Work Text:
— Позор, — говорит председательница Отосе.
— Возмутительно, — ноет директор.
— Три штрафных круга, — выплевывает Мацудайра-сенсей.
— Я тебя не так воспитал! — рыдает Кондо-сан.
— Надеюсь, ты от этого сдохнешь пораньше, — пожимает плечами Сого.
— Как вкусно пахнет, — тянет Гинпачи-сенсей прямо над ухом — так неожиданно, что Тоширо аж подпрыгивает. Совсем немного.
От прыжка дым попадает не в то горло, и он закашливается. Тоже немного.
Гинпачи, воспользовавшись его замешательством, выхватывает сигарету из его пальцев — и затягивается сам.
— Крепче моих, — добавляет он, выдыхая и рассматривая сигарету. — «Майоборо»? Это же бренд для стариков. Хиджиката-кун, тебе что, восемьдесят, а не восемнадцать?
На крыше было пусто. Тоширо сбежал после обеда, закинув бенто в сумку и красочно расписав Кондо, как сильно у него болит живот. Настолько красочно, что Кондо даже предлагал ему помочь — за руку подержать, словами приободрить в процессе, водички принести, если потребуется. Еле отбился.
И сбежал на крышу, сжимая в кармане пачку и оглядываясь.
С одной стороны, он был вице-президентом дисциплинарного комитета и, если так подумать, должен был подавать другим ученикам пример.
С другой стороны, выжить в этом блядском цирке без чего-нибудь, что поможет хотя бы временно успокоить нервы, очень сложно. Председательница Отосе и Мацудайра-сенсей, поймав его разок, ограничились мелкими выговорами: все же Тоширо, как-никак, в остальном образцовый студент, спортсмен и умница, а то, что дымит периодически — не так и страшно. Особенно с учетом того, что они сами курят — и так, что вокруг них образовывается маленькая газовая камера.
Не им его судить, в общем. Они и не берутся.
С директором, конечно, разговор был более долгим — этот идиот печется об имидже школы больше, чем о чем-либо. Тут опять в ход пошли прошлые заслуги Тоширо, победы на турнирах, но в этот раз с ними соседствовали вялые доводы Гинпачи-сенсея:
— Пусть лучше мелкий перебесится и уже к двадцати бросит. Будем запрещать — будет назло нам курить в классе.
— Как вы, — вполголоса пробормотал Тоширо, все еще вытягиваясь по струнке.
Гинпачи, как классный руководитель, вроде как несет за него ответственность. Тоширо всегда казалось, что максимум, что может нести Гинпачи-сенсей — это новый томик «Джампа», стратегически спрятанный в хрестоматии 20-го века, и никак не ответственность. Но к директору его все равно вызвали.
— Я уже объяснял, — также вполголоса ответил ему Гинпачи-сенсей, комфортно развалившись в кресле рядом и игнорируя нытье директора, мутировавшее в фоновый шум, — это дым от трения. От карамелек.
Тоширо фыркнул. Гинпачи-сенсей, скосив на него взгляд, мельком собрал пальцы лежащей на подлокотнике ладони в неприличный жест — буквально на секунду. И вновь расслабился.
— Господин дурактор, — протянул он, не дожидаясь реакции Тоширо, — не беспокойтесь вы так, давление подскочит, а с ним инсульт, инфаркт, инвалидность и овощное существование. Я прослежу за ним.
«Дурактор», пожалуй, самое емкое описание, которое можно придумать для стоящего во главе школы идиота. Пару очков Гинпачи-сенсей получил за креативность.
— И чем дольше вы его тут продержите, тем меньше у него времени останется на учебу, — закончил свой монотонный монолог Гинпачи-сенсей. — Так что мы пойдем.
И схватил Тоширо за плечо, побуждая поклониться.
— Прошу прощения за беспокойство, — пробормотал он, разворачиваясь.
В пустом коридоре Гинпачи-сенсей засунул руку в карман и, покопавшись, выудил оттуда пару леденцов. Один предложил Тоширо.
— Вид его кислой рожи всегда хочется заесть, — сказал он, разворачивая обертку. — Школе плевать на твое здоровье, им главное, чтобы тебя никто не заметил и не донес. Вдали от глаз ты чем угодно можешь заниматься, хоть подпольные бои устраивать.
Тоширо задумчиво перевернул леденец в ладони.
— Лицемерно.
— Для школы в целом ты не человек, а цифра в статистике, — пожал плечами Гинпачи-сенсей. — Важно лишь то, что подтверждено бумажками — результаты тестов, грамоты с соревнований, дипломы конкурсов. Остальное — побочный продукт жалкого человеческого существования.
— Вы, вроде, не философию преподаете.
— А это и не философия, это холодный и расчетливый капитализм. У тебя сейчас какой урок? Биология?
— Физика.
Гинпачи-сенсей замер, прищурившись.
— На крыше есть бытовка с большим навесом, — выдал он наконец, покусывая леденец. — С земли не видно, да и от входа на крышу тоже. Еще и тень хорошая, в жару самое то. Я там даже пепельницу поставил.
Он похлопал Тоширо по плечу и, спрятав руки в карманы, развернулся.
— Удачи с Ньютоном.
Именно под навесом он и находит сегодня Тоширо.
— Я думал, ты выберешь что-то вроде «Флинтстон» или чего-то такого. Хотя что это я, ты, наверное, как увидел логотип — так сразу и взял.
Тоширо молча дуется — потому что он прав.
Гинпачи-сенсей хмыкает и вновь затягивается. На краю сознания Тоширо мелькает слово «элегантно», и он не думал, что его когда-либо можно применить к Гинпачи-сенсею — ленивому, медленному, наглому и иногда слишком ехидному. Но курит он стильно.
