Work Text:
Пронзительный сквознячок вынес Уотсона прямо на толпу. Полсотни стоптанных башмаков месили грязь на маленькой площади перед трактиром. Десятки ртов издавали азартные выкрики, смешки, испуганные вздохи, которые липли друг к другу в холодном воздухе, как леденцы в кульке. Драка — зрелище на улицах Шордича не редкое. Уотсон начал огибать зевак, но невнятную мешанину звуков вдруг перекрыл голос:
— Вперед, Уилл Брэдли! Вперед, Бриарей!
Этот голос — звучный и звонкий — был знаком, как и выкрикнутое имя, и Уотсона охватило дурное чувство, то, которое древние возвышенно называли «стоишь на лезвии судьбы». Побалансировав мгновение на этом лезвии и дав ему мысленно пару менее поэтичных названий, Уотсон стал проталкиваться сквозь толпу. Туда, где насмешник все не унимался:
— Вперед, первейший боров Улицы Боровов!
— Ах ты говнюк! - рявкнул Брэдли.
Звонкий голос умолк, должно быть его обладатель уворачивался от удара. Бредли снова взревел. Под этот рев Уотсон, отдавив чью-то ногу и получив тычок в бок, наконец протиснулся в первый ряд и увидел обоих дерущихся.
***
Уилл Брэдли — приземистый, сверкающий свирепыми круглыми глазами из-под покатого лба — и вправду вылитый боров — был лучший в Шордиче вышибала и выбиватель долгов. Ткни пальцем в кого угодно из театрального люда и выяснялось, что между ним и Брэдли парочка неоплаченных счетов — в монетах, выбитых зубах или треснутых ребрах. У Уотсона тоже имелся свой особый счетец, и с Брэдли он старался лишний раз не встречаться. Да и сейчас стоило бы пройти мимо… Если бы не второй участник драки.
— Рази! Рази, о вепрь Калидонский! — выкрикнул Кит Марло.
Выглядел он как обычно, без шляпы, с растрепанной копной рыжеватых волос и в расстегнутом до середины груди рыжем дублете, и как всегда, не понятно было, то ли он навеселе, то ли просто развлекается происходящим. Он бросал в толпу задорные взгляды, будто джигу на сцене отплясывал, а не уворачивался от разъяренного Брэдли. Тот уже потянул меч из ножен. Марло не удосужился вытащить хотя бы кинжал, только метался перед противником с проворством куницы.
Уотсон, оставивший на звериных аренах немало серебра, ни за что не поставил бы на куницу против кабана, если бы какому-нибудь умалишенному пришло в голову устроить такое зрелище. На Марло он сейчас тоже не поставил бы.
Несколько — пять? шесть? — лет назад юный Томми Уолсингем представил Уотсону растрепанного мальчишку, кембриджского школяра и, уже тогда было ясно, большого поэта. «Познакомь его с кем следует, — велел Томми. — И введи в курс дела». Уотсону, который вообще-то относился к юному Томми, милому Титирусу, с большой нежностью, захотелось его ударить. Тогда как раз затевалась очередная заварушка вокруг шотландской королевы и головы могли полететь и чужие, и свои. Мальчишку было откровенно жаль. Но Томми уже подпал под своеобразные чары Кита Марло, и на осторожно высказанные опасения Уотсона только вздернул губу: «Не каркай, Каледон».
Вопреки опасениям, паутина баббингтоновского заговора мальчишку не придушила, и пару лет спустя Уотсон, вернувшись из Франции, увидел его снова, но уже не при Уолсингеме, а у Хэнслоу в “Розе”. Шевелюра у Марло была все такая же встрепанная, глаза все такие же шальные, и бурное обожание публики, едкую зависть собратьев литераторов и все сомнительные услады лондонских предместий он впитывал с жадностью, с какой весенний луг впитывает первые ливни.
То нехорошее беспокойство, которое Уотсон ощутил, увидев его впервые, никуда не делось. «Стоишь на лезвии судьбы». Марло по природе своей и стоять-то спокойно не мог, так что он на этом лезвии отплясывал джигу.
Как отплясывал сейчас перед Брэдли.
***
Уотсон положил неожиданно потяжелевшую руку на эфес шпаги. Вообще-то они с Марло не были близкими друзьями, хотя неизбежно пересекались то на подземных тропах секретной службы, то на орбитах литературных небес. Орбита Уотсона была, пожалуй, пониже, не столь значительна, и он признавал это без зависти, чему сам удивлялся. Музы целовали шального растрепанного мальчишку так же горячо и охотно, как лондонские шлюхи обоих полов. И Уотсон теперь уверял сам себя, что это из почтения к музам он не может оставить их любимца избитым до полусмерти или мертвым в шордичской грязи.
