов пятьдесят. Энтони подергал шнуры, привязывающие полог кровати, но они показались ему слишком тонкими и короткими. Он стал раздумывать, сможет ли связать веревку из разорванной простыни, а потом высадить раму и спуститься в сад. В плане было множество слабых мест, и все могло пойти не так и сорваться, в самом прямом смысле, но лучшей идеи не было, а ждать в бездействии Энтони не хотел.

Он попытался разорвать простынь. Полотно ожгло ладонь, само не потерпев никакого урона. Его пальцы, так ловко обращавшиеся с лютней, верджинелом и флейтой, вовсе не были умелы в более грубых делах, и ни к ремеслам, ни к механизмам он никогда не питал интереса. Какой ширины должна быть ткань, чтобы выдержать его вес? Куда прикрепить веревку? Но главное — сколько у него времени? Когда Лафон сочтет, что час пробил? Извращенная логика его безумия была Энтони неведома.

Прочное льняное полотно, еще и подрубленное по краю, никак не поддавалось. Он взял глиняную кружку и со всей силы стукнул о каменный пол. Кружка разбилась со звоном. Энтони замер. Если Лафон велел Дамиану караулить у двери, то затея провалилась, но никто не пришел. Должно быть, его тюремщик верил в прочность засова. Или в слабость и безволие Энтони. Выбрав самый острый осколок, он оставил другие валяться на полу — пусть решат, что он расколотил кружку от злости или по неловкости, — и начал перетирать край простыни. Нити истончались и поддавались.

Сквозь шелест и шорох ткани он прислушивался к звукам за стеной, но в чреве замка царила тишина. Ни люди, ни призраки не приближались к дверям. Энтони тревожили мысли о судьбе Самюэ. Он навлек на несчастного слугу гнев Лафона, и теперь тот наверняка наказан — возможно, заперт или даже убит. Вместе с виной Энтони чувствовал и досаду. Самюэ мог бы помочь… Нет, это было несправедливо. Самюэ показал ему, как Лафон отсылает королевских гонцов, и не донес, когда Энтони пошел в подземелье, а отправился с ним. Уже то, что, с детства пребывая во власти сумасшедшего, он не впал в безумие сам, а сохранил доброе сердце, говорило о силе его духа. Энтони пообещал себе, что, если ему удастся выбраться живым, он заберет Самюэ с собой и возьмет на службу. Если тот, конечно, пожелает.

За этими мыслями он отпорол подрубленный край, перетер несколько нитей, и ему удалось оторвать от простыни широкую полосу. Ручная монотонная работа придавала спокойствия, но время за ней текло быстрее, чем хотелось. Закатное золото за окном сменилось на густую вечернюю синеву, когда за дверью послышались шаги: знакомая твердая поступь Лафона и тихое шарканье Дамиана.

Энтони поспешно сунул осколок и разорванную простыню под тюфяк, задвинул полог и, подобрав еще один осколок, с колотящимся сердцем отошел к окну.

Дверь отворилась.

В детстве между ним и братом считалось, что Энтони лучше умеет спрятать украдкой принесенное в спальню лакомство или книгу, но куда было близоруким глазам нянюшки до взгляда безумного Дамиана. Он безошибочно прошагал к постели, поднял тюфяк и достал все, что Энтони надеялся утаить.

Лафон сокрушенно вздохнул и указал на жалкое оружие, которое Энтони сжимал в руке.

— Бросьте это. Вы же не думаете, что сможете убить меня глиняным черепком? Сбежать вам тоже не удастся. Я знаю, вы боитесь, но постарайтесь не мучать себя сомнениями. У нас важное дело — подготовить вас к завтрашнему дню.

 «Завтрашнему…» Значит, еще не сейчас. От облегчения Энтони пошатнулся, сведенные от напряжения пальцы разжались, черепок упал на пол.

Лафон поставил на сундук ониксовую шкатулку.

— Снимите рубашку. Мазь нужно нанести на все тело. — Заметив, что Энтони не двигается, он добавил: — Не стоит стесняться наготы. Мы все приходим в этот мир нагими.