Прикрывает глаза на вдохе, сжимает губы крепче — прямо там, где совсем недавно были губы Тоширо, и морщинки вокруг рта становятся чуть глубже. Он бледный, ужасно, нездорово даже бледный, и по цвету его пальцы практически совпадают с сигаретой, могут даже показаться ее продолжением — длинные, какие-то слишком аккуратные, будто бы ничего тяжелее ручки в жизни не держали.
О Гинпачи-сенсее в школе ходят слухи. Мол, раньше был в банде, дикий и неуправляемый, пока председательница Отосе его не подобрала и не поставила мозги на место. Там уже и школу закончил, и, видимо, решил, что не хочет детям такой жизни, через которую прошел сам, поэтому и выучился на учителя. Чтобы удерживать их, малолетних идиотов, от ошибок на пути взросления.
Возможно, именно этим он сейчас и занимается, той самой воспитательной работой, которая, по идее, должна выбить из Тоширо все зачатки хулиганства и вернуть его на путь истинный.
Выходит плохо.
Очень плохо.
Потому что мысли в голове Тоширо сейчас исключительно хулиганские. Причем такие, которых раньше-то и не было.
Сидел он себе, курил, прячась в тени, выдыхая вместе с горячим дымом все накопившееся раздражение, весь стресс, все те эмоции, которые он в себе тщательно сдерживал, и никого не трогал. И его никто не трогал. А теперь этот Гинпачи-сенсей стоит, курит его сигарету, смотрит насмешливо и довольно, жмурится от солнца, бликующего на очках, и добавляет к котлу бурлящих в голове Тоширо мыслей что-то новенькое.
Он смотрит, как Гинпачи-сенсей выталкивает дым изо рта языком в неровных, рваных клубах, и чувствует, как на картинке будто бы выкручивают ползунок контрастности, делая все сочнее, привлекая внимание к нужным местам. К розовым, неожиданно ярким на фоне бледного лица губам. К бликам на очках и глазам глубокого красного цвета за ними. К переливающимся кудрявым волосам, которые ветер делает еще более растрепанными, чем обычно.
И ему хочется быть на месте этой самой сигареты. Быть на месте ветра, треплющего волосы. Быть вместо солнца, из-за которого он так довольно жмурится.
Тоширо, кажется, попал. Куда-то, куда попадать ну вот совершенно не стоит.
— Смотришь на меня так, будто я лимитка Томое 5000, — усмехается Гинпачи-сенсей, вновь затягиваясь. Тоширо видит, как губами он сжимает сигарету, как язык гонится за кончиком фильтра, выталкивая дым на выдохе, останавливается на губе на пару мгновений и прячется обратно в рот.
Как Гинпачи-сенсей касается фильтра в том же самом месте, где его касался Тоширо. Губами. Там. Где. Касался. Тоширо.
— У меня все лимитки уже есть, — бурчит он, мотая головой и пытаясь как-то раскидать этим движением мысли по углам. Гинпачи-сенсей косится на него, стряхивая пепел.
— Тратишь карманные деньги на фигурки, майонез и сигареты. Правильно расставил приоритеты в жизни.
— По крайней мере мне не светит диабет.
— Променяешь его на рак легких?
— Мне кажется, я сдохну раньше, — со вздохом говорит Тоширо, упираясь лопатками в стену. Далекое рваное облако чем-то напоминает огромного пушистого кота.
Гинпачи-сенсей тоже напоминает пушистого кота, только он не далекий и не такой огромный. И вообще он мудак.
— С чего бы вдруг? Молодой, спортивный, умный. Вся жизнь впереди.
Тоширо хочется его погладить. По волосам, как кота. Конечно, как кота.
— Кирпич, — отвечает он. — Или сосулька. Или машина. Я везучий.
— Ох уж этот подростковый фатализм, — мотает головой Гинпачи-сенсей. — Мы с вами Кавабату пока не проходили.
— Мы с вами вообще ничего полезного не проходим.
— Ничего не поделать, в двадцатом веке почему-то писали одни нытики. Как будто счастье было запрещено. Я, конечно, могу понять, литература — это отражение общества, бла-бла, но не хочу я детей заваливать чужой депрессией, вы слишком впечатлительные.
— Это уж точно.
— Что, отобрал я твою дозу никотина и ты уже сваливаешься в пучину печали?
Тоширо в очередной раз смотрит, как он касается пальцами губ, возвращая сигарету на место, как он усмехается, как глаза за очками хитро блестят.
— Непрямой поцелуй, — выдает он, даже не успев подумать.
— В следующий раз будет прямой, — пожимает плечами Гинпачи-сенсей и, затянувшись в последний раз, тушит сигарету о край служащей пепельницей банки. — Это угроза.
Он выбрасывает окурок и протягивает руку Тоширо.
— Пачку дай. Я ее тоже конфискую.
— Она, между прочим, денег стоит.
— Я в курсе. Финансовые штрафы тоже достаточно эффективны, когда этих финансов не так много.
— Вам просто лень самому в магазин бежать, — бурчит Тоширо, копаясь в кармане. Гинпачи усмехается в ответ.
— Раскрыл меня, — с улыбкой говорит он, когда Тоширо кладет пачку в протянутую ладонь. Пальцы у него ледяные — а ведь сентябрь на дворе, еще тепло.
— Это же взятка.
— Будем считать это нашим маленьким секретом.
И, подмигнув, Гинпачи-сенсей удаляется с крыши, махнув на прощание рукой.
