Work Text:
Когда мать умирает у него на глазах, из груди его рвётся позорный, заячий вскрик — которого впоследствии он очень стыдится: тоненький, с всхлипыванием, не достойным царственного демона. Внимательнее, позже он укоряет себя. Не забывай о половине нечистой божественной крови в своих венах...
Кровь, как и руки, тоже досталась ему от отца.
Этими красивыми руками он роется в объедках. Сгребает солому в хлеву — для тепла; строит шалаши в лесу, выдёргивая занозы зубами, или прячется в земле, выкопав ямку по росту, словно могилу. Он убеждает себя: «Мне не холодно. Разве зверь обращает внимание на холод? У зверя тёплая роскошная шкура, защищает и от кулаков, так что на побои зверю плевать», — шепчет, забившись в отнорок и свернувшись клубком в наседающей земле, ощущает успокаивающее давление стен, насекомый шорох и ласковые прикосновения змей к сбитым ступням.
Он прижимает к губам ссаженные в драках костяшки: он всё вытерпит и вернётся в мир заклинателей победителем…
Со временем.
Безымянный мальчишка, которого из жалости подобрал Сюэ Чжэнъюн, смотрит на громаду пика Сышэн и чувствует: здесь его мечта претворится в реальность.
***
Ши Мэй узнаёт, какие вольности позволены лучшему другу Любимца Небес, а какие не может позволить себе безродный, слабый сирота. Он видит, когда стоит принести старшему соученику миску острой лапши, а когда можно отправить младшеньких вычищать навоз за духовными оленями; когда нужно прощебетать робкую похвалу талантам Учителя, а когда стоит ненадолго отступить в тень Сюэ Мэна: лиса пользуется могуществом тигра.
Молодой господин вызывает у Ши Мэя редкое для него нежное умиление — так умиляет голенастый тёплый жеребенок, ещё не слишком уверенно скачущий на неуклюжих ножках. Как всякий избалованный любовью богатый наследник, Сюэ Мэну не интересен никто, кроме себя. Дружеская болтовня с ним напоминает скольжение водомерки по зеркалу пруда — почти никогда их разговоры не наливаются опасной для Ши Мэя глубиной. Равнодушие Сюэ Мэна спасительно: можно молчать, обдумывая планы, и ласково улыбаться (за жемчужными зубами кощунственно вообразить раздвоенный змеиный язык; никто не подозревает, что Ши Мэй — кобра, всегда готовая к броску). Никто не набивается к Ши Мэю в друзья, испуганный его нестерпимой красотой, которая привлекает ровно настолько же, насколько и отталкивает, никто не выпытывает подробности о детских годах, не лезет с байками, не приглашает на мягкотравный склон любоваться сливой при полной, горячей луне.
Сюэ Мэн не замечает ничего странного. Они все ничего не замечают. Прожив с ними два года, он так и остался им всем чужим — покорным, робким и правильным Ши Мэем.
Ши Мэй учится. Он всегда любил уроки приглашённых наставников Тяньинь, но теперь он учится, чтобы спасти свою жизнь и жизни всех, кто ему близок. Полосатые акулы пребывают в беспрестанном движении — или умрут, рассказывает Учитель, и Ши Мэй представляет себя; вечный бег от опасности, вечный поиск лучшей доли. Ради костяных бабочек Ши Мэй обязан расти. Копить крохи силы — или придумать, как отобрать её у других. С древних времён, когда по всей земле гремела слава последней великой костяной бабочки, образцового наставника Сун Синъи с его огненным мечом и громовым шагом, мир необратимо изменился, но в чём-то остался прежним: бабочек перестали разводить на убой, но Ши Мэй понимает, чем они все остались для мира заклинателей.
В своей крошечной комнатке Ши Мэй закрывает весенние романчики — библиотекарь понимающе хмыкал, выдавая ему «Тайный сад надкушенных персиков» (историйки о девах с лицами как тыквенные семечки и вишневыми губками Ши Мэя не интересовали никогда... только и только о юношах, благодарю вас) — и откладывает героические пересказы. Взамен он разворачивает сухие аптечные свитки и штудирует «Ши цзин» и энциклопедию «Эръя». Яды: болиголов, белена, рвотный орех, полынь, персиковые косточки, тис, — Ши Мэй благоговейно шепчет, будто осторожно нанизывает на нить ледяные бусины. «Фармакопея Шэньнуна» встаёт перед глазами даже когда он готовит кашу, заплетает волосы или помогает младшим соученикам снять с дерева толстую кошку госпожи Ван. Он видит охристые, сердоликовые, гагатовые рыжие, розовые, серовато-туманные тайны человеческих тел на пожелтевшей бумаге — Ши Мэй приветливо кивает, взглядом свежуя всех проходящих: дотошный целитель ничем не отличается от голодного хищника в своей жажде добраться до мягкой, уязвимой середины. Сети кровеносных сосудов… — Сюэ Мэн пихает его в бок, и замечтавшийся Ши Мэй торопливо забирает поднос с едой в зале Мэнпо: сочные пласты варёной свинины, проложенные листьями лотоса, сегодня особенно удались... — пепельный лабиринт мозга, сохранённый в сосуде рисового вина.
В книгах есть, что нужно — если знать, как искать. И пусть нынешние герои всё так же машут огненными мечами, это ничего: Ши Мэю надо лишь искусно направить их по нужному ему пути.
Скоро он делает успехи. Он даже ступать навостряется так, чтобы другие не обращали на него особого внимания: легко-легко, лишь бы не потревожить их нежные обнажённые корешки, не задеть их доверчиво раскинутые стебли, щедрые листья. Но всё же одна-единственная заблудшая лоза находит трещину в идеальном фасаде Ши Мэя.
Учитель.
Чу Ваньнин цепляется за него с той мягкой силой, что раскалывает камни. Он учит Ши Мэя заклинаниям, вместе с ним ищет редкие травы на склонах Хаушань, терпеливо ставит руку, пока слабенькие заговоры Ши Мэя не наливаются основательностью.
Чу Ваньнин не бог, но существо необъяснимо лучшей породы, зачарованно думает Ши Мэй, воплощение всех высоких идеалов, которые жизнь от прожитой жизни лишь укрепляются друг в друге, укрощая плотную, голодную тьму, пока не остаётся только пронзительное, остро-ледяное совершенство. Оно не сознаёт собственного света и потому бесценно. Ради Чу Ваньнина следует ставить на колени древние империи и выжигать вражескую заразу городами; странами — всеочистительным огнём во имя его. Он — зримое проявление чуда, даже когда тихо ругается на очередную шестерню, не пожелавшую немедленно упокоиться в отведённых ей пазах; даже когда, мёртвый для мира, склоняется над чертежами, или от усталости за ужином так прикусывает палочки для еды, что на дереве остаётся волнующий, острый след его зубов — таких белых, что они словно бы отливают голубизной на свету.
Мерцающий ореол окружает его, когда Ши Мэй на пустяковом задании в Учане ломает ногу, так глупо не заметив канаву в недовольно отступающем весеннем снежке. Чу Ваньнин на закорках тащит его на себе все три с лишним тысячи ступеней.
***
Толкнувшая под колени земля, нелепый, стыдный, суровый в своей открытости перелом. Ши Мэй глотает слёзы и дрожащими пальцами отцепляет от пояса цветок яблони. «Учитель, я, кажется... завтра опоздаю на урок». Он посылает записанное послание Чу Ваньнину и щупает разошедшиеся края раны, посылая в перелом искры духовной силы.