— Что, если вы ошибаетесь? — спросил Энтони. — Если я не тот, не избранный. Вы совершите напрасное убийство, а это тяжкий грех.

Лафон рассмеялся.

— Я отбросил последние сомнения, когда услышал, как вы поете. А как вы говорили о музыке! Ваш голос, ваша страсть. Ошибки быть не может: вы предназначены мне. Предназначены остаться здесь. Снимите рубашку, — строго повторил он, — не упрямьтесь.

Старик Дамиан возвышался у дверей. В его глазах, тусклых, как у снулой рыбы, читалась готовность схватить Энтони и раздеть по первому же знаку хозяина. Энтони развязал тесемки и стянул с себя рубашку.

— Подойдите, — велел Лафон.

Зачерпнув мазь, он начал втирать ее, размеренно двигаясь по телу сверху вниз. Шея, грудь, по плечам, предплечьям, запястьям, до самых кончиков пальцев, живот. Энтони зажмурился. Лафон развернул его и принялся растирать спину. Запах стал таким густым, что казалось, в комнате клубится видимый глазу туман, болезненно желтый, как старый кровоподтек. Вместе с мазью, с ее приторным ароматом, ужас впитывался, проникал сквозь поры, пробирался к самым потаенным уголкам души.

— Мазь работает лучше, если нанести ее заранее, пока кровь двигается по телу, — объяснил Лафон спокойно, словно говорил о чем-то обыденном, например, о виноградниках или уходе за лошадью.

— Пожалуйста, — прошептал Энтони. — Пожалуйста, отпустите меня. Я не хочу умирать.

— Вы будете жить вечно, мой мальчик. — Лафон опустился на колени. — Ваша кожа прекрасно принимает мазь. Я сохраню вашу красоту не для похоти и тщеславия, а для того, чтобы воздать хвалу творению Всевышнего.

Теперь его руки двигались по бедру Энтони. Он растирал кожу от колена к паху, но не касался мужского естества. Энтони закричал бы, ощути там прикосновение твердых, блестящих от мази пальцев. Лафон сделает это потом, когда убьет его? Срежет ли он там все волосы? Энтони передернуло от отвращения. Горло сжалось. Он вдруг услышал словно со стороны, что даже не рыдает — тихо скулит от ужаса. Мазь покрывала почти все тело, повлажневшая и растертая кожа отдавала тепло, и он промерз до самого сердца. В нем не осталось ни капли храбрости. Когда Лафон закончил, его била такая дрожь, что он едва стоял на ногах.

— Скажите хотя бы, — прошептал он, обхватывая себя руками, — как вы меня убьете.

— Обещаю, я не испорчу вашу красоту. И не причиню вам боли. Дамиан, помоги ему одеться.

Бессловесное орудие своего господина-чудовища, Дамиан одевал Энтони, как куклу. Грубые руки, запах, хриплое дыхание — все было отвратительно, но, когда Энтони попытался сам завязать тесемки у горла, чтобы избавиться от непрошенных прикосновений, Дамиан отвел его руки, не желая ни в чем отступать от приказа хозяина. Складки ночной рубашки падали до лодыжек, мазь быстро впиталась, и все равно Энтони казалось, что ткань липнет к коже.

Лафон окинул его довольным взглядом и произнес:

— Все свершится завтра. В день седьмой. А теперь мы будем молиться.

 

Покорившись, Энтони встал на колени у постели и, уперев локти в одеяло, сложил ладони. Лафон, как делал всегда во время их совместных молитв, опустился рядом, ничуть не волнуясь о том, что Энтони достаточно руку протянуть, чтобы его коснуться. Они слышали дыхание друг друга, почти касались плечами. Энтони мог бы напасть. Пустое... Дамиан никуда не ушел, тоже молился на коленях у двери.

Привычные слова псалмов, которые Энтони повторял вслед за Лафоном, погрузили его в странное состояние отрешенности и смирения. Нет, он не верил в то, о чем бредил Лафон, — тот был безумцем, убийцей, монстром, — но люди умирают от множества причин: от болезни, на поле боя, от рук разбойников, от несчастных случайностей. Если Господь отмерил Энтони такой короткий срок, то Лафон и правда мог послужить Его орудием. И если это замысел Всевышнего, что тогда остается, кроме как покориться воле Его?