***
Спустя неделю он встречает пацана все там же на крыше. Он прячется в тени бытовки, скрываясь от солнца и любопытных глаз — как Гинпачи и советовал. Ему кажется, что наглости у пацана больше, чем мозгов, но мозгов при этом достаточно, чтобы руководство школы вместо того, чтобы отстранить его от учебы, ограничивалось выговорами. И даже из школьного комитета его не выгнали, оставили зампредседателя.
— Хороший же мальчик, — сказала тогда Отосе, — умный, талантливый, дисциплинированный. А что курит — так за вами, идиотами, следить никаких нервов не хватит. И ладно, что только курит, а не чего похлеще. Да и с этим перебесится.
— Ты, старая, дымишь дольше, чем я живу, — ответил Гинпачи. — Так что с «перебесится» я бы не был так уверен.
— Молчи, щенок, — беззлобно цыкнула она. — То, что я с этой школой до своих лет дожила — само по себе достижение. Посмотрим, протянешь ли ты столько со своими сладостями.
— Тебя я точно переживу.
— Мечтай. Но ты уж там мальчишку как-нибудь проконтролируй.
Пацан об этом разговоре, конечно же, не знал. Но Гинпачи, вроде как, ответственный взрослый: сказали проконтролировать — будет контролировать. Ну и, к тому же, это дополнительная возможность получить бесплатное курево. Кругом одни плюсы!
Пацан лениво приоткрывает один глаз, когда слышит шуршание тапочек Гинпачи, и откидывает голову на стену.
— Пришло время меня воспитывать? — как-то слишком устало выдыхает он вместе с дымом.
Гинпачи садится рядом, прислоняясь к стене, и, подтянув колени поближе, собирает руки на них в замок.
— Удели уж мне пару минут в своем плотном расписании.
— А сколько там до конца перерыва?
— Четверть часа.
Пацан хмыкает в ответ, продолжая сидеть с закрытыми глазами. Только закуренная сигарета понемногу сгорает, и пепел вот-вот упадет на его футболку.
— Давай уж займемся воспитанием, — вздыхает Гинпачи, мысленно делая ставки: упадет или не упадет. Пацан смотрит на него, щурясь, и, затянувшись еще раз, вытаскивает сигарету изо рта и передает ее в протянутую руку Гинпачи.
— Пачку тоже отберете?
— Конечно. Могу посоветовать сделать хитро: брать с собой на крышу сразу сигареты, а пачку оставлять в классе. В сумках мы не роемся.
— Я учту.
Гинпачи вдыхает дым, и пацан не сводит с него взгляда: смотрит уже не так устало, как раньше, а внимательно.
Есть несколько способов отучить человека от плохой привычки, и если рациональные методы с уговорами и воззванием к силе воли не работают, можно сделать так, чтобы привычка разонравилась. Чтобы приятные ощущения сменились неприятными. Чтобы вместо положительных эмоций вызывались негативные — будь то ассоциации или воспоминания.
Не самый, возможно, педагогичный метод — отрицательная мотивация вообще спорная вещь. Но просить малолетних идиотов подумать о собственном будущем еще более неэффективно: у них пока дальновидность особенно не развита, да и голова забита скорее ближайшими событиями — не раком легких, который, если и настигнет, то лет через пятнадцать-двадцать, а окончанием школы, поступлением и всяким таким. И то для большинства из них жизнь на следующую пару лет выбрали родители, а не они сами — дети просто рвут задницы, стараясь получить все больше баллов на тестах, занять места повыше в соревнованиях, хоть как-то отличиться для того, чтобы университетские годы провести в еще более сильном стрессе, но хотя бы в том месте, куда они стремились. И к двадцати пяти стать пустой оболочкой, лишенной возможности веселиться и чувствовать хоть какой-то контроль за своей жизнью, превратившись в машину для зарабатывания и траты денег.
Черт. С такой стороны кажется, что курение — самая мелкая проблема в жизни пацана. Да и вовсе не проблема, если так подумать.
Но он все же обещал проконтролировать. Можно ж и попытаться?
Пацан продолжает на него смотреть, медленно моргая. Следит за тем, как он курит, проводит взглядом сигарету, когда Гинпачи отводит ее от губ, возвращается к лицу, останавливается на глазах, усмехается — и... краснеет?
А. Да. Непрямой поцелуй. Пацан об этом в прошлый раз говорил. Неужто его это так задело?
Вроде ж он красивый, у него и прямых должно было быть уже немало. Ну, да, излишне увлекается майонезом, предпочитает насаждать справедливость в первую очередь кулаками, а не словами — так плохие парни нынче в моде. Всегда были в моде.
Но Гинпачи ему этот прямой поцелуй пообещал. Теперь у него есть два выбора: быть ответственным взрослым и сдержать слово и быть ответственным взрослым и не ломать психику ребенку.
Пока пацан продолжает на него внимательно смотреть, считывая каждое мельчайшее движение, Гинпачи думает. Как всегда — сам засадил себя в какую-то жопу, сам пытаешься выбраться с минимальными потерями. Молодец! Так держать!
Одно дело — когда это засаживание влечет последствия только для него самого. Другое — когда оно каким-то образом может повлиять и на других. Себя не так жалко. Он выберется. Не в первый раз. А вот пацан, смотрящий на него с каким-то странным умиротворением и с ожиданием, возможно, глубоко в этой жопе засядет. И попытки Гинпачи его оттуда выковырять засадят его еще глубже.
Не самый подходящий момент для того, чтобы думать про жопы и засаживания, конечно.
Гинпачи мотает головой, пытаясь отогнать лишние мысли и сосредоточиться на тех, которые как-то помогут решить ему эту воспитательную дилемму. Выходит не так просто, как хотелось бы.
