Work Text:
Нельзя сказать, чтобы Арестанту Номер не хватало женского общества.
Он давно не помнил ни Юлиану, ни, тем более, мать, а от Миллерши, которая мыла его, и чесала волосы, и учила молитвам, остались лишь смутные образы: чепец, худое лицо над полным телом и слова “der armer Junge”. Ему доводилось несколько раз видеть Императрицу, а она, разумеется, была женщиной, и потому Арестант предполагал, что она должна была быть в длинном платье, как у попа — но у посещавших его камеру большой толпой Скобродий и Пресходительств были одинаковые сапоги и одинаковые злые, надутые лица, так что вряд ли, думал Арестант Номер, отличия между полами так уж велики, как написано в книгах.
Еще одна вещь, значение которой в книгах явно преувеличивали, было Солнце. Высокое окошко, выходящее на соседнюю стену, не пропускало прямых лучей — но и что такого? Арестанту вполне хватало света в камере, а вот чего он действительно не мог забыть, так это ветра с запахом моря, который остался у него в памяти с самых давних времен, когда он еще толком не умел говорить. Здешние сквозняки, появляющиеся разве что в самую лютую непогоду, пахли совсем не так: затхлостью, несчастьем, немытыми мужскими телами.
Как это отличалось от того времени, когда Арестант путешествовал! Конечно, в карете ему приходилось сидеть с темным мешком на голове, а снимали его только внутри очередной станции — но звуков и запахов было столько, что он думал, сойдет с ума от обилия впечатлений. А на станциях каждый раз были новые стены, новые стол и лавки, и полотенца у рукомойников всякий раз были вышиты другим узором, что приводило его в совершенный восторг. А когда он, приглядевшись к царапинах на столе, внезапно понял, что буквы, которые он полагал неотъемлемой частью книжных страниц, можно делать и самому — более того, что с их помощью он может как бы говорить с другими такими, как он — арестантами — он рассмеялся вслух, чем немало напугал своих караульных.
Даже несмотря на то, что окончилось Путешествие в нынешней камере и неприятным опытом, который он предпочитал не вспоминать, вряд ли, думал Арестант, что-нибудь еще в жизни превзойдет его — и как же он ошибался!
***
С новым офицером он познакомился в довольно неловких обстоятельствах — играя с солдатами в «мясо», и, как всегда, в караулку набился чуть ли не целый взвод. Не то чтобы игра была добровольной со стороны Арестанта, но что-то для себя находил в ней и он, и когда, после того как сидевший в соседней башне богатырь-башкирец попытался вырваться на свободу и прикончил своих часовых, правила стали соблюдать строже и никого, кроме дежурных, в караулку не пускали, Арестант успел истосковаться по живым человеческим прикосновениям, пусть даже он тоже понимал, насколько они унизительны.
Солдат никогда не переставало поражать, как точно он определяет, кто ударил. Ну а как тут не определить, когда один всегда норовит сделать побольнее, другой бьет как бы нехотя, третий явно получает удовольствие от прикосновения, четвертый все не может поверить, что Арестант всегда угадывает, и старается каждый раз бить по-разному…
— Какого… что здесь происходит?!
Арестант почувствовал, как его руки и голову отпускают, солдаты прыснули в стороны, как тараканы — это в караулку ворвался новенький Его Скобродие, еще непривычный к нравам в крепости. Арестант для надежности простоял еще какое-то время, не разгибаясь, прежде чем повернулся к офицеру, растерянно хлопая глазами.
Тот уже успел отвернуться, рявкнул на караульных:
— Дверь замкнули снаружи по протоколу! — и совсем другим голосом вдруг сказал Арестанту:
— Спрашивать имена бесполезно, я полагаю?
— Простите, — ответил тот, потупившись, — вы-то завтра в город поедете, а мне с ними еще сидеть и сидеть, Ваше Вы-со-ко-бла…
Тот вздохнул, потер глаза рукой, так что Арестант сразу понял: устал — и прервал его, говоря ласково, нарочито стараясь вызвать доверие:
— Можно просто Василий Яковлевич. Или Василь. Или даже Василек.
