Work Text:
Мальчишка не понравился Майку сразу — слишком аккуратный, с застегнутой до последней пуговицы рубашкой и ровным пробором. Выглядел бы серьезно, да все портили смешные кустистые брови. Бровастый — тут же окрестил его Майк. Держался он так, будто только что прибыл из самой Митры, а говорил, будто на приеме у короля. Что только этот сынок богатеев забыл в кадетском корпусе? Впрочем, Майк слыхал, что многие благородные семьи отдавали отпрысков на службу, чтобы потом пристроить на тепленькое местечко в главном штабе. Должно быть, и его новый знакомый был из таких. Тем более — и это стало самой главной причиной для вспыхнувшей неприязни — мальчишка не пах. А Майк с детства уяснил, что нельзя доверять человеку, не имеющему запаха. Вот отец и старшие братья — пахли потом, травой и землей, простой и честной работой, мать — свежим хлебом и мылом, деревенские друзья — прогретой на солнце пылью и ворованными из чужих садов яблоками. Ух, и доставалось же им всем за эти яблоки! Эрвин Смит не пах абсолютно ничем.
Очень скоро Майк понял, что не ошибся, решив держаться от Бровастого подальше. Вдобавок к отсутствию всякого запаха тот еще и оказался поехавшим на всю голову. Какой нормальный человек пойдет к этим самоубийцам титанам на корм? А Смит только глухому все уши не прожужжал, что собирается в разведку, заново открыть мир за стенами, узнать тайну титанов. Он так и держался особняком, хотя стоило ему заговорить — остальные слушали его бредни с приоткрытыми от ужаса и восхищения ртами. Особенно Найл Доук, таскавшийся за ним по пятам.
Ничего удивительного, что Смита быстро назначили старшим в отряде, ответственным за поддержание порядка в казарме и соблюдение очередности дежурств на кухне. Ну еще бы, любимчик инструкторов, небось ябедничал на всех. Поэтому, когда Брауну перепало несколько бутылок бормотухи с гостинцами от родных, Бровастого на общее сборище не позвали. Еще чего!
Да только они не подрасчитали, что он может заявиться сам — сунуться на шум в недостроенную казарму, где шел праздник. Увидев всю компанию, Бровастый так и застыл в дверях. Надо же было, чтобы инструктор Джейвс, редкостная скотина, как раз в это время пошел с обходом. Все кинулись наутек через заднюю дверь и кусты. Одному Смиту было некуда бежать. Да он и не пытался.
Сдаст, как пить дать сдаст, — лихорадочно думал Майк, залезая через окно в их казарму следом за Доуком. Тот, хоть и водился с этим ненормальным, оказался вполне ничего. Только они успели занять свои койки, как снаружи послышались шаги и вскоре раздались голоса.
— Там было темно, я не смог никого разглядеть, — говорил Смит так уверенно, что даже Майку захотелось ему поверить.
Джейвс, однако, на это не купился:
— Хорошо. Возможно, ты просто забыл. Пару кругов по полигону помогут тебе прочистить память. Бегать будешь, пока не назовешь мне всех. Исполнять.
Смит отозвался коротким «есть!» и отправился на полигон. Прошел час, потом два часа, а он все не возвращался. Как, впрочем, и Джейвс. Это означало лишь одно — Смит не проболтался. К концу третьего часа, когда Доук уже давно посапывал на своей кровати, Майк не выдержал.
— Ты не думаешь, что надо что–то предпринять?
— Эрвин умный, наверняка уже выкрутился, — зевнул Доук и перевернулся на другой бок.
Майк поджал губы. На признание собственной ошибки у него ушло несколько минут, чуть больше занял путь до полигона, где по краю поля еле шевеля ногами двигалась одинокая фигурка, едва различимая в темноте. А на скамье пристроился Джейвс, который угадывался по тлеющей самокрутке в зубах. С неистово колотящимся сердцем Майк подошел прямиком к нему.
***
Когда Майк помог Смиту добрести до казармы, тот едва держался на ногах и упал лицом в подушку, как подкошенный. Впрочем, на тихое «спасибо» его сил вполне хватило. Он вырубился сразу же, а Майк не сомкнул глаз до самого рассвета.