— Эй, Брэдли! — крикнул он, вытаскивая шпагу.
Тот был не настолько глуп, чтобы отвернуться от противника, который наконец соизволил взяться за нож. Зато Марло вскинул взгляд.
— А! Том Уотсон. Давно не виделись.
Он махнул рукой с ножом, словно в знак приветствия. Брэдли ринулся к нему мощным, кабаньим прыжком и саданул эфесом по голове. Марло вскрикнул и упал на колени, прижимая пальцы к виску.
Только тогда Брэдли развернулся к Уотсону.
— А! И ты здесь!
Уотсон шагнул вперед. Свирепые глазки Брэдли скользнули по его лицу. Взгляды сцепились, клацнули мечи. На стороне Брэдли были ярость и мощь, на стороне Уотсона — уроки фехтования у парижских и итальянских учителей. Он невольно усмехнулся — искусство против грубой натуры. Они с Брэдли неторопливо кружили по площадке, обмениваясь выпадами. Припав к новому зрелищу, толпа одобрительно вздыхала.
Марло у стены трактира все никак не мог подняться, неловко опирался на руки, снова падал на колени — Уотсон косился в его сторону, и рассеянность стоила ему пропущенного удара. Бедро лизнуло огненным языком. Лезвие прошло вскользь, боль обожгла и откатила.
Брэдли довольно хохотнул, но Уотсон больше не отвлекался. Итальянский мастер фехтования в Уолбруке драл с учеников непомерную плату, однако сейчас Уотсон не жалел ни о едином пенни. Шаг, выпад, удар. Даже дергавшая в бедре боль не сбивала с выученных движений. Выпад, удар. Незабываемое чувство гадливости и удовлетворения, когда клинок входит в живую плоть. Уотсон отступил. Брэдли со свистом втянул воздух в легкие и повалился на бок. Шляпа скатилась с его головы на землю, выставив засаленную изнанку. Толпа выдохнула хором, и вздох вознесся к небесам.
Уотсон склонился над Брэдли. Взглянул в застывающие глаза, посмотрел, как расплывается на груди серой куртки черное пятно. Крепкая женщина в полосатом чепце оттеснила его в сторону и без особого трепета пощупала шею Брэдли.
— Убили! — крикнула она. — Насмерть убили!
Толпа подхватила ее крик. В голосах звучал скорее восторг, чем ужас. Лондонцы любили свежую кровь. Им все подходило: фальшивая кровь на сцене, медвежья на арене, человечья на улице. Свежая кровь, свежее развлечение.
***
Оставив мертвого Брэдли лежать, а толпу наслаждаться зрелищем, Уотсон помог Марло подняться.
Придерживая его за плечо, осторожно ощупал голову. Вокруг ссадины над виском волосы намокли и потемнели от крови. Глаза Марло блестели растекшимися по темно-серой радужке зрачками.
— Как ты? - спросил Уотсон.
Тот пожал плечами и ответил невпопад:
— Хочу домой.
Бог весть, что он сейчас называл домом. Лондонскую квартиру Томми Уолсингема? Продуваемый сквозняками угол на постоялом дворе? Комнатку для прислуги, которую делил с Кидом в особняке Стренджа? Где бы это ни было… Уотсон покачал головой:
— Нет, нельзя. Брэдли мертв. Мы должны дождаться стражу.
— Ах да. Верно, — Марло покосился на лежащее в грязи тело. — Хватит меня тискать.
Уотсон осознал, что все еще сжимает его плечи. Под одеждой он был горячий, жилистый и напряженный, словно Уотсон поймал дикое животное.
— Извини. У тебя голова разбита.
Марло тоже ощупал ссадину. Посмотрел на пальцы, замаранные в грязи и крови, потом ухватил за локоть невесть откуда взявшуюся глазастую и чумазенькую девицу. Она тут же прильнула к нему и погладила по щеке, жалостливо охая:
— Бедняжка. Весь в крови.
— Принесешь мне воды, милая?
Для завсегдатая шордичских притонов Марло всегда был слишком уж чистоплотен.
***
Пока ждали стражу, Уотсон успел перевязать ногу платком и вытереть кровь с клинка, а Марло умыться. Брэдли накрыли его собственным плащом. Все выглядели вполне прилично к тому времени, как поредевшая толпа расступилась, пропуская косолапого и краснолицего констебля в сопровождении двух стражников в поскрипывающих кирасах.