Арестант понял, что Скобродие, кажется, ждет, что он улыбнется — но не понял, чему. А офицер нахмурился в недоумении:
— Ну, василек — это цветок такой… — и осекся, когда Арестант продолжал смотреть на него во все глаза.
***
Васильки он Арестанту все же принес — потом, через несколько месяцев, когда их знакомство стало уже гораздо короче — и Арестант изумился, насколько цвет его глаз похож на цвет маленьких цветков. Интересно, подумал он, это из-за глаз его так назвали? Он не знал, что имена выбирают именно так. Тогда ему, может быть, стоит назваться Светомиром или каким-то похожим образом — потому что у него светлые волосы и смирный нрав? Но Василек рассмеялся и сказал, что это работает не так.
А как работает, объяснить он не успел, потому что тут как раз догорела свеча, и Арестант, конечно, уже слушал его не так внимательно: гораздо интереснее было перейти на язык прикосновений — и, может быть даже — вот так можно? — ах, да, пожалуйста, да! — поцелуев.
***
После очередного свидания — будто бы их слишком много было, хотя на самом деле на пальцах можно перечесть! — Вася-Василек пропал надолго, а когда вернулся наконец, уже после того, как окончились самые темные месяцы, то не говорил ни о том, что скучал, ни о причинах разлуки, зато взволнованно повторял, что Арестант должен быть готовым, но наотрез отказался объяснять к чему. Но по его сияющим глазам можно было понять, что Арестанта ждет что-то хорошее: может быть, свобода, а может даже — наречение собственного имени.
И теперь, засыпая, Арестант перебирал в уме имена из святцев: Григорий? Нет. Алексей? Нет. Может быть, Михаил? Или Федор? Да нет, не чувствовал он себя ни Михаилом, ни Федором.
***
Это был один из тех самых светлых дней, которые никогда не переходят в ночь, так что можно до утренней смены часовых сидеть за Библией. Один из дней, когда в полдень, если приглядеться, можно даже увидеть в окошко, как противоположная стена сверху окрашивается в желтый.
Во дворе происходили шум и какая-то суета, но Арестант даже не стал вслушиваться: он уже столько раз вскидывался на каждый шорох, в надежде, что вот оно — то важное, о чем говорил Вася, что ожидание наконец окончено.
И все же нечто зацепило его внимание, и с удивлением он разобрал среди множества знакомых и незнакомых голосов во дворе крепости — один, Васин, только непонятно было, почему он так надрывается и чего требует у кого-то.
А потом голос смолк, и Арестант даже немного испугался за Василька, но тут в дверь в караулку застучали, и караульный с ругательствами встал и загремел ключами. Но потом почему-то пошел не к дверям в коридор, а отворил камеру Арестанта, подошел к нему и бесцеремонно выволок его из-за книги.
В наружную дверь застучали еще сильнее, потом затрясли, а солдат все сжимал предплечье Арестанта толстыми пальцами.
А потом дверь в караулку распахнулась, и караульный ударил его в живот, и Арестанту сделалось больно, так больно, как было только раз в жизни, вскоре после приезда. Но тут в камеру ворвался Вася-Василек, ухватил его за руку и потащил за собой куда-то, и караульные не посмели заступить ему дорогу.
Ноги заплетались, то ли от боли в животе, то ли непривычные к лестницам, и Вася подхватил Арестанта на руки, несмотря на вес кандалов, и понес: прочь, за много тяжелых дверей, и наружу.
Арестант не успел даже оглядеться по сторонам, как его ослепил яркий свет. Он зажмурился, но легче не стало, только свет окрасился красным, а руки почему-то отказывались подняться, чтобы закрыть глаза.
— Присягайте Императору! — кричал Вася голосом страшным и чужим, а потом бережно помог Арестанту опуститься на странно теплую каменную кладку, и уже тихо и нежно спросил:
— Что, Иванушка, что?
— Задуй свечу: глазам больно, — прошептал бывший Арестант, а теперь Иванушка, и на его глаза опустилась горячая и влажная ладонь, а на лоб что-то капнуло — и вскоре откуда-то с краев поля зрения подступила тьма, которая заволокла его взгляд, его чувства и мысли и погрузила в блаженное неведение — на этот раз навсегда.