Кожа после мази слегка немела, но это было приятное онемение, словно душу и разум тоже тронуло безразличие. И запах опять стал казаться убаюкивающе приятным. Что, если мазь отравлена? Может, Лафон уже убил Энтони? Тогда он не солгал: было совсем не больно.

Энтони вдруг ощутил прилив благодарности к Лафону. Он все же пытается идти Божьим путем, пусть безумие — какой-то род черной меланхолии или мозговая лихорадка — чудовищно извратило его понимание. И он ни разу не причинил Энтони боли, всегда относился к нему с такой заботой, как к собственному сыну…

Нет, все не так… Лафон — чудовище. Он убил своего сына. Убил Оливье, и маленького Шарля, и молодого священника. Но ведь все они были грешниками… Как сам Энтони. Мысли путались…

Он вдруг увидел. По другую сторону постели, тоже на коленях, стояли четверо: темноглазый Габриэль Лафон, белокурые братья Шарль и Оливье, Этьен в плоской университетской шапочке. Они улыбались и протягивали к Энтони руки. Они повторяли вместе с ним слова молитвы. Они обещали покой, утешение, братскую любовь. Они так давно ждали его. По щекам Энтони полились слезы облегчения и благодарности. Он больше не боялся.

Прощаясь, Лафон склонил к себе его голову, утер слезы и поцеловал в лоб.

— До завтра, мой мальчик.

Лафон и Дамиан вышли. С шумом задвинулся засов. Энтони обвел плывущим взглядом комнату и со смутным сожалением увидел: призраки исчезли. Он забрался в постель, накрылся одеялом и тут же провалился в беспамятство.

Воскресенье

Спальня была залита серым светом, как холодной водой, и Энтони нырнул в нее из теплой безмятежности сна. Задохнулся. Кто-то тряс и тряс его за плечи. Воспоминания возвращались рывками. Призраки. Лафон. День седьмой. Нужно бежать…

Энтони наконец разлепил тяжелые веки.

На постели сидел Самюэ. Это он тряс Энтони, прогоняя дурман и морок. Отбросив всякие сословные порядки, Энтони обнял его за шею и расцеловал в обе щеки.

— Самюэ, добрый Самюэ. Я боялся, с тобой что-то сделали... Убили.

Он опустил ладони Самюэ на плечи, и тот вздрогнул от боли. Энтони нахмурился.

— Тебя снова высекли?

Кивок. Самюэ поднял руки и показал под манжетами следы веревочных петель.

— И привязали?

Кивок.

— Но ты сбежал?

Самюэ отрицательно покачал головой.

— Лафон тебя отпустил?

Кивок.

Мысли Энтони ворочались медленно и нехотя цеплялись одна за другую. Значит, Лафон, ослепленный верой в свое предназначение, думал, что немые слуги полностью подчинены его воле, что предательство Самюэ было лишь временным отступничеством. Но Лафон ошибся. В чем он ошибся еще? Чего не предусмотрел?

— Как ты прошел сюда?

Самюэ изобразил целую пантомиму, и сонный Энтони расшифровал ее не без труда.

— Ты украл что-то из лаборатории и подмешал в еду? Яд?!

Лафон и в самом деле сильно ошибался в своем молодом слуге. Самюэ помотал головой и подложил руки под щеку.

— Сонное зелье? Хорошо… А Лафон?

Самюэ пожал плечами, потом вытащил из-за пазухи ломоть хлеба и кожаную флягу и протянул Энтони. Несколько глотков воды окончательно привели его в чувство. Он стиснул руку Самюэ:

— Нам нужно бежать. Ты знаешь, где держат лошадей? Мы сможем туда добраться?

Самюэ отчаянно закивал и показал на сваленную на кровать охапку одежды. Энтони на миг задумался, стоит ли тратить время… Конечно. Гораздо лучше, чем бежать из замка босиком и полуголым.