Он склонился над телом и произнес.
— А! Уилл Брэдли. — Из тона было ясно: его мало удивляет, что покойный закончил свои дни подобным образом. — Кто его убил?
Уотсон вышел вперед.
— Я, — он приподнял шляпу и назвался.
Констебль кивнул.
— Кто начал драку?
— Я проходил мимо, увидел, что Уилл Брэдли с мечом атакует моего друга мистера Марло, магистра свободных искусств и литератора, — здесь стоило бы добавить какое-нибудь звучное имя, но Уотсон понятия не имел, может ли он сейчас назвать Уолсингема или лорда Стренджа, или, может быть, даже Сесилов, и предпочел опустить эту часть. — Мистер Марло был практически безоружен.
— Правду говорит! — крикнули из толпы.
— Увидев опасность, которой он подвергается, я вынужден был… — продолжил Уотсон, но Марло его перебил:
— Нет-нет, констебль, не совсем так. Все началось с того, что мы повстречались с Уиллом Брэдли вот на этом вот самом месте. Он немедля высказался дурно обо мне и некоторых моих коллегах. Мы немного поспорили и я, увлекшись, назвал его…
Латинское ругательство было несомненно собственным изобретением Марло, вполне элегантным. Кто-то грамотный в толпе хихикнул, констебль сердито выдохнул в усы.
— Это еще что значит?
Марло кивнул с довольным видом:
— Брэдли тоже задал этот вопрос, и мне пришлось перевести. Это значит, что природа, создавая Уилла Брэдли, допустила курьезную ошибку и поменяла местами его голову и детородный орган. Впрочем, нам не стоит так говорить о покойном, верно?
— Можно было и с самого начала сказать по-человечески, — буркнул констебль. — Что там дальше?
— А дальше Уилл Брэдли, покойный, схватился за меч. Но и я тоже обнажил оружие, — Марло шутовским жестом продемонстрировал констеблю свой кинжал, и повернулся девице, которая все крутилась поблизости. — Правду я говорю, милая Джун?
Та шмыгнула чумазым носом:
— Все натурально так и было как мастер Кит говорит.
Уотсон шепотом выругался. Кита Марло обожали или ненавидели, его хотели поколотить, заткнуть, пасть перед ним на колени, трахнуть — Уотсон сам прошел все эти состояния, как металл в колбе алхимика. Девица Джун шмыгала носом, распахнув глазищи — миниатюрный Аргус зачарованный флейтой Гермеса. Констебль закипал. Он сопел и переступал с ноги на ногу — теперь на арене появился медведь — и наконец проревел, тыкая пальцем сперва в Марло, потом в Уотсона:
— Оба со мной! Суд разберется. Потопали, господа литераторы.
Они двинулись к городским воротам довольно нелепой процессией. Возглавлял ее констебль, переваливаясь на косолапых ногах и бормоча под нос «щелкоперы, чертовы пачкуны». Следом шагали Уотсон и Марло — самые законопослушные поэты Лондона, за ними поскрипывал кирасой стражник. В хвосте второй стражник и какой-то долговязый подмастерье несли тело Брэдли на сооруженных из плаща носилках. По бокам влеклась горстка зевак, включая глазастую девицу.
— Какого черта ты творишь? — прошептал Уотсон, склонившись к Марло. — Ты же хотел домой. Дал бы мне договорить, и топал бы сейчас куда тебе угодно. В груди Брэдли всего одна дыра и она от моего меча.
— Ну… — Марло завел глаза к небу, как школяр забывший урок, словно оттуда мог снизойти правильный ответ, — я подумал, что никогда не сидел в тюрьме.
— Тебе ум отшибло?
Марло посерьезнел:
— Ты ранен. Сейчас на ногах, а завтра откроется лихорадка. Знаю, как это бывает. Должен же кто-то присмотреть за тобой.
Он обладал неким прихотливым и избирательным цеховым чувством, выученным, должно быть, еще в детстве в мастеровых кварталах Кентербери — кем там был его отец? сапожником?.. — ни литературной, ни упаси господь, шпионской братии вовсе несвойственным. Кого Марло включает в этот тайный цех не всегда было очевидно, но Уотсон ничего не мог поделать с гордостью, которую испытал, поняв, что тоже находится среди избранных. Если, конечно, забота не была просто благодарностью, за то, что он влез в драку.
— У меня с Брэдли были свои счеты, — произнес он.