Гинпачи не первый год учит детей и уже умеет определять эту наивную подростковую влюбленность. Плюс — шоколада на день Святого Валентина он получает примерно метрическую тонну. Минус — регулярно приходится объяснять детям, что ему, конечно, очень приятно, но все же не стоит его идеализировать, на самом деле он тот еще мудила, а они могут найти себе кого-нибудь более подходящего среди сверстников, кто их действительно сможет оценить по достоинству и уделить им максимум внимания и времени. Обычно прокатывает — по крайней мере, обещание лучшей жизни, сказанное с улыбкой, с твердой такой решительностью, действует хорошо, ведь ему доверяют.
Но с пацаном, Гинпачи чувствует, так просто не будет. Тем более он сам виноват.
— Вы так сосредоточенно молчите, будто разрабатываете в голове план того, как поднять японскую экономику, — внезапно говорит пацан.
— Ну, — выдыхает Гинпачи, — масштаб проблемы сопоставим.
— Понимаю.
«Ни черта ты не понимаешь, пацан», — хочет сказать ему Гинпачи, но вместо этого просто откидывает голову назад — сильнее, чем стоило бы. Бытовка отвечает на движение глухим стуком.
Он поворачивается к пацану, и тот смотрит на него насмешливо. У него ехидные, искрящиеся синие глаза, и прочно поселившийся на щеках и носу румянец делает их еще ярче.
— Что же мне с тобой делать-то, а, — вполголоса бормочет Гинпачи — и не сразу понимает, что сказал это вслух.
— Воспитывать, — пожимает плечами пацан. Ждет же, козявка, чего-то, надеется на что-то.
Хорошо, воспитывать — так воспитывать.
Гинпачи согласно прикрывает глаза на пару мгновений и вновь затягивается — сильно, глубоко. А потом без предупреждения впивается пальцами в щеки пацана, разжимая челюсти, и, наклоняясь, выдыхает дым в приоткрытый рот, не касаясь его.
Пацан цепляется за его запястье, жмурится, захлебывается — дым явно попал не туда, но Гинпачи не отпускает. Ждет пару секунд — и только потом разжимает ладонь.
— Я предупреждал, — пожимает плечами он, отворачиваясь и снова затягиваясь.
Пацан кашляет, согнувшись, вытирает рукавом слезы и слюни. У него красные щеки, дикие, яркие, охуевшие глаза — и в кои-то веки не нахмуренные брови.
— Интересные у вас, — хрипит пацан в ответ, — методы дисциплинирования.
— Лишь бы сработало. Но согласись, демонстрация эффектная.
— Не то слово.
Его брови возвращаются в привычное нахмуренное положение, и пацан смотрит на Гинпачи, насупившись. Даже дуясь, по-детски оттопырив губу.
— И вот представь: эта гадость оседает в твоих легких. — Гинпачи трясет сигаретой перед глазами, подчеркивая каждое слово, прежде чем вернуть ее в рот. — Ты просто обманываешь свой мозг, убеждая его, что все нормально и этим можно дышать, но на самом-то деле нет.
Пацан усмехается, выпрямляясь и откидываясь на стену.
— Звучит лицемерно.
— Все взрослые мудаки и лицемеры, Хиджиката-кун. А тех, кто не мудак и не лицемер, ты просто плохо знаешь.
Гинпачи чувствует на себе его взгляд — внимательный, оценивающий. Слишком спокойный для пацана, который только что наглотался дыма в формате «рот-в-рот». Слишком быстро оправился.
Он прикусывает фильтр на выдохе, приоткрывая губы.
— Поэтому думай своей головой, кого слушать из тех, чье лицемерие и мудачизм тебя устраивают.
— Ваше вполне сойдет.
— Я польщен и разочарован одновременно.
Пацан злобно цыкает.
— Вы уж определитесь, чего вы от меня хотите.
Гинпачи поворачивается к нему. Пацан смотрит с вызовом, даже с ухмылкой. Щеки у него все еще красные, глаза озорно блестят.
— Чтобы ты думал о последствиях, наверное, — пожимает плечами Гинпачи. — Тебе еще жить да жить, отравиться всегда успеешь. А дед уже начал тебя стыдить за одышку.
— Нет у меня одышки!
— А дед говорит, что есть.
— Верьте ему больше, как же. Можете к нам на тренировку зайти и посмотреть.
Гинпачи уже почти говорит: «Зайду», но вовремя вспоминает, что последнее данное пацану обещание поставило его в тупик, и вместо этого он просто хмыкает.
— Горло драть будет, воду пить не забывай, — советует он, затушив окурок о краешек банки-пепельницы. — И умойся перед уроком.
И сбегает с крыши.
***
У везучих школьников жизнь не превращается в седзе-мангу, оставаясь обычным слайс-оф-лайфом, лишенным будоражащих сердца потрясений. Тоширо, конечно, тот еще везунчик — вот только с отрицательным знаком.
Он закрывает за собой дверь на крышу и возвращается в густое тепло, мотая головой и стряхивая капли с волос. Есть что-то терапевтическое в том, чтобы сидеть под навесом, за пределами которого льет ливень и орет ветер, и курить, провожая взглядом капли. Но терапия, как и обеденный перерыв, заканчивается, и из-под навеса надо каким-то образом добежать до двери, маневрируя между струями ливня. Тоширо со всей его физической подготовкой избежать дождя не удалось — и обратно в здание школы он зашел вымокший, будто бы и не сидел под навесом.
Натекшая с него лужа явно сговорилась с судьбой и с автором какой-нибудь второсортной манги — потому что другой причины, по которой он бы поскользнулся на ступеньке, он придумать не может.