Отвернётся ли его Учитель от жалкого сопляка или пошлёт всё-таки кого-нибудь из целителей? Идиот, роняет Ши Мэй сквозь зубы, с ненавистью блокируя меридианы, — бестолочь неуклюжая. Незачем было отрывать Учителя от сна. Ничего. Сам бы дополз до общежития. Не в первый раз ломаешь ногу…
Ши Мэй вздрагивает, когда рассвет наступает на палочку благовоний раньше: Чу Ваньнин. Чу Ваньнин слетает с меча, раздвигая белым телом ночную хмарь, и трогает Ши Мэя беспокойными пальцами. Родной и самый близкий, он шепчет, «ну тихо, тихо, это такой пустяк, я боялся, что серьёзнее, но всего лишь такая малость» и уверенно давит поверх чумазой ладони Ши Мэя своей — большой и горячей, влажной от волнения.
Ши Мэй осоловело следит, как от расстройства вздрагивают его ресницы и набухает тёмная кровяная точка на закушенной в беспокойстве губе. И закрывает глаза.
***
На высоте налетающий ветер отвешивает пощёчины упругой, колкой лапой, от которой рдеют — Ши Мэй косится на Чу Ваньнина — щёки, и чётче выделяется на шее пульсирующая бусина пульса. С каждой ступенью жар вступает в тело, сердце бахает в ушах, в локтях, болезненным эхом отдаётся в проклятой ноге. Ши Мэй стискивает плечи Чу Ваньнина. Палит жаждой сухая гортань. Хочется… Хочется хрустнувшей под тесаком дыни — терзать зубами холодный клинышек, впиваясь в лопнувший медовый бочок. Ши Мэй жмётся лицом к шее Учителя и блаженно вдыхает, чувствуя яблоню, горчинку пота, проточный горный холод и еле уловимый аромат сливы от его потяжелевших влажных волос. Пятаясь надышаться впрок, на всю жизнь, льнёт, как повилика, пластаясь по спине всем худеньким телом. Почти можно представить, что Ши Мэй обнял его, а Чу Ваньнин поддался ему, как возлюбленному: в их постели, в их доме. Нужно лишь развернуть его, послушного со сна, чтобы ухватить спелого поцелуя, — сладко мечтается Ши Мэю, и он чувствует такое блаженство — до сердечного, мучительного перехвата — словно мост его достроен.
— Смотри, Ши Минцзин, — негромко говорит Чу Ваньнин, и Ши Мэй неохотно отвлекается. — Рассвет…
Они на вершине пика Сышен, на краю земного предела, где из клубов их общего дыхания рождается неясный мир, точно «не обретшая тела картина в стихах Ду Фу»; зыбкий, он словно предчувствует свою смерть. Под сапогами Чу Ваньнина — ничтожный клок земли, стиснутый горами. Там жесточайший отблеск ледяных шапок, выбивающий из наблюдателя неохотную слезу, огненный опал ветвящихся рек, до слепоты раскалённый солнечной перстью, и колеблемый ветром туман зацветающего миндаля; тушью положенные сосны на влажной от росы зелени, кучная россыпь домишек в утреннем дымном вьюнке... И ненавистная игла Цитадели, костлявым стариковским пальцем пронзающая небеса.
Ши Мэй морщится. Ключ ко всему плану — в разъявшем алую глотку востоке, где солнце переваливается через искривлённый высотой горизонт, оставляя размытый, кровавый след, будто тащит за собой выкинутого ребёнка. Издевательская небесная пустота с торжествующим стрижиным криком на взмыве каждый раз напоминает Ши Мэю о том, что он ещё так и не создал мост — давно обещанный, единственный, сокровенный путь домой... Пейзаж рябеет, расплываясь в золотом слёзном сиянии. Ши Мэй торопливо отворачивает мокрые глаза и крепче жмётся к Чу Ваньнину.
— Устал? — непривычно ласково спрашивает Чу Ваньнин с тем подмуркиванием, с каким разродившаяся кошка вылизывает свой неразумный, слепенький помёт. С уходом зимы его колючий характер смягчается: его нежный учитель не выносит холода и радуется будущему теплу. — Почти пришли.
— Когда-нибудь меня будет окружать только это… — шепчет Ши Мэй. — Только красота. И больше никакой боли.
— Когда-нибудь, — соглашается Чу Ваньнин. — Когда вырастешь и станешь образцовым наставником.
Судьбой Ши Мэй предназначен для великих дел. Через скорбь он превратит себя в существо без слабостей. Из страдания он выкует своё выносливое тело, своё железное сердце, — немыслимо будет даже вообразить, будто когда-то оно билось быстрее под чьим-то прикосновением, набираясь чужого яблочного тепла.
***
На пике — непобедимое лето. Ши Мэй плавится в летней жаре, наполняясь ленными горячими мыслями, как выбоинка в скале — тяжелой водой глубинного ключа: он слушает урок, но постигает только лукавый изгиб верхней губы Чу Ваньнина. Волосы текут за ним с протяжной задержкой; прохладный ночной водопад струится среди снеговой белизны его шёлковых одёжек, когда Чу Ваньнин размеренно шагает вдоль рядов аудитории, и ученики замирают. Но не только от страха, как думает его наивный, чистый Учитель. Такой невинный, что думать порочное про него — стыдно. Недостойно. Но и не думать, глядя на круто оголённую подколотыми волосами шею — немыслимо. Легче сдвинуть горы Сышэн. Легче... легче воздвигнуть арку из покорных человеческих тел.
Ши Мэй, бессильный в словесной убогости выразить желаемое, опускает глаза, наслаждаясь скольжением кисти по гладкой бумаге. Вместо исторических хроник там вытягивается стройная цепочка повторяющихся иероглифов: Хуа Биньань. Чу Ваньнин. Имена, переплавленные в написанное — а значит, в уже почти сбывшееся. Чу Ваньнин. В каждом росчерке туши — он. Его белые одежды. Его неласковый окрик. Его вспыльчивый норов. Его одухотворённое лицо — бессмертное лицо первых идолов, вырезанных в кости с натуры; с тех богов, которые ходили среди исчезнувших уже народов как свои, а не восседали ещё в своих занебесных чертогах... Совершенное творение давно истлевших пальцев. Искусственная, рукотворная красота.
Свет падает сквозь раскрашенную бумагу окон. Ши Мэй слизывает выступившую на верхней губе испарину. Кожа горит — как в детстве, когда он лазил в сундуки и терся лицом о прохладный, с муаровым отливом воротник материнской шубы. А каким в детстве был Чу Ваньнин? Туго запеленутым младенцем, который серьёзно разглядывал отупевшие от счастья родительские лица, что нависли над колыбелью?
Ши Мэй задумчиво покусывает кончик кисти.
Абсурдно, но он сомневается, что Чу Ваньнин когда-либо был ребёнком. Одаренный редкой нравственной пробой, одержимый детским стремлением к справедливости, он всё равно остаётся бескомпромиссно взрослым.
Весь свет аудитории, кажется, собирается вокруг него. Когда в окна заглядывает солнце, оно ищет его — путаясь в волосах, тонет в тёмно-карих глазах или сапфировых подвесках его венца; окутывает золотом, как будто говоря «вот ты где»: дарит отблеск губам, которые округляются на долгих финалях. Ши Мэй следит за ними, не слушая урока, — и всё же к концу занятия знает его наизусть.