Марло пожал плечами.
— У кого их не было. Ты ведь знаешь, что он работал на Поули? Наверняка знаешь. Впрочем, теперь уже не важно.
— Думаю, Поули жаловаться на потерю не будет.
— Вот и хорошо. Ты хромаешь, — заметил Марло, и положил его ладонь себе на предплечье. — Поберегись, а то откроется кровотечение.
Уотсон оперся на подставленную руку и вновь удивился жаркой напряженности тела под плотной тканью дублета.
Некоторое время они неторопливо двигались вперед. Толпа, текущая к лондонским воротам, огибала их рокочущим потоком. Зеваки отстали. Констебль перестал ворчать себе под нос. Марло, похоже, заскучал. Он вертел головой, разглядывая однообразно-пестрый городской пейзаж, потом вдруг обернулся к Уотсону и спросил:
— Почему мы с тобой ни разу не переспали?
Уотсон споткнулся, и, не поддержи Марло его под локоть, точно бы навернулся. А ведь по виду Марло, можно было решить, что он и не думал нарочно сбивать с толку. Взгляд ясный и беззаботный. Только из-под потемневших прядей выползала струйка крови и текла по виску и бледной щеке. Уотсону невыносимо захотелось склониться и собрать ее губами и языком.
…И в самом деле почему?
— Какое упущение, — он хмыкнул, скрывая неловкость. — Надо спросить наших провожатых, может в Ньюгейтс для нас найдется отдельная комната.
— И правда! Эй, констебль! — окликнул Марло своим звонким голосом, — Мы хотели бы…
Уотсон дернул его за плечо.
— Очумел?
Марло расхохотался.
— Все в порядке, — Уотсон махнул обернувшемуся констеблю. Рожа у того была недовольная. Уотсон склонился к Марло и сердито зашептал: — Разозли его и мы точно будем ночевать не только друг с другом, а еще с десятком головорезов, парочкой сифилитиков и сотней крыс.
На эти увещевания Марло ничего не ответил, и Уотсон подумал, что оно и к лучшему.
В молчании они миновали Вифлеемский госпиталь и прошли сквозь городские ворота. Бишопгейтс. Здесь носилки с телом Брэдли отделились от процессии и отправились к коронеру. Уотсон проводил их взглядом, только сейчас окончательно осознав, что избавился от нескольких долгов на этом свете, приобретя взамен те, что взыщутся после смерти. Встреча с земным лондонским судом его не слишком беспокоила. Свидетелей того, как Брэдли нападал на безоружного Марло, а потом первым кинулся на Уотсона, было предостаточно. Хуже всего будут дни в тюрьме до суда. Смотрители Ньюгейтс драли со своих постояльцев едва ли не дороже, чем лучшие гостиницы, особенно с тех, кто и правда, не хотел делить постель с крысами и бродягами. Денег на залог тоже не было. Как, вероятно, и у Марло.
Тот шагал рядом, задрав подбородок и глядя куда-то вдаль, поверх лондонских крыш, с видом человека, которого не волнует, где и с кем он будет сегодня ночевать и на какие деньги.
Заметив взгляд Уотсона, Марло криво улыбнулся и спросил:
— Чувствуешь?
Он вдохнул полной грудью.
Дома здесь стояли плотнее, толпа сбилась гуще, и городские запахи тоже сплетались в причудливый шибающий по ноздрям букет.
— Чувствую, — согласился Уотсон. — Лондонскую вонь.
— Это привычное. А вот под ней, — Марло повел головой, будто ловя щекой чужое прикосновение. — Чуешь? Запах зимы. Скоро холода накинутся на Лондон и будут глодать его, как стая псов баранью лопатку.
Он был прав. Ветерок метался по улице, и дыхание его пахло снегом и льдом. Зима в этом году будет ранней.
— Я не против, — заметил Уотсон. — В город вернутся богатые патроны и потребуют новых спектаклей, мадригалов, сонетов, рождественских масок и всего прочего, чем промышляют бедные литераторы…
— Меня все равно пробирает, — Марло дернул плечом. — Или это старость?
Уотсон фыркнул от смеха. Он не знал сколько в точности Марло лет, но выглядел тот едва на двадцать. Косился на смеющегося Уотсона возмущенным взглядом, мальчишка, пляшущий на лезвии судьбы, совсем не похожий на свои безупречные, мощные стихи.
— Вполне возможно, Кит, вполне возможно, — ответил Уотсон, протянул руку и потрепал его по и без того растрепанной шевелюре.