Он пытается поймать равновесие, соскальзывая ниже, не дотягивается до поручня, машет руками, как сошедший с ума ветряк лопастями, и летит вниз в замедленной съемке, краем сознания понимая, что в лучшем случае ограничится разбитым носом, в худшем — свернутой шеей с последующим летальным исходом, и пол приближается к нему неотвратимо.
Тоширо зажмуривается.
И вместо пола впечатывается во что-то живое, даже немного мягкое.
— Не успел, — с разочарованием говорит это мягкое живое нечто. — А так хотел тебя поймать с поличным.
— Ну, — бурчит Тоширо, открывая глаза, — вы поймали.
— Поймал, — соглашается нечто. — Но немного не так я себе это представлял.
Тоширо пытается встать как-то устойчивее на скользких ступенях, и Гинпачи-сенсей — конечно же, это, мать его, Гинпачи-сенсей, кто же еще-то — аккуратно, но крепко поддерживает его за плечи. Тоширо упирается носом в его халат, сопит недовольно, потому что, прямо скажем, ситуация несколько стыдная, но Гинпачи-сенсей мало того, что живой и мягкий, так еще и теплый, а короткая пробежка под ливнем, пусть даже и в форме, все же холодит.
Поэтому Тоширо, встав чуть ровнее, продолжает вжиматься лицом в его плечо. И не только лицом — прижимается к нему всем телом, требуя поделиться теплом сквозь минимум четыре слоя одежды, включая толстый пиджак. Гинпачи-сенсей не сопротивляется: задумчиво водит большим пальцем по его плечу и молчит.
Он пахнет дымом. Он пахнет его, Тоширо, сигаретами.
От этого Тоширо хочет вжаться в него еще сильнее, уткнуться носом в его шею, в волосы, вдохнуть полной грудью и запомнить навсегда это странное, уникальное гинпачевское сочетание — терпкий крепкий дым и что-то сладко-ванильное, то ли от его шампуня, то ли от всех поглощенных им карамелек.
Как же он встрял.
— Так и будем обниматься? — внезапно спрашивает Гинпачи-сенсей.
Тоширо неопределенно ведет плечом. Ему тяжело сдерживаться: хочется поднять руки, обнять его в ответ, прижаться как можно крепче. Но тут есть несколько проблем. В первую очередь идеологических. И социальных.
Гинпачи-сенсей шевелится, поворачивает голову, вздыхая, и ведет щекой по макушке Тоширо.
— Еще пару минут постоять так можем, — видимо, он смотрел на часы. — А потом мне все же нужно будет получить свою дозу никотина.
— Там дождь, — бормочет Тоширо.
— Я заметил. Тебя он не остановил.
— Я упрямый.
— Я заметил, — повторяет Гинпачи-сенсей — чуть тише, будто бы чуть нежнее. — Вот на минуту буквально пораньше пришел бы и поймал бы тебя. Ты там чем занимался, а?
— На птичек смотрел, — решает ответить Тоширо. Частично это все-таки правда.
— Птичек.
— Птичек. Там голуби гнездо свили, рядом с блоком кондиционеров. У них птенцы. Такие страшные, голые.
Гинпачи хмыкает, и Тоширо чувствует, как вибрирует его горло, как звук зарождается где-то в груди, к которой он прижимается своей.
— Лукизм, Хиджиката-кун, тебя не красит, — недовольно цокает Гинпачи. — В первые месяцы жизни и ты, наверное, не таким красавчиком был.
— Но голый я вполне себе ничего, — выдает Тоширо. И только потом понимает, что ляпнул. И начинает оправдываться: — Мне так Кондо-сан сказал.
Лучше не стало.
Гинпачи-сенсей застывает. Молчит, и Тоширо лишь чувствует, как он дышит. Поэтому он решает как-то спасти ситуацию, сделав еще хуже и напрашиваясь на комплименты.
— Да и не такой уж я красавчик, — бормочет он, сильнее утыкаясь лицом в плечо Гинпачи-сенсея. — Обычный.
— Хиджиката-кун, — тянет тот с неодобрением. И снова замолкает.
Не сработало. Поэтому Тоширо попросту наслаждается тем, что ему еще доступно — теплом Гинпачи-сенсея, ощущением его тяжелой ладони на плече, ритмом его дыхания, его запахом. Черт возьми, как же он хорошо пахнет.
Но тут он чувствует пальцы в своих волосах, и Гинпачи-сенсей мягко, но решительно отодвигает его. Смотрит на него очень внимательно, будто бы пытаясь найти ответ на вопрос всей жизни, а видит лишь пылающие щеки.
— Что же в твоей чудесной голове так тебя отвлекает, что ты с лестниц падаешь? — бормочет Гинпачи-сенсей, аккуратно отодвигая челку с его глаз. Тоширо не готов говорить ему правду.
— Физика.
И Гинпачи-сенсей улыбается — как-то немного грустно даже.
— Гравитация — бессердечная сука, — соглашается он, и Тоширо вместо того, чтобы поддеть его за ругательства, молча кивает, надеясь, что он не уберет руку.
И он не убирает — перебирает волосы Тоширо, наблюдает за тем, как они снова и снова падают на глаза, возвращаясь в привычную форму, а сам Тоширо чувствует, что его лицо скоро взорвется от перегрева, и падающие на щеки капли с волос высыхают в ту же секунду.
— Я завидую, — внезапно говорит Гинпачи-сенсей. — Всегда хотел прямые волосы. Чертовы кудряшки достали.
— Отличные у вас кудряшки, — без паузы отвечает Тоширо. — Добрые.
— Добрые?
— Ну, — замялся Тоширо, подбирая слова. — Располагающие?