Наказание, которое они получили со Смитом на двоих, заключалось в мытье туалетов. Полное говнище во всех смыслах этого слова. Идти в пропахший нечистотами домик на самом краю жилой территории после целого дня тренировок не хотелось, но деваться было некуда. Да и Смит не пытался увиливать и стонать, а Майк не мог позволить себе показаться перед ним нытиком.
Ударивший в нос аромат едва не свалил с ног, аж голова закружилась.
— Ты чего такой зеленый?
— Сильно чувствую запахи, — едва выдавил Майк, борясь с приступом тошноты.
Смит просветлел лицом, аж швабру с ведро отставил в сторону.
— Насколько сильно?
— Настолько, что могу различать по ним людей.
— И какой же запах у меня?
— Никакого, — признался Майк.
Пышные брови сошлись на переносице — Смит так крепко о чем–то задумался, что аж замолчал. Оттягивать неизбежное и дальше было бесполезно. В четыре руки они взялись за уборку.
— А это может быть полезно, — вдруг подал голос Смит, намывая полы.
— Не иметь запаха?
— Нет, чувствительное обоняние может пригодиться за стеной. Ну, чтобы издали определять приближение титанов. Говорят, они жутко воняют.
— Опять ты со своими титанами. Далась тебе эта разведка? Да там даже всех командующих сжирают заживо, что уж говорить о рядовых.
Смит перестал орудовать тряпкой и оперся на швабру, и Майк неосознанно повторил его жест.
— Вообще–то, не всех. Фолкнера не съели титаны.
— А это?..
— Первый командующий разведкорпусом и его основатель! — с благоговением в голосе объявил Смит. Примерно с такими же интонациями служители культа стен именовали Сину, Розу и Марию.
— Ты знаешь, как звали первого командующего? — ошарашенно уставился на него Майк.
Тот смотрел в ответ не менее удивленно:
— А ты не знаешь?! Это же важно — изучить биографию каждого из них.
Только тут до Майка дошло, что Бровастый — Эрвин — не выделывается и ничего из себя не строит. Он это всерьез.
— Ты ненормальный? — участливо осведомился Майк. Кто в здравом уме станет заучивать биографии (слово–то какое!) командующих разведкой?
— Ненормально не знать, что было до тебя, — с твердой убежденностью в голосе ответил Эрвин, вернувшись к оттиранию досок у себя под ногами.
— Да какая разница–то?
— Ну нет, вот смотри, было же время до стен? Но мы не сохранили знаний о нем, как и о том, откуда явились титаны, кто и когда построил Розу, Марию и Сину. Ты не думал, почему от нас это скры…
— Совсем сдурел! — резко оборвал его Майк, о подобном не заговаривали вслух, если не хотели плохо кончить, даже в его родной деревне. — Ори потише, иначе чисткой сортиров мы не отделаемся.
Кустистые брови Эрвина снова напряженно сошлись над переносицей, в его взгляде мелькнула тоска, он поджал губы и замолчал так резко, что Майку стало неуютно.
— Эй, да чего ты.
— Нет, прости. Ты прав, все время забываю, когда нужно держать язык за зубами.
— Ну, со мной–то можно и не держать. Я не ябеда. Но при остальных лучше бы тебе помалкивать. А то чего доброго настучат инструктору, а тот — родителям.
— Этого я могу не опасаться, — мрачно отозвался Эрвин, принявшись с удвоенной силой возить мокрой тряпкой по полу.
Майк даже заинтересовался. Неужто в благородных домах были настолько иные законы?
— Почему? У вас в Митре каждый болтает, что вздумается?
— Потому что им нельзя написать. Они умерли. Мать в год моего рождения от лихорадки, отца не стало пять лет назад.
Эрвин все так же продолжал заниматься уборкой, а Майк застыл, как вкопанный. Редко когда ему бывало настолько стыдно. Вот так–то: благородная семья, богатеи, теплое местечко при главном штабе…
— А ты как же?..
— Жил в детском доме в Тросте, потом поступил сюда. — Эрвин тоже остановился и принюхался, сморщив нос. — Ты сказал, что у меня нет запаха? Ну вот, теперь будет.
Они взглянули друг на друга, и Майк почувствовал, как губы сами собой растягиваются в широкой ухмылке. Через минуту оба уже хохотали до слез.
— Это не тот запах, не такое уж ты и говнище, — задыхаясь от смеха, выдавил он.