Радостно прыснули освобожденные ученики. Но Чу Ваньнин, конечно, не обращает на них внимания.
Ши Мэй безропотно повинуется его воздетой ладони.
— Останься, Ши Минцзин, — негромко говорит Чу Ваньнин. — Ты просил дозволения учиться барьерам. Покажи, что умеешь сейчас.
Ши Мэй споро укладывает в мыслях безупречную последовательность движений и читает заклинание. Заранее заготовленный амулет нагревается в рукаве, передавая ему припасённую силу. Слабый, точно разведённая в воде капля туши, голубоватый полог накрывает их, отсекая посторонние звуки и счастливый ученический галдёж — оставляя их одних во всём мире.
— Недурно. Но ты можешь лучше.
Ши Мэй различает знакомые ледяные переливы в его голосе. Голос северной птицы — она не поёт, но сколь сладки её редкие трели…
— Ученик благодарит учителя, — мямлит он.
Если бы Учитель знал, каких трудов ему стоило уже сотворённое... Если бы догадался, как Ши Мэй, воистину гениальный в своём бессильном ничтожестве, создает свои методы барьеров, завязанные на чужую кровь, на травки, порошки и эликсиры, причудливо сцепленные между собой искрой его магии, — был бы глубоко поражён.
Но Чу Ваньнин не знает. Для него Ши Мэй остается заклинателем средней руки. Обычным. Глубоко заурядным. Сплошным разочарованием великого старейшины Юйхэна.
Чу Ваньнин приподнимает тонкую бровь, и Ши Мэй покорно начинает всё заново: он действительно вырос, и наконец-то Учитель спрашивает с него, как со взрослого.
— Больше силы, Ши Минцзин.
Бескровные руки с нежными ладонями и мозолистыми, но такими чуткими пальцами оглаживают воздух, разминая невидимую морщину: Чу Ваньнин взлётом ладони разрубает кособокую печать Ши Мэя и накладывает свою, безупречную — дерево на воду. Хиленький, едва мерцающий синий Ши Мэя подбирается, сменяясь непроницаемым нефритом.
Ши Мэй прикусывает язык. Больше силы. Ах, Учитель, какая насмешка.
— Я могу... дотронуться до тебя? — спрашивает Учитель. Он не любит чужих прикосновений и уверен, что и ученики его тоже не в восторге. Откуда ему знать, что Ши Мэй молился бы на след от Тяньвэнь? на кровоподтек от его побоев? на любое прикосновение, подтверждающее присутствие Чу Ваньнина в его, Ши Мэя, жизни?
Ши Мэй коротко кивает. Чу Ваньнин накрывает его руку, вливая в Ши Мэя свою мощь: саму жизнь, до обморочного восторга, до ухнувшего в живот сердца опаляя морозным яблочным духом.
Его руки отвлекают. Ши Мэй едва сдерживает себя: кажется, вот-вот склонит голову и поцелует эти тонкие пальцы; до крови вцепится клыками в узкое запястье, желая скользнуть внутрь его тела и свернуться там счастливым клубком.
— Ты научишься ставить пристойный барьер для себя. Но никогда не поможешь другому, — роняет Чу Ваньнин, словно перебирает лечебные корешки — этот сойдёт, но этот с гнильцой, только выкинуть. — Знаю, что ты всегда хотел изучать защиту, но ты не готов. Твоё золотое ядро...
Учитель беспомощно замолкает.
Слабое. Никчемное.
— Учитель, а почему нельзя использовать заёмную силу? Если бы кто-то одолжил мне, я бы всё смог, я бы...
— Кто-то? — Чу Ваньнин вздёргивает брови. — Когда-то давно ты уже спрашивал меня о костяных бабочках. О том, можно ли уничтожать их ради подпитки себя их силой. Неужели всё ещё думаешь о том, чтобы использовать других ради своей выгоды?
— Я говорю не о костяных бабочках! — Ши Мэй сглатывает комок в горле. — Но, например, можно же мне получить отпечаток духовной силы другого заклинателя, хорошего, праведного. В моих руках такая сила может послужить добру!
— Силу можно использовать по-разному, — скованно говорит Чу Ваньнин.
— Учитель, я не понимаю…
Чу Ваньнин вздыхает и отводит глаза. Тень от ресниц ложится на щёки. Он выглядит не старше двадцати; учеником пика, но никак не старейшиной — и в то же время таким древним. Усталым.
— Ты так уверен, что никогда бы не использовал силу во зло, Ши Минцзин? — наконец, произносит Чу Ваньнин и смотрит на него в упор. — А если твои представления о добре отличаются от общепринятых?
С каждым днём Учитель видит Ши Мэя всё больше: ещё немного и туман разойдётся — и прозрачная вода озера Тайху не скроет чёрных тварей у самого дна.
— Я бы сделал так, чтобы никто и никогда не использовал бабочек для своих низменных целей. Никогда — во зло. Учитель... Вы же знаете...
Ши Мэй обиженно сглатывает.
— Конечно, — наконец говорит Чу Ваньнин.
Острый ум, чуткость, невероятная интуиция, азарт и нежелание оставить ни одного вопроса нерешённым, — те качества Учителя, которые восхищают Ши Мэя, — эти же качества представляют для него угрозу. Проницательный Чу Ваньнин всегда споро ухватывает все несостыковки в его учтивых, выхолощенных ответах.
Полезно культивировать вокруг себя определённый ореол наивности и простоты, думает Ши Мэй. Если люди вокруг не ждут от тебя точных ответов на безобидные вопросы, то уклончивые ответы на вопросы куда важнее уже не будут звучать фальшиво. «Откуда ты взялся, Ши Мэй? Мне иногда кажется, что ты бы и халат запахивал на левую сторону...» — рассеянно интересуется Сюэ Мэн (Ши Мэй учится говорить с неопределённым акцентом — что-то сычуаньское, чтобы оправдать любовь к острому, но не совсем; хорошо поставленную речь наследника величайшей духовной школы, отшлифованную безукоризненным классическим воспитанием, приходится маскировать говором бродяжек и уличных отбросов).
«Я много путешествовал, молодой господин. Уже и сам не помню. Но нигде не видел столь таких дивных поллий, какие вышила для вас госпожа Ван!»
Довольный Сюэ Мэн даже не замечает, как Ши Мэй переводит тему, уходя на глубину.
Только с учителем Ши Мэй робеет. С осмотрительностью валкого канатоходца осторожно пробует туго натянутую верёвку над пропастью: его осторожные, по капле, рассказы Чу Ваньнин, кажется, пропускает мимо ушей, но смотрит порой с легким холодным любопытством — так строгая мать глядит на провинившегося ребёнка; осколки вазы хоть и спрятаны и доказательств нет, но складное вранье под её взглядом всё никак не сочиняется.
— Ты хороший человек, Ши Минцзин. И всё же есть вещи, в которых надо признаваться без утайки. Пусть если это и тяжело.
Ши Мэй до боли сжимает губы.
Легко было бы довериться Чу Ваньнину — в отличие от всех остальных ему единственному ничего не надо от Ши Мэя. Он никогда и ничего у него не просил — только береги себя. Будь осторожен. Больше занимайся. Он никогда не сюсюкал над ним, как госпожа Ван и не командовал им «по дружбе», как молодой господин, всегда подмечавший разницу в их социальном положении… И всё же Ши Мэй не в силах так рисковать. Даже если Чу Ваньнин просит — всё равно не может.