Гинпачи-сенсей хмурится в ответ, пытаясь понять, что же он имеет в виду.
— В смысле, — объясняет Тоширо, пытаясь не отвлекаться на его пальцы в своих волосах, — вы из-за них выглядите так, что кажется, будто вы не можете придумать какой-нибудь злобный план.
— То есть я тупой.
— Нет! Просто... в принципе не можете кому-то сознательно сделать плохо. Наверное.
Он недоверчиво щурится, но Тоширо из рук не выпускает. Уже хорошо.
— Ты уверен, что это из-за кудряшек?
— Они дополняют образ.
— Образ, значит.
Они молчат. Ветер, судя по всему, сменил направление — дождь громко барабанит в тонкую дверь крыши. Тоширо, осмелев, поднимает руку.
— Можно? — и указывает пальцем на волосы. Гинпачи-сенсей, вынырнув из задумчивости, молча подставляет ему голову, чуть согнув шею.
В контактном зоопарке, из которого не хотели потом выпускать Кондо-сана, им разрешили погладить овечек. И даже овечки были не такими мягкими, как волосы Гинпачи-сенсея. Они пружинят под ладонью Тоширо, сжимаясь и вновь расправляясь в упрямые завитки, неохотно расходятся под его пальцами, опутывают их, будто бы не хотят отпускать.
— Как свитер, — бормочет Тоширо. Гинпачи-сенсей чуть поднимает голову и вопросительно смотрит на него из-за очков. — Уютный.
Он зарывается пальцами глубже, все смелее, пропускает между ними упругие пряди, ведет их до затылка, где находит выбивающийся даже из общей неаккуратной массы завиток. Он легонько тянет за него, распрямляя, и с восхищением смотрит на то, как он вновь собирается в несговорчивую пружинку.
— Чувствую себя котом, — выдыхает Гинпачи-сенсей. — Так ведь чувствуют себя коты?
— Не знаю. Наверное.
Гинпачи-сенсей выпрямляется, и ладонь Тоширо сползает на его плечо. Он рефлекторно его сжимает и тут же отпускает.
— Пачку дай, — просит Гинпачи-сенсей. — Я шел с надеждой на то, что тебя там встречу, и свою не взял.
— И зажигалку?
— Нет, ее я на крыше спрятал.
— Опасно, — цокает Тоширо. — Нам как раз на физике рассказывали, что от нагрева солнцем зажигалки взрываются.
— Слишком мал еще, чтобы меня учить. Я потому и спрятал.
Тоширо протягивает ему пачку. Подумав, вытаскивает из нее пару сигарет и кладет в карман.
— Хиджиката-кун, — вновь недовольно тянет Гинпачи-сенсей. — Это уже слишком нагло.
— Будем считать это нашим маленьким секретом? — с ухмылкой отвечает ему Тоширо, и тот смеется.
— Ты учишься у меня самым ужасным вещам.
— Самым полезным, вы хотели сказать.
В ответ ему Гинпачи-сенсей мотает головой и, потрепав Тоширо по волосам на прощание, поднимается по лестнице.
— Постарайся больше не падать, — не оборачиваясь, говорит он. — Там я тебя не поймаю.
А Тоширо уже упал. На какое-то совершенно не исследованное дно, где окружают его лишь грустно, но понимающе квакающие жабы.
***
Пацан влетает в класс уже после Гинпачи — растрепанный, мокрый, с опухшим носом и ссадиной на щеке.
— Извините за опоздание, — бурчит он и, опустив голову, шустро идет к своему месту.
Гинпачи провожает его взглядом.
— Ну, раз Хиджиката-кун уже выполнил норматив класса по супергеройству на сегодня, то, думаю, можно на этом и закончить.
Пацан споро кидает на парту тетради, не упустив возможности недовольно зыркнуть на Гинпачи. Он утирает капли воды с носа, но парочка все равно попадает на бумагу.
— Шинпачи, за уборку ты сегодня главный. Попробуй спрятать свои журналы получше. Или перейди уже на что-нибудь поинтереснее, у тебя какие-то слишком скучные кинки.
— Нет у меня никаких журналов! — жарко оправдывается Шинпачи. Гинпачи закатывает глаза, тянется к щели за школьной доской — и оправдания переходят в ультразвук.
— Расширяй горизонты, Шинпачи, — тянет он, вновь поворачиваясь к классу. — У тебя сейчас самый подходящий для этого возраст. Кроме андеграундного порно с андеграундными айдолами в рюшах миру есть, что тебе предложить.
— Я не...
— Хиджиката-кун, — перебивает он. — Пойдем со мной.
— Я только сел!
— Как сел — так и встанешь. У меня все. Постарайтесь никого не убить сегодня, мне надо дома вовремя быть, а кислую рожу дурактора я видеть уже не могу.
Пацан послушно плетется за ним по коридору, не скрывая при этом раздражения — руки в карманах, голова вжата в плечи, взгляд обиженный. Он дышит с присвистом, периодически шныркая — нос разбит.
Гинпачи распахивает дверь в кабинет медсестры и хватает стул за спинку, жестом предлагая пацану сесть на кровать. Тот трется в проеме.
— Дверь за собой закрой. Это у меня сейчас урока нет, а вот тебе еще на математику успеть надо.
— Сакамото-сенсей всегда опаздывает, — выдыхает пацан и плюхается на кровать с изяществом мешка с мусором. Гинпачи хватает его за подбородок и поворачивает лицом к себе.
Нос разбит, да. Опухший, как бы перелома не было. Он касается его пальцами, осторожно прощупывает, пытается понять, насколько пацану больно, по тому, как тот себя ведет.