— Говнище, — всхлипнул Эрвин, не в силах остановиться. Веселье делало его лицо особенно выразительным: глаза блестели, на ресницах дрожали слезы, а брови двигались, как две гигантские гусеницы. Почему–то это было очень смешно. Сквозь очередной приступ хохота Майк пообещал:
— Но если у тебя когда–нибудь появится свой собственный, я тебе обязательно скажу.
***
— Я узнал, как ее зовут! — торжествующе провозгласил Майк, плюхнувшись на койку рядом с играющими в шахматы Эрвином и Найлом, первый мимолетно улыбнулся, второй поморщился. Ну еще бы, потревожили будущую надежду всея военпола.
— И как же? — все–таки полюбопытствовал Найл. Если Эрвина вопрос о том, кто с кем встречается, волновал примерно так же, как точное количество листвы на деревьях, то Найл не упускал слухов и сплетен. Чем Майк и пользовался в свое удовольствие.
— Нанаба!
Фамилии у таинственной Нанабы будто бы не было вовсе. Майк и ее саму–то раньше не замечал. Он смутно припоминал, что пару лет назад видел похожего рекрута, которого тогда из–за короткой стрижки и мускулистой фигуры принял за парня. Теперь, когда его отряду оставалось провести в кадетке считанные месяцы, вдруг оказалось, что Нанаба очень красивая девушка, острая на язык, с насмешливым взглядом и неслабым правым хуком. Последнее восхищало Майка едва ли не больше всего. Правда, ей оставалось учиться еще два года, и у него не было ни шанса ей понравиться.
— Ау–у–у! — судя по голосу, Найл обращался к нему уже не в первый раз. — Я спрашиваю, кто донес тебе столь ценную информацию? Та очкастая, которая вечно таскается за Эрвином и слушает его бредни с раскрытым ртом?
— Ты слушаешь мои бредни точно также, — невозмутимо отозвался Эрвин, не отводя взгляда от доски, хотя еще минуту назад казалось, что он и не слышит их разговора, слишком занятый своей стратегией.
— В отличии от нее, я не собираюсь отправиться следом за тобой в разведку. Может, она и вовсе в тебя влюблена?
— У Ханджи ко мне исключительно познавательный интерес. А мне никто не нужен.
— Ну вот, началось, — подхватил Майк. — Мало мы слышали про долг и ответственность!
— Но это так. Большинство разведчиков умирает не своей смертью. Все командующие, кроме первого, погибли за стеной.
Разные варианты этой лекции они слышали уже не раз, и Майк, к собственному ужасу, успел запомнить имена командующих. Может, не всех, но многих.
— А первый повесился, знаем–помним…
— Поэтому я не имею права обрекать кого–то на подобную участь. Когда меня не станет, никто не должен скорбеть по мне. — Эрвин все еще сосредоточенно смотрел на доску, потом наконец сделал ход. — Тебе шах и мат, Найл. Может быть, еще партию?
Тот со стоном передал выигрыш в пару монет, которые Эрвин невозмутимо спрятал в карман.
— Немыслимо! Нет, все, на сегодня с меня довольно. Зато теперь все мы знаем, у кого есть деньги, чтобы расплатиться в таверне.
Не обращая внимания на его стенания, Майк пихнул Эрвина в бок:
— Но ты–то не командующий разведкой. Так что мешает?
— Сейчас — не командующий. Но я должен им стать, — сказал Эрвин так просто, что Майк вдруг сразу поверил, именно так и будет, почти как наяву увидел галстук боло на его шее. — Изменить что–то можно только с командирских позиций.
— На это уйдут годы, если ты раньше не убьешься, что куда вероятнее, — вставил Найл. — А пока жив, посмотри вокруг. На тебя заглядывается не только Мари из таверны, но и половина отряда. Нет, конечно, если тебя интересуют исключительно титаны…
Эрвин никак не среагировал на подколку. Действительно не понял или сделал вид, что не понимает намека? С него бы сталось, при всей таланте делать далеко идущие выводы в каких–то простых вещах Эрвин порой оказывался удивительно беспомощен. Например, в упор не видел восхищенных взглядов всей женской части отряда.
— Так вот, про Нанабу, — перехватил нить беседы Майк, пока они по десятому кругу не услышали про долг, ответственность и необходимость выйти за пределы стен.