Мой дорогой Учитель, я всё мечтаю найти подходящего по силе заклинателя, чтобы подсадить в него цветочного паразита и поработить его разум, а потом использовать Запретные Техники мира заклинателей, чтобы принести в жертву сотни тысяч простых людей, за которых вы, Учитель, так радеете душой. И кстати, сам я — демоническая костяная бабочка, а вовсе не человек.
Ши Мэй вздрагивает, пытаясь подавить истеричный смешок. Чу Ваньнин спокойно говорит, словно и не было неловкой, мучительно тяжёлой паузы:
— Я нарисую тебе талисман. С моей духовной силой, как ты и хотел. А ещё напишу в Гуюэе. Тебя примут туда по рекомендации, раз уж Тяньлан отказывается тебя учить. Нужно…
Быстрым, слепым движением пальцев он направляет щедрую силу в печать — даже не глядя, сколько тратит. Щедрый Чу Ваньнин. Бесчувственный Чу Ваньнин.
В сияющем коконе их общих энергий прохладно, но его руки — обжигающе горячие. Это равнодушное тепло остывающего механизма, одного из многих его машин. Невозможно даже подумать, как недавно, прожигая насквозь своей близостью, Учитель нёс его на себе, оберегая на каждом шагу, как нечто бесценное, дорогое ему.
— Когда? Когда меня заберут? — со смирением смертельно раненого спрашивает Ши Мэй, сглатывая близкие слёзы. Спёкшиеся губы еле шевелятся.
— Этой зимой, — невнимательно роняет Чу Ваньнин, не понимая, что вынес приговор — словно дохнул отчужденным холодом.
Чу Ваньнин, оказывается, такой же, как и они все. Просто человек, которому смертельно надоело возиться с бесполезным слабаком.
Если бы только Ши Мэй, не занятый своими слезами, подумал, чего стоило гордому Юйхэну снизойти до униженных просьб, встряхнуть все свои весьма невеликие связи заклинательского мира, чтобы бесталанного птенца приняли, обогрели на всю жизнь... Если бы заметил тогда, как Чу Ваньнин отвернулся, остро переживая свой преподавательский крах, полный вины за своё безразличие к этому ребёнку, который так неуклюже лжёт всем и ненавидит себя за эту ложь... Возможно, что-то бы изменилось. Или всё бы осталось прежним. Но Ши Мэй, занятый внезапным, непродышным горем, не поднимает головы. А Чу Ваньнин безмолвствует, и неясный, заманчиво мерцавший выбор наливается жизнью, твердеет, неумолимо расползается единственной возможной дорогой.
— Я, наверное… — хрипло говорит Ши Мэй, делая шаг в сторону, и прячет руки за спину, как маленький. Нефритовый барьер с беззвучным шорохом распадается на каскад бирюзовых искр.
— Я тоже, — тихо отзывается Чу Ваньнин.
Мерклые огни гаснут в его чёрных глазах, на влажных щеках.
Гуюэе — это всё. Самый закрытый орден, попасть в который мечтают все — стоит получить заветное приглашение на свитке приглушенного зеленоватого цвета, словно яйцо ухейилюй, как жизнь твоя становится легкой и простой, сытой, вольной — навсегда. Гуюэе — предел мечтаний каждого маленького заклинателя, небесные врата, открывшиеся для избранных. Возможность жить в богатстве, почете, уважении, и так долго, как захочешь.
Всё — это конец. Никогда не вернётся тот разделённый на двоих, дрожащий рассвет, когда Великая цель отступила на мгновение, расслабила оковы, врезанные в плоть по-живому.
Трещина между ними тонкая, как волос, становится шире.
Скоро она превращается в чёрную весеннюю реку, взламывающую лёд, широкую и страшную, — когда появляется Мо Жань.
***
Заброшенный Сюэ Мэн обиженно рубит бамбук своей сияющей саблей, пуская по умирающим сочным стеблям шустрых солнечных зайцев. Ши Мэй сочувственно сидит рядом.
Скучая по подзатыльникам скорого на расправу, нетерпеливого, норовистого и злого, самого лучшего Учителя, они вздыхают, слоняются без дела, и только госпожа Ван, которая, как и ее простоватый, но умный муж, тоже все понимает, иногда дает им «важные» поручения, чтобы хоть как-то занять, мстительно забить в зародыше отвратительно долгое время, время-без-чу-ваньнина, не прислащенное даже взглядом его.
Чу Ваньнин воспитывает щенка, надоедную, липкую свою тень. А Сюэ Мэн? И он скоро капитулирует:
— Всё-таки недавно потерял всю семью, — роняет непривычно скупо, откашливается, отвернув предательски заблестевшие глаза. — Ну и вот... Приблудился же. Всё-таки двоюродный брат. Придётся потерпеть.
Бесстыжий Мо Жань, не успевший, наверное, ещё позабыть материнскую ласку, нагло лезет к Чу Ваньнину, стоически терпит и подзатыльники, и пинки, и редкий, но жестокий посвист Тяньвэнь. И только один Ши Мэй (да может, ещё все понимающий, мудрый глава Сюэ) видит, как равнодушный Чу Ваньнин никогда не идет слишком быстро, чтобы бестолковая дворняга успела догнать, и всегда прикрывает тощего мальчишку от горного ветра своим хрупким, сладостным, яблочным телом...
Ши Мэй раздувает ноздри и отворачивается. Он получил достойное воспитание, убийцы вырастили убийцу, отгоняет он от себя мутное, словно чужое, предрассветно-холодное — и не опускается до такого подхалимства. Но больше всего на свете... больше довольного, сытого, уверенного спокойствия для всех демонических бабочек, Ши Мэй мечтает отпихнуть Мо Жаня и почувствовать неуверенную, ласковую ладонь на затылке: закрыть глаза, ничего и никогда не видя, чтобы в тот же миг умереть от абсолютного, невообразимого счастья.
Нельзя.
Ши Мэй свыкся бы с самым страшным: с увечьем, со слепотой, со смертью, но не с тем, что Учитель всё никак не смотрит на него как раньше — с осторожной, умной приязнью, потаённо оттаявшей улыбкой.
Конечно, всему виной Мо Жань. Эта псина обожает Учителя так истово, так полно, что его любовь вытесняет всё, и, безуспешно цепляясь за Чу Ваньнина с учитель, а как верно нажать на меридианные точки, пожалуйста, помогите с защитной стойкой, расскажите о своих путешествиях — Ши Мэй всё равно неотвратимо падает, падает и пропадает из мыслей, едва скрывшись из поля зрения — безнадёжно зачужевший.
***
Течение времени убыстряет ток. Рассветы становятся всё холоднее. Духовные звери копытцами разбивают свежий ледок, чтобы напиться.
Раньше Ши Мэй опасался того, что доброжелательность Пика Сышэн его разбаловала. Приручила. Но сейчас, когда дни просыпаются сквозь пальцы, а Чу Ваньнин всё дальше от него, в темноте хрупкой рёберной клетки Ши Мэя неприязнь, отвращение и брезгливость собираются в ненависть.
Ши Мэй ненавидит Мо Жаня.