Он торопливо жевал хлеб, пока Самюэ помогал ему натянуть чулки и бриджи. Просунул руки в рукава дублета. Вместе они затянули шнуровки. Вместе с одеждой Самюэ — да Энтони и сам не разглядел его сообразительности — принес сапоги для верховой езды. Правый давил на снова распухшую лодыжку, но для путешествия они годились куда больше, чем ботинки из тонкой кожи, которые Энтони носил в замке.

— А моя рапира?

Самюэ покачал головой и потянул его за руку. Медлить было нельзя.

Поев и выпив воды, Энтони почувствовал себя лучше, но, должно быть, мазь и правда, хоть и не убивала, но одурманивала. Его пошатывало. Серый камень стен шел волнами. Чудился из полумрака коридоров то шум, мерный как прибой, то молодой смех. Самюэ поддерживал Энтони под руку, и они брели по замку, словно по чреву морского чудовища, — спускались, поднимались, поворачивали. Может, это только казалось, что путь так долог и извилист, но, если бы не Самюэ, Энтони бы точно заблудился. Утонул бы в серых волнах. И все же, какими бы надежными путями ни вел Самюэ, добраться до конюшен им не удалось.

Они шли по галерее, пустой и гулкой, когда на встречу им вышел Лафон. Поднялся по каменным ступеням, словно чудище из глубин. Увидев их, остановился и покачал головой.

— Что же мне с вами делать, мой мальчик? — сокрушенно проговорил он. — Вы противитесь воле Его. — Он воздел к небу руку, в которой был зажат тяжелый пистолет. — Никто не противился. В конце концов, все понимали и шли с радостью. Только вы… — Его взгляд давил, утягивал Энтони на дно, как тяжелый камень. — Может, вы и в самом деле не избранный?

— Так отпустите меня, — сказал Энтони. Собственный голос звучал словно издалека. Полумрак качался сизым маревом, как в кошмарах, что снились ему в этом замке. Может, это тоже сон? Все сон…

— Нет. Так нельзя, — вздохнул Лафон. — И Самюэ снова тут с вами. Чем вы его соблазнили? Чудным голосом? Плотскими утехами? Это грех — соблазнять малых сих. Господь сокрушается, глядя на вас.

Рядом с Энтони Самюэ склонил голову и тяжело дышал. Вот сейчас он, как вчера в подземелье, покорится, послушается и уйдет. Энтони останется один. И Лафон убьет его. Сегодня. В день седьмой. В голову вдруг пришел нелепый вопрос: будет ли призрак Энтони появляться с уродливо обрезанными волосами или смерть вернет ему медные локоны? С губ сорвался нервный смешок.

В этот миг Самюэ издал бессловесный рев. Так могло бы зареветь животное — волк,  попавший в капкан, загнанный олень. Безотчетным движением Энтони отступил в сторону, а Самюэ, снова зарычав, ринулся вперед, несколькими прыжками преодолел разделявшее их с Лафоном расстояние и толкнул его в грудь. Лафон вскрикнул. Удивленно. Яростно. Они с Самюэ сцепились, качнулись. Покатились по лестнице вниз. Грохнул выстрел. Энтони прикрыл уши от звонкого эха. Зажмурился. Стало тихо, темно и неподвижно, и он стоял так, пока под веками не поползли зеленоватые полосы. Как водоросли в реке. Тогда он открыл глаза и захромал к лестнице. Его все еще шатало, и рядом не было Самюэ, на чье плечо он мог опереться.

Он остановился на верхней ступени. Внизу плескался голубоватый утренний свет, и Энтони понял, что лестница ведет в большой зал, где они когда-то обедали. Лафон и Самюэ лежали у ее подножия. Свет падал из широкого окна и розовым рассветным языком касался багрового пятна, выползшего из-под тел.

— Самюэ! — крикнул Энтони и стал спускаться по лестнице так быстро, как только мог своей неверной походкой.

Небольшое тело Лафона почти скрылось под Самюэ, упавшим на него лицом вниз. Они сплелись двое в одно, в изломанную химеру со странно перекрещенными конечностями. Заглушая дурманный аромат мази, их окутывали едкий пороховой дымок и медный сырой запах крови.