Самое страшное, он чувствовал, что начинает понемногу проникаться этими речами. Ну точно, безумие заразно.
***
Нанаба тоже была из этих, поехавших, собирающихся в разведкорпус. Майку не удалось выяснить всех подробностей, но Моблит намекнул, что ее отец был большой шишкой и мог устроить ее перевод из любого гарнизона или военной полиции в родной город. А она не для того сбежала из дома, чтобы туда вернуться. Так что за пару недель до выпуска Майк тоже все для себя решил. Как бы Доук ни звал их обоих в военпол, он шел в разведку с Эрвином. Кто–то же должен был присмотреть за этим белобрысым болваном, чтобы он не убился раньше времени, пока не станет командующим или не поумнеет.
Дверь в казарму распахнулась.
— Эрвин?
— Пустяки, — гнусаво отозвался тот, зажимая нос, пока кровь продолжала капать между пальцев.
Майк вскочил с кровати, на которой валялся до этого, и быстро подошел к Эрвину, но тот повернулся плечом, не давая заглянуть себе в лицо.
— Не пустяки. Что случилось?
— Упал. Я серьезно, все в полном порядке.
Трясти Эрвина, который не хотел разговаривать, было бесполезно. Поэтому Майк просто подал ему чистую тряпицу, чтобы не залил весь пол кровью. Пробормотав короткое «спасибо», Эрвин ушел мыть лицо и стирать рубаху. О том, что у него сбиты костяшки на правой руке они не говорили ни в этот вечер, ни потом. Как и о том, почему на следующий день у Найла оказалась перебинтована правая кисть.
Какая бы кошка не пробежала между ними, ни один не признался. Да только их посиделки в таверне вчетвером с Мари и Найлом закончились на этом, как не было. Эрвин все еще оставался безупречно вежлив, но был холоден, как лед, с ними обоими. Поэтому последние недели в кадетском корпусе Майк с Эрвином коротали исключительно в компании Ханджи, Моблита и Нанабы, которая, узнав, что он идет в разведку, разрешила писать ей после выпуска.
***
Безумие было заразным. И с этого белобрысого придурка оно перекинулось на Майка! Только сумасшествием он мог объяснить, почему после первой же экспедиции не уволился и не уехал обратно в родное село, чтобы всю оставшуюся жизнь сеять и жать хлеб, не приближаясь к стенам на пушечный выстрел. Вместо этого Майк остался и выжил во второй экспедиции, а потом как–то дотянул до увольнительных в честь зимнего солнцестояния и даже уговорил Эрвина поехать с ним. Расчет оправдался со всех сторон. Эрвин, которому ехать было некуда, не слонялся в одиночестве по казарме. А матушка, отвлекшись на гостя, не стала совсем уж сильно плакать и браниться на то, как бездарно ее младшенький тратит свою жизнь. В конце концов в разведкорпусе платили куда больше, чем в дальних гарнизонах вдоль Марии, а отслужив пять лет, он и вовсе мог беспошлинно перевезти всю семью аж за Розу, где и земли плодороднее, и безопаснее. Но до этого прекрасного будущего еще предстояло дожить.
Прямо сейчас на пути выживаемости стояли не титаны, а Эрвин Смит собственной персоной. За последний год изнурительных тренировок и экспедиций он сильно раздался в плечах, стал куда сдержаннее, почти перестал смеяться, совсем не говорил о своих планах, но, совершенно точно, продолжал их выстраивать. Сейчас план, судя по всему, заключался в том, чтобы погибнуть от удара лошадиным копытом в грудь.
Майк уже проклял себя, что потянул Эрвина на ярмарку в честь зимнего солнцестояния в соседнем селе. Там–то тот и встретился с ней — огромной белой кобылой, продающейся на мясо, потому что она покалечила трех седоков, никому не подчинялась, откусила с десяток пальцев неосторожным и была непригодна ни для какой работы. Услышав все это, впервые за прошедший год Эрвин по–настоящему оживился. На Майка словно снова глянул кадет, вдохновенно рассказывающий про командующих разведкорпусом в общем туалете. Будто проснулся мальчишка, погребенный под всеми выпавшими на их долю ужасами.
— Покупаю, — решительно сказал Эрвин и передал ошарашенному продавцу деньги до того, как не менее ошарашенный Майк успел его остановить.