На уроке «Разъяснение диких животных» — молодой господин старательно таращит глаза, изо всех сил пытаясь не заснуть, а Мо Жань лупится на Чу Ваньнина с таким обожанием, что оно почти видимой, золотой волной льётся из глаз, так могут обожать только дети и сумасшедшие, — Ши Мэй опускает взор в девственно-светлое поле свитка.
Кролики не различают тёплых цветов, бесстрастно говорит Учитель. Поэтому мелкие хищники — куницы или лисы — для них того же успокаивающего цвета, что и высокая трава, в которой они прячутся.
Лису не нужно прикладывать усилий, чтобы набить себе брюхо. Надо лежать тихо. Природа позаботится об остальном сама, слышит Ши Мэй.
Пик Сышэн в осенних сумерках — смазанные пальцем мягкие угольные тени, приглушённые цвета синих форменных одежд… До последнего момента беззаботным ученикам не разглядеть свою смерть в подлеске: вот он, ах, огромный алый лис; тёплый золотой мех с искрой. Звериная плоть, звериная кровь. Его задние лапы дрожат от напряжения, мех блестит от вечерней росы, клыки оскалены. Он жаждет крови. Он её чует.
Лис хочет, чтобы Мо Жань исчез. Мечтает выкинуть его из ордена, — мелкого тощего кролика со свалявшимся мехом, незваного в чужие охотничьи угодья. Гнать его прочь, наслаждаясь тупым травоядным замешательством в глазках, обжигая вонью чужой крови из пасти; оставлять на линялой шкурке следы клыков — и прятаться, сливаясь с травянистым исподом, слушая, как быстро-быстро бьётся кроличье сердце. Кролики часто умирают от страха, не в силах понять, где охотник, — эхом отзывается Чу Ваньнин.
Ши Мэй увидел его первым. Пусть Чу Ваньнин — второй по значимости человек в ордене, пусть он учит маленького павлина, пусть опекает приблудную псину — но Ши Мэй, а не Мо Жань, увидел и захотел его первым. А значит, Чу Ваньнин принадлежит ему. Это справедливо.
Он, выкормыш божественной Цитадели Тяньинь, знает о справедливости всё.
***
— Мы оба сироты, А-Жань. Давай будем... одной семьёй, — умильно виляющим голоском тянет Ши Мэй.
Мо Жань равнодушно пожимает плечами, неопределённо улыбаясь в пространство. Некстати вспоминается, как Мо Жань, прохрапев на лекции весь жеманный говорок Луцуня, попросил записи Ши Мэя. А после псина листала страницы и странно морщила нос, будто почерк Ши Мэя — предельной чистоты линии, хрупкость изящных изломов — был Мо Жаню неприятен... с той поры он клянчил конспекты только у Сюэ Мэна.
Как же Мо Жань его бесит. Даже капризные, как живые, печати, которые всё никак не складывались у него, норовя взбрыкнуть, обратить заклинание вспять, у Мо Жаня ведут себя смирно, взнузданные цыплячьим каляканьем иероглифов. Азартный тупица, Мо Жань никогда не пасует перед неудачами и прёт с радостным, идиотским бесстрашием. Это просто сила. Сила здорового, пышущего золотом ядра, и с ней не договориться, не вымолить, не схитрить, как с целительством, выкармливая чахлые, всесильные травки и слепыми от бессонной зубрёжки глазами пялясь в лисьи пятнышки на старинных листах. Духовная сила не сравнится и с мускульной, грубой мощью: с цингуном, который Ши Мэй, обливаясь потом, постигает с демонической настойчивостью, напрягая всё никак не желающие оформиться мышцы под тонким слоем детского жирка. Всю свою ошеломительную красоту, не принесшую ничего, кроме с каждым днем матереющей внутри ярости, Ши Мэй обменял бы на слаженность поющих от натуги членов. На волшебную плотскую одарённость: с ней легко взлетаешь на верхушки сосен и бежишь по воде, оставляя серебристую рябь на тревожно натянутой глади.
Ши Мэй тренирует тело. Растягивает его, немилосердно выворачивая сухожилия каждый день, каждую ночь. Только дисциплина не позволяет сладко заголосить от жалости к себе, нет. Ши Мэй продолжает немыслимое для костяной бабочки движение к людскому могуществу.
Боль становится привычной, — почти очеловеченной; но уже скоро его цингун не уступает даже цингуну Учителя — тайная, вырванная победа. С силой Чжан Фэя он способен остановить самоубийственный бег дикого быка. Одной ладонью, медленно, забавляясь, раздавить трахею самому дракону Ин-луну. Но сила духовная, основа основ настоящего бессмертного, издевательски ускользает, обращая в прах все будущие великие планы.
Чу Ваньнин качает головой и велит ему упражняться с дротиками. Мо Жань с видом победителя берётся за обмотанное шёлком навершие меча и нетерпеливо переминается на досках тренировочной платформы. Сегодня он и молодой господин атакуют Учителя, и «если хоть раз дотронетесь клинком до края моих одежд, я сам заварю вам чай и буду прислуживать за ужином».
Талантливый и лёгкий, Сюэ Мэн быстро теряет выдержку и безрассудно бросается на противника, скривив рот, — никакой последовательности движений: напитываясь заёмной откуда-то, не своей злобой, в прыжке он всем собой пытается переломать бесстрастного Чу Ваньнина, который парирует атаки бамбуковой палкой — «Сюэ Цзымин, опять ты отлынивал от десяти форм меча»… Даже стали не достоин наследник Сюэ.
А вот Мо Жань…
Ши Мэй сжимает в мокрой ладони потеплевший, остро заточенный металл дротика.
Мо Жань ужасен. Слабый, расхлябанный, неловкий — он с мечом обращается как крестьянин. Хуже, чем Ши Мэй. Сюэ Мэн даже моргнуть не успевает, как Учитель отправляет Мо Жаня пропахивать носом сизоватую мягкую пыль.
И всё же он остаётся на тренировочном поле до ночи, жалуется Сюэ Мэн за ужином.
— Опять просит Учителя заниматься с ним дополнительно. Ты представляешь? Он бегает в Учан каждый вечер, покупает ему пирожные с ароматом розы или кисточки для каллиграфии. Или ещё что выдумал: вино! Учителю! Подлизывается!
Сюэ Мэну лишь предстоит беспрестанно и ревниво сверять свой талант с талантом Мо Жаня и лишь предстоит проиграть. Но уже затлела в круглых глазах искра тайного сомнения: каждое поражение Мо Жань принимает с поистине собачьим добродушием. Смеётся, отирает кровь и пот.
А после встаёт и продолжает сражаться.
Чу Ваньнин всё реже воздевает изумрудно-золотую плеть. Сюэ Мэн завистливо закатывает глаза, а Ши Мэй закусывает щёку. Они все видят одно и то же: Мо Жань танцует. С почти невидимой скоростью лёта взмывает в воздух, сопрягая мысль и движение, и меч его словно не чувствует ни малейшего временного пролёта между замыслом и манёвром — в манерах уже чувствуется та же грация, что и у Чу Ваньнина, и постепенно даже его неловкие отскоки от Тяньвэнь становятся всё изящнее… Эта грациозность движений, которую он перенимает у Учителя, со временем превратится в смертоносную гибкость и быстроту.
Но только со временем.
— Ох, Мо Жань, — вздыхает Учитель. Ши Мэй почти чувствует запах яблони в ледяном зимнем воздухе, острую нотку вина — так пахнет сигнальный костёр, резкий свет которого отчётливо виден на утесе далеко над морем — и пьяный грушевый цвет. — Ты опять неправильно падаешь.