Энтони казалось, он все еще оглушен выстрелом, но вдруг услышал хрип. Увидел, как по спине Самюэ прошла дрожь. Новый хрип. Рухнув на колени, он с усилием перевернул Самюэ навзничь, еле успев поддержать голову, чтобы она не ударилась о каменный пол. Глаза Самюэ были закрыты, теплая смуглость щек сменилась болезненной серостью, в уголках рта выступила кровь. Энтони заставил себя опустить взгляд ниже, под грудную клетку.

Нажал ли Лафон на курок по собственной воле или случайно, выстрел пистолета, зажатого между телами, ранил обоих. И такие раны… Даже будь здесь самый искусный лекарь, надежды бы не было.

Энтони накрыл руку Самюэ своей, и тот распахнул глаза. С расширившимися зрачками, они были совершенно черными в тени густых ресниц, и Энтони понадеялся, что приближающаяся смерть смилостивилась над Самюэ и боли он уже не чувствует. На посеревшем лице читалась не мука, а ожидание и вопрос, как будто Энтони должен был объяснить, что делать дальше. Он не знал. Наверное, следовало помолиться, подготовить умирающего к встрече с Господом, но он только гладил руку Самюэ и говорил, что все будет хорошо. Что они уедут отсюда прочь и Энтони возьмет Самюэ к себе на службу. О том, как они станут путешествовать вместе. О том, как добр король Анри и весел его двор. И что Энтони непременно научит Самюэ читать и играть на лютне.

Самюэ, кажется, слушал, потом его черты вдруг исказило напряжение. Губы дрогнули, зашевелились, на них проступила розоватая слюна.

— Я… остановил его, — прохрипел Самюэ.

Произведя эту непривычную работу, губы вновь сомкнулись в слабой улыбке. Энтони стиснул его пальцы.

— Да, мой милый Самюэ, да. Ты настоящий храбрец.

Подняв тяжелую окровавленную руку, он прижал ее к своей щеке и сквозь слезы увидел, что взгляд Самюэ остановился. Несколько мгновений Энтони держал обмякшую ладонь в своих, потом бережно сложил руки Самюэ у него на животе, пряча рану. Закрыл ему глаза и стер кровь с лица.

Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как они столкнулись с Лафоном. Четверть часа? Больше? Меньше? За окном занимался восход, и розовый язычок света, падавший сквозь оконное стекло, уже дополз до лестницы и касался обожженной руки Лафона. Энтони совсем позабыл о нем.

Лафон был мертв. Теперь, когда безумный яростный дух покинул его, он выглядел просто маленьким пожилым человечком со смешными торчащими усами. Энтони, хотя и не должен был чувствовать к нему ничего, кроме ненависти и ужаса, ощутил странную печаль. Наклонившись, он заглянул в мертвое лицо и увидел на нем гримасу недоумения. О чем Лафон думал в последние мгновения? О том, что подвел Господа? Не выполнил Его волю? Или, может, о том, что Господь его подвел? Энтони закрыл навсегда остановившиеся глаза и, хромая, побрел прочь.

 

Он плохо помнил, как оказался во дворе замка. Возле старого колодца стояла оседланная лошадь. Его гнедой. Энтони подошел к нему и потрогал теплую шею. Значит, Лафон солгал о сломанной ноге и о том, что пристрелил его.

На миг Энтони поверил, что Самюэ тоже чудесным образом жив и сейчас подбежит, подсадит в седло… Нет. Самюэ умер. Энтони сам закрыл ему глаза. Пальцы все еще были испачканы кровью, он чувствовал ее запах. Энтони должен позаботиться о том, чтобы Самюэ достойно похоронили. Самюэ и всех остальных: Габриэля, Шарля, Оливье и Этьена. И Лафона тоже.

Гнедой нервно переступил, почуяв его беспокойство.

— Тише, тише. — Энтони взял его под уздцы. — Сейчас мы поедем домой.

Он понял, что больная лодыжка не даст ему запрыгнуть на лошадь с земли, и осторожно стал на осыпающийся край колодца. Оперся на холку. Неуклюже забрался в седло. Гнедой заплясал и, припав к его шее, Энтони увидел сверху, что колодец почти иссох, на дне скопилась густая тина и мелкие лужицы, в которых поблескивало отражение светлеющего неба.