— Да она угробит тебя раньше титанов! — попытался воззвать он к разуму друга, да только куда там. Взгляд Эрвина говорил, что у него есть цель, а значит, препятствий он не видит. Как и доводов разума. Иногда Майк очень, очень сильно жалел, что Эрвин так ни в кого и не влюбился, может быть, хорошенькая девушка смогла бы повлиять на него лучше? Или — не девушка?.. Кто угодно, лишь бы Майку не одному приходилось втолковывать этому дуболому очевидные вещи.
— У каждого должен быть выбор, даже у лошади, — гнул свою линию Эрвин, уверенно ступая по хрусткому снегу с уздечкой в руке. Огромная белая кобыла шла следом, лишь чуть менее грозная, чем титан. — Если впереди ждет смерть, нужно сделать так, чтобы в ней был смысл. А какой смысл в том, чтобы отправиться под нож мясника? За стенами можно хотя бы послужить чем–то большему.
— Мрак какой–то, — простонал Майк, едва сдерживаясь, чтобы не закрыть лицо руками.
Эрвин встал как вкопанный, просветлел лицом и так ласково улыбнулся, что стало страшно.
— Отличная идея, дружище! Я назову ее Искрой!
Новоиспеченная Искра недобро косила темным глазом на них обоих, и Майк уже заранее готовился уворачиваться от конских копыт и зубов.
Пальцы Эрвину она, впрочем, так и не откусила. Хотя судя по тому, как часто он таскал из общей столовой яблоки и кусочки хлеба, за подобную сговорчивость приходилось платить, и немало. Однако к первой летней экспедиции Искра уже была вполне пригодна к выезду за стену, а к следующему солнцестоянию слушалась Эрвина так, будто мысли читать умела.
Жаль, что этого не умел Майк, которому не удалось выманить его с собой к родителям. Эрвин отказался наотрез, сослался на дела и остался в штабе. Вероятно, так и провел всю увольнительную со своими схемами построений, которые недавно начал чертить. Все две недели у Майка сердце ныло.
Недобрые предчувствия оправдались. Так повелось и впредь — никаких увольнительных, даже на пару дней, чтобы развеяться на выходных в Шиганшине. Даже прибавление в виде Ханджи, Моблита и Нанабы не сильно–то повлияло на ситуацию. Вездесущей Ханджи еще удавалось временами разговорить Эрвина, да только темы чаще всего сводились к тому, что скрывалось за стенами. Планы, стратегии, шахматы, в которых он продолжал выигрывать у Майка четыре партии из пяти. Да и пятую, скорее всего, проигрывал специально, чтобы не обижать старого друга. Это приводило Майка в бешенство, застревавшее комом в горле, когда он хорошенько смотрел на застывший взгляд Эрвина. Пожалуй, намеренный проигрыш был самым близким к человеческой, не связанной с целью, заботе, которую тот себе позволял. Во всем остальном Эрвин себе отказывал. В последующие годы он становился только жестче, молчаливее, сдержаннее. Майк уже и забыл, когда они в последний раз напивались допьяна. А новые рекруты порой шептались, что у капитана, теперь уже капитана, Смита совсем нет сердца, так их гонять. Им было невдомек, что себя он гонял в десять раз сильнее.
Майку повезло, Нанаба наконец оттаяла к нему. Эрвин получил вожделенную должность заместителя командующего. Экспедиции шли своим чередом, по–прежнему смертоносные, но уже привычные. Иногда Майк жалел, что они больше не мальчишки, которых хоть и могут заставить драить туалеты, но которые все еще умеют смеяться. Эрвин больше не умел.
***
Когда Эрвин заладил писать запросы в военный суд и слать больше писем в столицу, чем обычно, Майк ни о чем не догадывался. Да и откуда было знать, что тому взбредет в голову взять в разведку бандита из подземного города?! Хотя, если кто и мог бы предположить подобное, то только Майк. Но он снова проморгал происходящее, как зеленый рекрут. Поэтому послушно исполнял приказы, отговаривать Эрвина все равно было бестолку.
Они сцепились, как две хищные птицы, отличные по размерам, но равные по силе и ярости. Сперва — на загаженных улицах подземного города, затем — на лесной поляне за стеной, рядом с дымящимися останками титана и разорванными на куски телами.