Чу Ваньнин берёт его тощее запястье и осторожно выдёргивает занозы из окровавленной ладони. Сосредоточенно склоняет голову, хмурясь над очередной деликатной задачей, — будь то одно из хвастливых сочинений Сюэ Мэна «ну, довольно об этих стариках: а вот что бы я привёз из Да-юаня вместо виноградной лозы» или попытка вышить Сутру Сердца на носовом платке — Чу Ваньнин становится таким хрупким. Таким уязвимым. Мо Жань жалобно охает и улыбается, сияя отражённым светом его тёплого взгляда: они кажутся одним целым, и смотреть на них — всё равно, что унимать жажду отравленным вином. Бешено, по-больному, Ши Мэй ревнует так, как может ревновать лишь человек, человечишка, и ненавидит себя за это и за подлую мысль: будь я честнее, улыбнулся бы он мне? Коснулся бы? Променял бы я Великую цель на него? На его ласку, на прохладный поцелуй, посылающий волны огня по телу; на пощёчину и молочную белизну раздвинутых бёдер, как последний правитель Западного Чжоу променял свою империю на улыбку прекрасной Бао Сы?
Принял бы Чу Ваньнин меня?..
Ши Мэй знает ответ.
Чу Ваньнин, божество его, меняющее ход солнца по небу и направление зимних ветров одним своим появлением — весь отдан Мо Жаню. Ни капли, ни эха, ни строгого, с дрогнувшей на дне смешинкой, охлеста за безобидную шалость не осталось с того времени, когда Ши Мэй цеплялся за его плечи и верил, что уже скоро станет с ним наравне.
Мо Жань тянет к себе ладонь Учителя и по-собачьи слизывает свою кровь с дрогнувших пальцев.
Сюэ Мэн придушенно хрипит, врезаясь в исколотое Лунчэном соломенное чучело. Ши Мэй задерживает дыхание. Они ждут миротрясения: разошедшихся небес, великого феникса разрушения, гибельным крылом покрывшего землю за невероятную, богохульственную дерзость.
«Чтобы вы не испачкали платок», — читает Ши Мэй по губам Мо Жаня. Чу Ваньнин испуганно вырывает пальцы и отворачивается, прижав ладони к груди. Он ещё никогда не казался Ши Мэю таким смертным, как в этот момент: когда бросает «продолжайте заниматься» и трусливо бежит прочь.
Целый и невредимый, Мо Жань ловит оцепеневший взгляд Ши Мэя. В его чёрных глазах — необычная для тупой псины проницательность.
Ши Мэя от злости чуть не выворачивает кровью. Он мечтает, чтобы меч молодого господина распорол Мо Жаню шею, и касается рукава, где, в ожидании своего часа, хранится печать Чу Ваньнина, — три небрежных росчерка кисти, оттиск духовной силы, что остановит любую низкоранговую нечисть.
И потому может улыбнуться Мо Жаню почти искренне:
— Ох, А-Жань. Не хочешь помочь мне по саду? Сегодня так много работы. Наконец-то зацвела яблоня госпожи Ван. Такая нежная. Иногда мне кажется, что она пахнет совсем как Учитель.
Интересно, понравились бы ему её цветы?
***
Тоненький визг выпоротого Мо Жаня — музыка для ушей. Тяньвэнь угрожающе покачивается: пронзительно зелёные листья, освободительно брызжущие влажным огнём, оставляют в воздухе еле заметные, мгновенно затягивающиеся дрожью ранки; яростное возмездие разозлённого бога.
— Как ты мог, — цедит Чу Ваньнин, отмеряя удары. — Целебная яблоня Ван Чуцин могла спасти десятки жизней! Лучше бы пробил свою бесполезную голову, а не воровал чужое! Мо Вэйюй!
Белый, но не от боли, а от обиды Мо Жань смотрит на него страшными, ночными глазами, опухшими от слёз; стягивает рот в тонкую нить. Сюэ Мэн сочувственно охает — не понаслышке знакомый с лозой. Ши Мэй улыбается в сомкнутый кулак, всем собой чувствуя горячие, тяжкие удары плети по Мо Жаню: от боли не продышаться, не сплюнуть даже железную соль на языке. Хорошо.
Возвращение зарвавшегося щенка из горних высей обратно в хилую будку сулит Ши Мэю ещё много веселья.
***
— Ты не виноват, А-Жань. Учитель был слишком жесток.
В спальне Мо Жань баюкает раны и буркает «отвяжись»: отчего зародыш души Ши Мэя, убогий, уродливый, но всё равно упрямо живой, посылающий совестливую дрожь по телу, побеждённо замолкает. Ши Мэй хрустально смеётся и накрывает Мо Жаня одеялом, не забыв ткнуть ноготком в воспалённую полосу раны на тощей спине.
— Отдыхай. Я принесу тебе каши. И танхулу. Хочешь танхулу, А-Жань?
Ши Мэй ненавидит танхулу. Набрав Мо Жаню щедрую миску каши с рубленым кроликом, не забыв как следует присолить, чтобы Мо Жаню хотелось пить и раны после горели огнём, он не задерживается в зале Мэнпо. Сегодня Ши Мэй тоже будет ужинать у себя.
Тугие пухленькие бочка, полные сочного мяса; огненные, как поцелуй, радостно взрываются на языке неописуемым вкусом. Самой жизнью — радостной, изобильной, мокрой, ликующе обжигающей; в драгоценных прожилочках острого масла. Ши Мэй жадно давится, шпарит рот душистым бульоном: пельмени он ест руками, обсасывая скользкие, ароматные пальцы, широко, по-крестьянски, всем рукавом вытирает улыбающийся рот, и думает, с умильной сытостью переваривая самую вкусную еду в своей жизни — вот так, наверное, чувствует себя Император. Победителем, пожинающим плоды своего триумфа. Чужая любовь, присвоенная себе, греет его ровно и крепко.
«Ши Минцзин, я был слишком суров с Мо Жанем. Не стоило так пороть его за детскую шалость… Боюсь, от меня он ничего не примет, а ты с ним близок. Передай ему ужин, пожалуйста. Пусть поест и наберётся сил».
— Этот Ученик благодарит Учителя, — шепчет Ши Мэй в тишине собственной спальни. — Этот Ученик действительно набрался сил, чтобы совершить задуманное.
***
Он неторопливо спускается к пруду и некоторое время идёт вдоль берега, позволяя перехлёстам волн успокоить сердечный бег, и рассеяно прислушивается к пению скворцов. В прошлую ночь Ши Мэй не раз просыпался от их хриплой болтовни. Он терпеливо ждёт, поглядывая на Павильон Алого Лотоса, еле различимый сквозь резкие бамбуковые стрелы. В наседающей тьме они кажутся строго чёрными, придавая зданию странный аскетизм, задумчивую меланхоличность и ванвэйевскую простоту.
Скоро, наконец, Сюэ Мэн покидает Павильон и радостно несётся прочь. Он безмерно любит Учителя, и, когда тот затворяется для медитаций, всегда готов прийти и поухаживать за ним… Но Ши Мэй лучше многих знает тот суеверный ужас, который на молодого господина наводит этот угрюмый, захламленный дом.