То ли пацан упертый, то ли перелома и правда нет — все манипуляции он переносит стоически, смотрит недовольно, но не морщится. И кровь не идет.
— Повезло, — говорит Гинпачи, отпуская его. — Перелом твою милую мордашку бы испортил. И болел бы месяц так, что ты бы даже спать не мог.
— На собственном опыте говорите?
— Я вырос в интересном районе.
Он роется в ящиках на столе медсестры в поисках салфеток и пластырей.
— Правда, чаще я носы ломал, чем мне, — добавляет он. — Но и друзьям помогать приходилось. Кто же тебя так?
Пацан молчит. Смотрит в сторону так внимательно, будто на стене есть что-то интересное — но там всего лишь висит плакат о пользе витамина D. Его пиджак пыльный, костяшки на обеих ладонях сбиты, штаны разорваны по шву на коленке. Явно вляпался во что-то интересное. И точно не с лестницы упал.
— Котята, — едва слышно бормочет пацан после паузы, отворачиваясь.
— Котята?
— Котята, — повторяет он уже громче.
Гинпачи хмыкает — пацан как раз повернулся к нему ссадиной. Она небольшая, не страшная, но щиплет, наверное, сильно. Он разрывает упаковку и достает салфетку с дезинфектором.
— Хорошо в нашем районе котят подкармливают, раз они тебя так отделали.
Пацан дергает уголком рта, когда Гинпачи прижимает салфетку к ссадине.
— Я бы советовал ввязываться в драки после школы, а не перед. В идеале — в пятницу, чтобы за выходные успеть хоть как-то подлечиться.
— Как будто у меня был выбор.
— Он всегда есть. Проблема в том, что правильный выбор в одном случае иногда ведет к неправильному выбору в другом. И тут ты уже начинаешь торговаться с совестью. Хотя в случае с котятами и торговаться нечего. Котята всегда выигрывают, пушистые ублюдки.
И пацан улыбается — впервые за утро. Чуть приподнимает уголки рта со смешком, прикрывает глаза на секунду, соглашаясь.
Гинпачи берет его ладонь в свои и протирает ссадины.
— Ты сейчас идеальный протагонист какого-нибудь аниме-гаремника. Такой плохиш с добрым сердцем — смелый, умный, плюешь на правила, но защищаешь слабых. Девчонки к тебе табунами побегут.
— Не думал об этом, — задумчиво хмыкает пацан.
— Ну же, Хиджиката-кун. В твоем возрасте все только об этом и думают — как понравиться другим, какой образ транслировать. А еще об экзаменах, карьере и неотвратимо нависающей перспективе скучной взрослой жизни.
У него горячие ладони, длинные, тонкие пальцы, жесткие мозоли в их основании. Аккуратно подстриженные ногти, под которыми виднеется грязь. Гинпачи обводит их салфеткой и усмехается.
— Да, с такими вводными и я бы закурил.
— Спасибо за понимание.
— То, что я понимаю — не значит, что разрешаю. Поймаю еще раз — буду разбираться. Хрен с ним, с дурактором, но старуха меня со свету сживет.
— Ей-то какое дело?
— Черт его знает. Материнский инстинкт размером со всю школу?
Судя по ссадинам, пацан предпочитает бить левой. Часы поцарапали запястье, и Гинпачи думает, что под пиджаком у него найдется с десяток синяков.
— Снимай, — он дергает за рукав.
— А вас за это не посадят?
— Расслабься, ты не в моем вкусе, — говорит он, подходя с бинтами к раковине.
Пацан усмехается и начинает расстегивать пуговицы. Выпутывается из пиджака он с оханьем — по ребрам, видимо, тоже получил.
— И часто вы с учениками в доктора играете?
— Только с самыми особенными.
На бледной коже синяки выглядят возмутительно ярко — пока еще не наливаются сизой синевой, но уже заметны. Пацан задумчиво осматривает локоть, не скрытый футболкой, когда Гинпачи возвращается с компрессами.
— Врать вы не умеете, сенсей, — выдыхает он, когда Гинпачи оборачивает ледяной бинт вокруг его запястья.
— У медсестры сегодня дела, — отвечает Гинпачи. — Взяла выходной. Так что справляемся своими силами.
Синяки он обрабатывает в тишине: мажет их мазью, стараясь не давить, заматывает бинтами, чтобы не испачкать одежду. Пацан периодически задерживает дыхание, когда Гинпачи касается больших синяков, но больше не издает ни звука.
Урок уже давно начался, но черта с два он отсюда выпустит не до конца обработанного избитого ребенка. Да и Тацума первые пятнадцать минут всегда говорит о чем-то, что к уроку не относится. Не страшно.
— Твоим позвонить? — спрашивает он, копаясь в ящике с пластырями.
— Не надо. Мы с Кондо-саном решим.
— О, тут есть с картинками. Тебе с зайками или с мишками?
— А обычных нет?
— Есть, но не для тебя. Ты наказан.
— В смысле?!
— За плохое поведение, Хиджиката-кун, — терпеливо объясняет Гинпачи. — Вместо образа плохиша будешь транслировать образ милого плохиша.
Пацан смотрит на него исподлобья, сверкает недовольным взглядом, и глаза у него синие-синие, темные, как бушующее море на гравюрах Хокусая.
— С мишками, — цедит он сквозь зубы.
— Я еще пингвинов нашел.
— С мишками.
Гинпачи поднимает ладонь, соглашаясь, и выкладывает пластыри на стол. Один лепит прямо на нос, вторым закрывает ссадину на скуле, третьим — на подбородке. Еще пятью украшает расцарапанные руки, двумя — ссадины от часов. Мишки на всех разные — и панды, и бурые, и белые. Но все они почему-то не очень радостные.