Он свободен.

Энтони выпрямился в седле и взглянул на застывшую перед ним тушу замка. Похожая на выброшенное из воды мертвое чудовище, она заслоняла восток, и все же небо над ощетинившимися башенками наливалось розовым рассветом. Пора было уезжать. Он развернул гнедого и, тронув коленями бока, пустил шагом к воротам. Тяжелые створки были открыты.

Свободен. Эта мысль никак не присваивалась, оставаясь отстраненной данностью, которая не имела к Энтони отношения. Как будто эта чудом обретенная свобода принадлежала кому-то другому, не ему.

В воротах он придержал поводья и обернулся. На него из клубящейся и плывущей над ступенями замка тени смотрели четверо. Темнокудрый юноша улыбался. Два брата, совсем еще мальчишки, жались друг к другу. Молодой человек в университетской мантии махнул рукой.

 

— Я вернусь, — пообещал Энтони. — Вернусь и позабочусь о вас.

Гнедой нетерпеливо водил головой, но он все медлил. Восход разгорался, и между башнями вдруг вспыхнуло белое солнце. Может, это оно ослепило Энтони, а может у него все еще плыло в глазах, но ему почудилось, что на ступенях, чуть в стороне от остальных, он видит пятую фигуру — высокого юношу с выразительным длинным лицом.

— Я вернусь, Самюэ, я вернусь, — повторил Энтони и отпустил поводья. Гнедой зашагал вперед, словно лучше седока знал, куда ему нужно. На дороге к Ажену он сам поднялся в легкую рысь.

Эпилог

Король Анри и принцесса Екатерина сидели у постели Энтони. Они были удивительно похожи. Оба невысокие и крепко сбитые, с блестящими темными глазами и крупными носами. У обоих резкие черты скрашивала живость и готовность в любую минуту рассмеяться, какую не ждешь от людей, на чьих плечах лежит великая ответственность и которым столько пришлось пережить. Впрочем, сейчас ни у кого не было повода для веселья.

— Когда мои люди приехали в замок, — сказал король Анри, — они нашли в большом зале тело молодого слуги.

— Самюэ, — произнес Энтони. — Его звали Самюэ.

Король кивнул и нахмурился:

— Нашли и лабораторию. Кто-то устроил в ней пожар. Огонь уже прогорел к тому времени, но, боюсь, там мало что сохранилось.

Энтони вспомнил портрет полный утреннего света и живого, сонного тепла.

— А соседний зал? — спросил он, сам не зная, что хочет услышать. Что огонь ничего не тронул? Что все сгорело дотла? Что не было ни зала, ни саркофагов, ни покрытых мазью тел?

— Пожар перекинулся и туда, — ответил король Анри. — Тела сильно обгорели, но в остальном все было так, как вы рассказывали. Местный прево сохранил записи о пропавших. Из рода Лафонов никого не осталось, это нам достоверно известно, но я велел отыскать семьи других. Все пять тел уже перевезли в Ажен.

— Пять? А сам Лафон?

Лицо короля омрачилось:

— Больше не нашли никого. Ни живых, ни мертвых.

— Тот жуткий старик, — воскликнул Том, который сидел по другую сторону постели. Он вообще от Энтони не отходил с самого его возвращения. — Наверняка он унес тело хозяина. И пожар устроил он.

— Дамиан, — рассеянно кивнул Энтони. — Возможно.

— А остальные просто разбежались

— Сбежавших слуг мы тоже ищем, — сказал король Анри. — Хотя от немых вряд ли будет толк как от свидетелей. — Он усмехнулся и покачал головой. — Кто бы мог подумать… Габриэль Лафон служил под началом адмирала Колиньи. Сражался при Дре и под Орлеаном… И какой чудовищный и бесславный финал! Убил четверых невинных людей, собственного сына. Погиб от руки безоружного слуги.

— Я хочу, чтобы Самюэ достойно похоронили.

— Мы уже распорядились. Завтра в церкви святой Троицы в Ажене. Я помню о вашей просьбе.

— Ты только об этом и твердил, когда вернулся, — заметил Том.