Как и под землей, Эрвин снова встал на колени, только теперь с замершим у горла клинком. По его руке, обхватившей лезвие, тонкими струйками стекала кровь, но сам он, казалось, даже не замечал этого. Майк понимал, что не успеет вмешаться, даже если попытается. Реши Леви убить — убьет. Оставалось надеяться, что это понимал и Эрвин.
Красноречие пересилило отчаяние и ярость. Леви опустил клинок и пошел за Эрвином, как некогда Искра, куда более смертоносный, чем любой титан. Интуиция подсказывала Майку, что на этот раз кусками хлеба и яблоками за доверие расплатиться не выйдет.
Ночью после возвращения из–за стены он нашел Эрвина в рабочем кабинете. Тот неловко перевязывал до сих пор кровоточащий порез левой рукой.
— Глубокий.
— Ерунда.
— Ты этого добивался?
— Порез в мои планы не входил. Писать неудобно, — пожаловался Эрвин.
— Без головы было бы куда неудобнее.
— Сейчас ты этого не видишь, но дай только время. Леви станет большим подспорьем разведке.
***
Майк снова не успевал, даже израсходуй он весь баллон газа разом. Титан, по руке которого Эрвин полоснул в попытке спасти Шадиса, все равно добрался бы до них обоих раньше. Однако Майку не пришлось успевать. Маленькая темная тень со сверкающими клинками взмыла ввысь позади титана. Прежде чем тяжелая стопа опустилась на Эрвина и Шадиса, клубящаяся паром туша уже оседала наземь.
— Чего встал, ждешь, когда сожрут? — проорал Леви, отчего Эрвин наконец пришел в движение. Он берег ребра, но двигался вполне бодро даже с неподвижным Шадисом на плече.
Майк выдохнул, зазевался, и едва сам не оказался в пасти, больно ударившись ногой о сук, некстати подвернувшийся на пути.
— Чего встал, ждешь, когда сожрут? — заорала на него Нанаба, занятая тем, чтобы перерубить титану хребет.
Много позже Эрвин навестил его в лазарете с новостями — оставленный в лечебнице Шиганшины по дороге из–за стены Шадис был пока жив. Для самого Майка бой закончился сломанной ногой. Эрвин, судя по тому, как двигался, сломал себе парочку ребер.
— Неплохо нас потрепало, а, старина? — хмыкнул Майк.
Эрвин ответил с мимолетной улыбкой:
— Я же говорил, что Леви станет большим подспорьем разведкорпусу.
***
Пару месяцев спустя Майк выходил из общей столовой, когда услышал давно забытый звук, который мигом отбросил его лет на семнадцать назад. Эрвин стоял посреди коридора и смеялся. Не просто улыбался, хмыкал или насмешливо фыркал, а по–настоящему хохотал, откинув голову назад, как делал когда–то в незапамятные времена юности.
Перед ним замер мрачный, словно грозовая туча, Леви, который хмурился так усердно, будто собирался просмотреть дыру в одном некстати развеселившемся белобрысом капитане. Должно быть, именно он и рассмешил Эрвина. Больше некому.
У Майка вот не получалось уже много лет…
Леви заметил его раньше Эрвина. Из–за того, что случилось следом, Майк вздрогнул. Прежде чем вперить в него убийственный взгляд, Леви чуть сместился, закрывая все еще смеющегося Эрвина собой от посторонних глаз.
***
Неделю спустя он застал их вместе снова. Застал — слишком сильное слово. На самом деле, ничего особенного Майк не увидел. Просто капрал Леви выходил с полными руками посуды из кабинета капитана Смита в половине первого ночи.
Молча кивнув друг другу, они пошли каждый своей дорогой. Леви — дальше по коридору, Майк — к Эрвину.
— Ты хорошо подумал? — без обиняков поинтересовался он, когда шаги за дверью стихли окончательно.
Сидящий за столом Эрвин поднял взгляд от бумаг, должно быть, снова проклятущие учетные листы. В прошлом году проверяющий так лютовал в поисках растрат, что пересчитал в штабе все, вплоть до последнего стула.
— О чем?
— Мне можешь не врать, — Майк постучал себя по носу. — Он все чует.
В кабинете пахло чаем, хлебом и чернилами. А еще, совсем неуловимо — горькой полынью.