Ши Мэй ждёт для верности ещё недолго — хватило бы на пару палочек благовоний — и неторопливо поднимается к Павильону. Барьер, поставленный Учителем, он даже не замечает, лишь слабую тень тепла: будто его нежно погладили по голове. Если бы сюда посмел зайти кто-то ещё, кроме трёх учеников и главы ордена, на них пролился бы испепеляющий огненный дождь. Сила Учителя воистину безгранична, с наслаждением думает Ши Мэй. На фундаменте этой силы, на ледяной красоте Учителя, достойной костяных бабочек, на удивительной наивности и скромности Ши Мэй воздвигнет величайшее сооружение, что когда-либо знал этот мирок.
В Павильоне тихо — и, как всегда, царит ужасный беспорядок. Прямо на тканых коврах разбросаны инструменты, каллиграфические свитки смяты горшками с пышными цветами — кажется, Чу Ваньнин может сунуть и сухую палку в землю и та всё равно упрямо зацветёт. Белоснежные бутоны хойи оплетают стены с чертежами Ночных стражей, блоковых платформ, автоматических повозок и боги знают чего ещё — бесполезный хлам для презренных людишек, которые всё равно не способны на благодарность. Учителю, безупречному во всём остальном, не хватает амбиций; тщеславия, способного действительно обессмертить его имя... Ничего. Это поправимо.
В полумраке крохотной кухни Ши Мэй делает чай и пытается вообразить жизнь среди этих обломков кораблекрушения — поцарапанных столов, испуганно раззявленных сундуков, хромоногих кушеток, но образ безупречного Чу Ваньнина никак не накладывается на этот хаос. Скорее кто-нибудь вроде Мо Жаня подойдёт сюда идеально.
Капля кипятка падает на запястье. Ши Мэй раздражённо шипит. Противно даже думать о Мо Жане там, где живёт Чу Ваньнин. Ши Мэй добавляет тутовые ягоды, лимонник и две ложки белого мёда — чтобы спать сладко, крепко, без снов, и проснуться сильным и отдохнувшим, и напоследок кидает маленький бутон жасмина — просто так, чтобы Учитель увидел, как красиво он распустится в чашке — и улыбнулся бы. Скоро, пожалуй, поводов для улыбок у него и вовсе не останется.
Он аккуратно расставляет чашки на поднос и подкладывает талисман с печатью 熱 — чтобы чай не остыл, и ловит в лакированном подносе своё отражение: невнятное, расплывчатое лицо, бледный клуб тумана, окружённый темнотой волос. Безликий, — думает Ши Мэй с удовольствием. Никогда не придавал он значения своей баснословной красоте, чурался её, с каждым годом через отвращение узнавая в себе ладные, божественно-отцовские черты, перебивающие пронзительную материнскую прелесть. Пусть Ши Мэй превосходит Учителя по миловидности, но всё же не годится ему и в подмётки. Совершенное лицо Ши Мэя, он знает, испаряется из памяти моментально, стоит лишь восторженному наблюдателю отвернуть взгляд. А на Учителя хочется смотреть и смотреть. Целую вечность, — с восторгом мечтает Ши Мэй. И эта вечность у него будет.
Он легко пробегает через Павильон насквозь, наслаждаясь своей грацией, сытой, почти звериной; искусно балансируя поднос на одной руке, спешит к дальней беседке — где сонно, тепло дышит его будущее, его жизнь, единственная его радость. Замерший в коконе наколдованного молчания Чу Ваньнин, идеально выпрямив спину, медитирует, пытаясь подлатать своё хрупкое, как он сам, драгоценное ядрышко.
Ши Мэй неловко устраивает поднос на столе и пялится на маленькую обнажённую стопу, показавшуюся из-под ниспадающих белых одеяний — бледный цветок на снегу — и с силой трёт губы, лишь бы не наклониться... Не обцеловать с благоговением каждый нежный палец. Потом. Позже у них будет всё время этого мира.
Он аккуратно убирает сброшенные Учителем сапоги, не удержавшись, на миг скользит в них ладонью, поглаживая кулаком мягкую тугую глубину, смутно, до одури опаляющую яблоком. Чу Ваньнин, несмотря на абсолютную тишину заклинания, чувствует его присутствие сквозь неспокойный сон. Между бровями залегает морщинка, веки дрожат: несравненная сила, кипящая в его хрупком ядре, даже Чу Ваньнину не даётся легко.
— Там, куда я тебя заберу, ты будешь жить вечно, а ядро тебе не понадобиться вовсе, — тепло шепчет ему Ши Мэй и роется в мешке цянькунь в поисках гребня для волос.
— Что ты такое говоришь? Ши Мэй?!
Ши Мэй узнаёт низкий голос. Форму тени. Вкрадчивую, мягкую походку убийцы, а не избалованного наследника музыкального терема — и закатывает глаза. Ну конечно. Тупая псина вместо того, чтобы баюкать свои раны, припёрлась вслед за Ши Мэем. Или сидела в засаде, спрятавшись даже от молодого господина? Хитро, хитро.
— А-Жань. Ну здравствуй, — Ши Мэй растягивает губы в неохотной улыбке. Чужак чует её гниль, её червоточину, словно незаживающий гнойник под бесподобным изумрудным шелком, но еще до конца не понимает, что же тут происходит. Псину сбивает благоухание тела Учителя. Псина готова забыть обо всех подозрениях, лишь бы подползти на брюхе, чтобы жадно ткнуться носом везде, куда позволят — в ладонь Чу Ваньнина, в шею, в нежную, чуть влажную от жары подмышку... Мо Жань делает шаг к Учителю, но Ши Мэй заслоняет его собой. Зажатый в потной ладони гребень словно бы невзначай целит заострённым серебром зубцов в живот Мо Жаню.
Мо Жань замирает с глупой улыбкой, но уже через мяо приятно удивлённый Ши Мэй уворачивается от его кинжала — и, смеясь, читает заклинания, чтобы сияющая золотом сила с тяжестью сотни даней прижала пискнувшего щенка к доскам беседки.
— Интересно, — тянет Ши Мэй над поверженным Мо Жанем. — А я уж думал, херовая из тебя сторожевая псина: только и можешь, что тявкать да сношать хозяйскую ногу. А вот ты какой проницательный, оказывается. «Богомол хватает цикаду, не замечая позади себя воробья».
— Ты что задумал?! — испуганно тявкает щенок. — Немедленно прекрати, слышишь! Учитель тебя убьёт!
— Ты что, за меня переживаешь, А-Жань? Как мило!
Ши Мэй поудобнее перехватывает гребень и начинает расчёсывать прохладные волосы Учителя — прядь за прядью, пока они, гладкие, не засияют отражённым лунным светом, — и обстоятельно рассказывает Мо Жаню, что сделает с Чу Ваньнином цветок его матери; волшебный паразит, подчиняющий волю.
Чу Ваньнин, погружённый в медитацию, чувствует осторожные прикосновения и мягкие интонации Ши Мэя. Плечи расслабляются и он выгибает шею; довольный лаской, приоткрывает от удовольствия заалевшие губы — так он бы выглядел в постели, ожидая любовника, думает Ши Мэй, доплетая долгую косу и делает крошечный шаг назад, любуясь своей работой.
— А потом Чу Ваньнин… Конечно же, под моим влиянием, своими руками отправит на смерть миллионы людишек. Он воздвигнет из их тел мост, и демонические бабочки, наконец, вернутся домой. Правда, здорово придумано, А-Жань?