— Самюэ спас мне жизнь. И отдал свою, чтобы остановить безумца. Я мало встречал людей с таким отважным сердцем. — На миг Энтони почувствовал тяжесть окровавленной руки Самюэ в своей ладони. — Спасибо, ваше величество. Я приду завтра.

— Можно ли вам вставать? — спросила принцесса Екатерина. — Доктор Кайар уверен, вам нужен покой.

— Да уж, — усмехнулся король Анри, — он, кажется, нас готов был с лестницы спустить, только бы мы вас не беспокоили.

— Я буду там, — повторил Энтони. Он подумал, что ему все же придется раздобыть себе трость, чтобы присутствовать на похоронах.

Принцесса Екатерина покачала головой:

— Какой стыд, что вам пришлось пережить весь этот ужас на нашей земле.

— Что вы, мадам Екатерина! Во всем виновата моя беспечность, — воскликнул Энтони, пытаясь за шуткой скрыть усталость и тягостную печаль, которую пробудил в нем разговор.

Улыбка озарила некрасивое лицо принцессы.

— Бедный беспечный месье Бэкон. Вы ничем не заслужили таких мучений. — Она наклонилась и сжала руку Энтони. — Мы должны вас развеселить. Вот что: я нашла чудесного лютниста, непременно пришлю его к вам. И я испеку для вас пирожных.

— Последнее скорее наказание, чем милость, — заметил король Анри, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Прекрати! — воскликнула принцесса и ткнула брата в бок. — Бисквиты мне удаются совсем недурно.

Энтони подумал, что она пытается спрятать под легкомыслием тревогу. Так же, как и он сам. Так же, как король Анри, который притворно согнулся, прижимая ладонь к животу.

— Опасный удар! Вот кого мы выставим на поле боя против Гизов.

 

Когда они ушли, Том пересел на край постели, поближе к Энтони.

— Ты правильно делаешь, что не говоришь никому, кроме меня, о своих видениях. Тебя сочли бы безумцем.

— Я сам всегда считал рассказы о призраках пустыми суевериями. Но, Том, я видел их — всех четверых — еще до того, как нашел склеп. Мне снился портрет — прежде, чем я нашел его в подземелье. Призрак показал мне дорогу в лабораторию. Чем все это объяснить?

— Тем, что проклятый Лафон тебя измучил. — Глаза Тома сверкнули от возмущения. — Уверен, он тебя опаивал какими-то зельями. Милый Энтони, эти видения рождены твоим воображением, а память спутала детали.

Энтони покачал головой.

— Нет. Я уверен, что видел то, что видел.

Том нахмурился, но тут же сделал дурашливое лицо.

— Ну, тогда я даже не могу предположить, месье Бэкон, почему вам везде мерещатся симпатичные юноши.

— Это вовсе не смешно.

— Прости. Нет ничего приятного в том, чтобы видеть призраков. — Он передернул плечами.

Энтони закрыл глаза. Призраки были совсем не так пугающи, как покрытое мазью мертвое лицо маленького Шарля. «Я сохраню вашу красоту не для похоти и тщеславия…»

— Знаешь, что меня пугает больше призраков, Том? То, как легко я сдался. Как легко почувствовал себя беспомощным ребенком и позволил собой управлять. В глубине души мне это даже нравилось.

— Это Лафон тебя заставил так себя чувствовать, — возмутился Том. — И ты выбрался и снова с нами. Целый и почти невредимый. Доктор Кайар говорит, через неделю-другую ты сможешь сесть в седло, танцевать и веселиться как тебе угодно.

При всех недостатках Тома, его вера в силы Энтони была непоколебимой — может, именно поэтому он регулярно их испытывал.

Не поднимая ресниц, Энтони нашел его руку и накрыл своей.

— Знаешь, я подумал, мы можем уехать в Бордо, если ты хочешь. У меня там найдется пара дел…

И там у Энтони не будет искушения вернуться в замок. Вернуться туда, куда обещал вернуться. Увидеть то, чего больше не видит никто. Встретить тех, кто его ждет.

— Да, Том. Как только мне станет лучше, мы едем в Бордо.