— Ты же сказал, что у меня нет запаха?
— Вот именно, Эрвин. Но это у тебя его нет.
Они молча смотрели друг на друга целую минуту. Первым по привычке разорвал зрительный контакт Майк. Эрвин прекрасно владел собой, с кадетских времен он научился не только язык держать за зубами, но ледяную маску на лице. Однако Майк знал, что его поняли.
***
Майк не должен был оказаться в прачечных в этот ранний утренний час. Но чистые рубашки закончились, и он пошел в надежде, что выстиранные накануне уже высохли. Большая удача, что Эрвин и Леви, стирающие одежду в одном тазу, не заметили его до того, как он отшатнулся от приоткрытого окна. Впрочем, эти двое были так заняты разговором и друг другом, что неудивительно.
Эрвин о чем–то рассказывал. С улицы было не разобрать слов, но Майк давно не слышал у него такого спокойного, радостного голоса.
Как уже целую вечность не видел, чтобы Эрвин дурачился. Поэтому глазам своим не поверил, когда Леви уломал его на шутливое соревнование в маневренности во время тренировки офицерского состава. При всех Эрвин сохранял серьезное выражение лица, но глаза его смеялись. А в воздухе снова чувствовалась полынь. Когда Леви неизбежно выиграл, приземлившись точно позади Эрвина с ухмылкой на губах, то пихнул его в бок:
— Неплохо. Для старикана.
В пылу соревнования Майк не обратил на это внимания и только вечером, целуя Нанабу в висок, вдруг понял. Леви никому не позволял прикасаться к себе и никогда не прикасался сам. Он даже умудрялся всякий раз уворачиваться от загребущих лапищ Ханджи! А к Эрвину, выходит, тянулся…
***
Ничего удивительного, что совсем скоро Майк уловил новый запах.
Нос не врал. От этих двоих буквально разило развратом, аромат которого скрывался за запахом зубного порошка, мыла, терпкого чая с шалфеем, как стыдливый любовник — за тонкой простыней. Только сами они не скрывались, нарочно пряча все на самом видном месте. Знакомая стратегия. Правда иногда Майк все равно раздумывал, как остальные могут не замечать? Леви никому не позволял стоять так близко к себе, никто иной не мог вызвать у него улыбку. Никого больше Эрвин не искал глазами, едва войдя в общую столовую, да и в любое другое помещение, никто иной не мог рассмешить его парой слов.
Они не заговаривали об очевидном. Да и о чем тут говорить? Майка вполне устраивало, если от самоубийственных затей Эрвина теперь будет седеть не он один.
***
После очередной экспедиции хотелось лишь напиться до беспамятства, поэтому Майк так торопился в свою спальню, что оставил в банях самую важную вещь. Мешочек с прядью волос Нанабы, который носил с собой в каждый выезд за стену. В приметы Майк не верил, но хотел, чтобы она была с ним до самого конца. Только разменяв четвертый десяток, он, кажется, начал понимать, насколько прав был шестнадцатилетний Эрвин, твердивший об ответственности перед тем, кто станет о тебе горевать.
Самому Эрвину эти разговоры, правда, тоже не помогли.
Они с Леви стояли так близко друг к другу, что ошибиться в их намерениях было невозможно. И все–таки Майк сперва ошибся, только мгновение спустя осознав, что видит перед собой в полутемной бане.
Эрвин замер, устало склонив голову, пока Леви намыливал его спину быстрыми экономными движениями. Очевидно, они тихо о чем–то переговаривались. Потому что когда Леви опустился на колени, чтобы приняться за ступни, Эрвин с готовностью оперся руками на его плечи и поднял сперва правую, а потом левую ногу. Вода лилась, заглушая слова и шаги. Перед тем, как неслышно отойти в сторону от приоткрытой двери, Майк успел увидеть, как Эрвин склонился, чтобы получить короткий поцелуй в лоб.
В воздухе пахло застарелой сыростью, мокрым деревом, мылом, потом. И самую малость — полынью.
Когда Майк заглянул к Эрвину в кабинет на следующий день, чтобы отдать рапорт, тонкий аромат полыни никуда не делся, несмотря на то, что Леви в это время привычно гонял рекрутов на тренировочном поле. Он поселился здесь, чтобы остаться насовсем. И аромат, и Леви. Майк был не против.