Мо Жань сплёвывает. Оскаленное лицо его словно распускается по швам, сминается в какой-то комок черт, полный такой невыразимой ненависти, что она кажется нечеловеческой; ненависти древнейший, до-божественной, черноты абсолютного безумия, черноты ничто, досотворения. Провалившимися в эту темноту глазами он слепо смотрит на Чу Ваньнина. Жилы на тощей шее напрягаются, когда Мо Жань припадает к доскам, выдыхая коротко, рвано, — словно пытается проползти, как червь, и с беспредельным, червяным же упрямством растолкать хилой грудью тяжёлую землю, — в отчаянной попытке проломить собой мерцающие иероглифы сдерживающего заклинания.
На улице оглушительно орет привольная птица. Шелестят лотосы; в штиле предчувствуя бурю, они испуганно смыкают лепестки. Девичий смешок — словно рыбья чешуя серебристо плеснула в волне — рассыпается за холмом. Невозможно даже представить, что в этом замершем мире существует такая абсолютная, совершенная, почти одушевлённая ненависть, щетинящая хелицеры...
— Не зови меня так, гнида. Я тебя убью. Я глазёнки твои вонючие тебе вырву и наступлю на них. Тварь. Дерьмо свиное, — нутряным воем исходит Мо Жань, на коленях корчится, бахаясь на доски с сочным, округлым звуком, и обкладывает Ши Мэя, его мать и всех их потомков до древнейшего колена такой вдохновенной, восхитительно грязной бранью, что даже Ши Мэй, три лютых года избиваемый в десяток ног за воровство гнилых объедков у таких же нищих — и то не понимает половину.
Слепые пальцы Мо Жаня скребут доски пола, оставляя вспухающие белым царапины на лаке. Он не сводит глаз с Чу Ваньнина, и надсаженно взлаивает:
— Паскуда. Всегда знал. Что-то не так с тобой. Как ты смотрел на него. Как ты смеешь?! Как ты смеешь трогать его?!
Настоящая бешеная дворняга — сейчас слетит с предательски ослабевшей сворки и вырвет ему кадык. Ши Мэй предусмотрительно охлопывает в рукаве и на всякий случай достаёт печать, которую создал для него Чу Ваньнин, его добрый Учитель, и надсаживает меридианы, высекая хилую голубую искру.
— На месте сиди. Спокойно. А-Жань, я подчищу тебе память, и ты ничего не вспомнишь. А если и вспомнишь, то никак мне не навредишь. Он не позволит. Теперь он будет любить меня, как тебе и не снилось. А мне — снилось.
Мо Жань переводит на него налитые кровью глаза... и вдруг растягивает губы в улыбке.
— Ши Мэй, братец-наставник…
Хитрый, как все безумцы, вмиг преобразившийся пёс умильно машет хвостом:
— Ты задумал великое дело, спасти свой народ, это благородно, это справедливо. Я не прав, ты же знаешь, я дурак, я не понял... Но как же ты можешь так рисковать? А вдруг этот восхитительный цветок не примется в плоти Учителя? Он слишком праведен, чтобы ненавидеть. Ши Мэй, ты же разумный, хороший человек! Возьми меня вместо него. Я куда лучше подхожу для твоих великих планов, я понимаю теперь!
Осклабившись, Мо Жань отбивает покаянные поклоны по расцарапанному дереву пола, торгуется, прижатый к земле прессом безразличного заклинания Чу Ваньнина — использует все увёртки, какие может, в отчаянной надежде, что его блеф принесёт плоды. Что угодно, лишь бы свирепое будущее миновало нежную, поникшую в полусонном небытии учительскую голову. Лишь бы только Ши Мэй оставил Учителя в покое. Лишь бы только…
— Мы же договорились держаться вместе. Помнишь? Ты сирота, я сирота, сказал ты. Теперь мы — семья. Ты помнишь, Ши Мэй, ты говорил мне?
— Конечно, А-Жань.
Как же долго Ши Мэй этого ждал.
— Но не всегда стоит бездумно навязываться в семью того, о ком не имеешь ни малейшего понятия. Учитель же говорил нам о том, как лисы порой избавляются от щенков в своём помёте. Чтобы выжить — или просто так.
Ши Мэй произносит мечтательно, чуть нараспев, точно творит заклинание — так оно и есть. Туманные намёки обречённого для людей будущего обретают видимые очертания. Ши Мэй почти может переступить через неподвижного, полумертвого уже от горя Мо Жаня, и осторожно ступить на первую, ещё не остывшую ступень своего великого моста; с наслаждением давить всё, что ещё подёргивалось, жалобно шевелилось, и идти выше, дальше, к завоёванным небесам — сквозь встречный поток ветра, даже пахнущего льдисто на облачной уже высоте.
Ши Мэй кидает на Мо Жаня последний взгляд и поворачивается к Чу Ваньнину, по безмятежному лицу которого всё ещё, казалось, плывет серебристая тень счастливых сновидений, — последних счастливых сновидений, которые ему суждены.
Чёрный бутон собирается в ладони. Крошечные, влажные ещё лепестки дрожат. Сытые, напоенные кровью, теплом его сердца... Не цветок, но паразит. Ши Мэй бы содрогнулся от омерзения — но он лишён брезгливости с тех пор, как отец съел заживо его мать и сквозь его пустые, божественные глаза на Хуа Биньаня посмотрел демон.
И он оказался не лучше собственного отца.
Ши Мэй замирает. Мо Жань неуверенно привстаёт на коленях, вытягивается в струну...
— Братец-наставник? — скулит псина.
Ши Мэй думает. И медленно разворачивается к Мо Жаню.
— «Чтобы вы не испачкали платок», — повторяет Ши Мэй с ненавистью — к Мо Жаню, к Чу Ваньнину, к тому, что у них есть; но больше всего — с ненавистью к самому себе. Мо Жань, кажется, хрипит на последнем издыхании, когда Ши Мэй осторожно наклоняется над Чу Ваньнином и прикладывает бутон к его животу, погладив тёплый шёлк одеяния.
Чу Ваньнин даже не вздрагивает, когда паразит проникает в его тело. Ши Мэй взором целителя наблюдает, как его сердце оплетает демонический вьюнок, и вздыхает от облегчения. Вот и всё.
Мо Жань поднимает на Ши Мэя страшное, бледное лицо с наискось положенной от поклонов царапиной. Лицо сына, на глазах потерявшего мать, лицо мужа, своими руками отдавшего жену на расправу, — лишь бы не враг тронул горстку жалких заложников; лицо человека, лишённого всего. Этот человек пророчествует, сплюнув натёкшую в оскаленный рот кровь (а губы под натекшим, нахально-ярким, — бескровные, в синеву, как у умирающего, у которого разорвалось сердце):
— Твой народ узнает, какое ты чудовище. Ты плевать хотел на них. Ты хочешь только его. Но когда-нибудь его сила и свет сожгут этот ядовитый сорняк, и Учитель перестанет в тебе нуждаться. И куда ты денешься тогда?
— Что ж, — вздыхает Ши Мэй. — Как говорится, «незачем переживать о переправе, пока бурные воды даже не показались».
Но они покажутся, знает Ши Мэй: тогда над голодной стихией протянется волшебный мост, и Ши Мэй и Чу Ваньнин перейдут по нему навстречу кровавому сиянию их нового дома.
И вероятнее всего — держась за руки.