— В музей, — довольно говорит Гинпачи. — На выставку современного искусства.
— Доходы делим пополам?
— У тебя очень оптимистичное представление о сфере искусства. Скорее нам самим платить придется.
— Вот дерьмо.
— Эй, Хиджиката-кун. Следи за языком.
— Но я же прав!
— Как учитель языка и литературы, — наставническим тоном начинает Гинпачи, разглаживая пластыри на ладони, — я должен тебе напомнить, что в твоем распоряжении множество средств выражения мыслей, позволяющих тебе не скатываться в ругань. Иногда это могут быть и не слова вовсе.
— Сенсей, — как-то хрипло зовет его пацан. — Вот сейчас вы об этом совсем не вовремя говорите.
— Повторю на уроке, — пожимает плечами Гинпачи и отпускает его. — Одевайся и иди пугать Сакамото. Ему полезно.
Пацан, коротко кивнув, начинает натягивать пиджак. Он двигается медленно, осторожно, просовывает руки в рукава так, чтобы не задеть их пластырями.
— Спасибо, — тихо бормочет он, застегивая пуговицы.
— Постарайся по дороге на урок на котят не наткнуться, — отвечает ему Гинпачи.
Пацан снова кивает и поднимается с кровати. Уже у двери, обернувшись, он неглубоко кланяется на прощание.
— До обеда, — машет ему Гинпачи, и тот, вновь кивнув, скрывается в коридоре.
***
Руки Гинпачи-сенсея.
Руки Гинпачи-сенсея.
Рукигинпачисенсея.
Если бы кто-нибудь читал мысли Тоширо в этот момент, то кроме этой фразы они бы из его головы ничего бы не вытащили. Или вытащили бы, но сразу же закрыли мозаикой, потому что, ну. Руки Гинпачи-сенсея можно использовать в самых разных местах.
Не только на лице. Не только на руках. А... много где.
Тоширо винит во всем бушующие гормоны. Общую усталость. Заебанность даже, если честно. Экзамены, кендо, бейсбол, люди эти вокруг — а тут руки Гинпачи-сенсея. Спокойные, уверенные. Ни одного лишнего движения, сплошная эффективность.
Ему хочется биться головой о парту, но у него и так уже нос разбит, он только хуже сделает. С другой стороны, медсестры, наверное, все еще нет, так что, возможно, он снова попадет в ее кабинет вместе с Гинпачи-сенсеем.
Так. Нет. Стоп.
Надо слушать, что там Зензо-сенсей несет про экономический бум и промышленность. Сфокусируйся, Тоширо, озабоченный ты долбоеб!
Не только словами, говорил он, можно выражать свои мысли. Говорил это, когда гладил его руки, обрабатывал его ссадины и синяки — так аккуратно, так нежно. Опытно, но заботливо.
Уже октябрь, и пальцы у него такие же холодные, как и в сентябре, когда он первый раз поймал Тоширо на крыше. Когда Тоширо самому начало сносить крышу.
И ведь он, наверное, и не понимает, что происходит! До какого состояния он доводит Тоширо, что тот даже думать ни о чем другом не может. И Зензо-сенсей, который ведет уроки, в общем-то, интересно, отходит даже не на фон — куда-то далеко-далеко, пока Тоширо витает в облаках.
В облаках вместе с Тоширо и Гинпачи-сенсеем также витают сигареты, галстуки и в целом куча их одежды отдельно от них самих. Если слухи о Гинпачи-сенсее правдивы, то он, наверное, сильный, крепкий, мускулистый. Может быть. А если нет — то и черт с ним, не так уж это и важно, на самом-то деле. Но представлять его Тоширо пока будет, ну, таким. Вот таким.
Желание биться головой о парту становится все сильнее, а сдерживать его становится все сложнее. Как и мысли.
До обеда осталось еще два урока. С половиной.
***
— Кто-то не в духе, — замечает Гинпачи, заглядывая в пепельницу. Окурков там значительно больше, чем было вчера вечером — видимо, пацан чем-то сильно расстроен и перешел в режим паровоза.
— Просто пиздец, — выдыхает пацан таким поникшим голосом, что Гинпачи даже не находит в себе сил его ругать за выбор слов.
Под навесом он не сидит — стоит, прислонившись к стене, и смотрит куда-то вдаль.
— Болит? — спрашивает Гинпачи. За те часы, что прошли с утра, синяки наверняка уже стали яркими и начали ныть сильнее.
— А? — пацан поворачивается к нему с удивленным взглядом, будто бы он только что был в какой-то иной реальности и внезапно вернулся в эту. — А. Терпимо.
Он тушит сигарету в банке и без паузы тянется за следующей, зажимает ее в зубах. Чиркает зажигалкой, вполголоса ругается на то, что она не дает огня, лишь высекает искру, и Гинпачи решает вмешаться.
— Стой, паровоз, — он хватает пацана за запястье. — Кажется, тебе на сегодня хватит.
Пацан замирает. Моргает пару раз, будто бы перезагружаясь, и поворачивается к Гинпачи. Смотрит на него глазами, полными неясно откуда взявшейся злобной решимости, молча в очередной раз чиркает зажигалкой. Подносит появившийся наконец огонек к кончику, несмотря на хватку на запястье, и закуривает. Берет сигарету свободной рукой и, выдыхая дым прямо в лицо Гинпачи, спрашивает низким, тихим голосом:
— И что вы с этим сделаете?
— Совсем обнаглел?
— Что вы с этим сделаете? — повторяет пацан уже громче. — Утащите к дурактору или председательнице? Отстраните меня от учебы? Объявите выговор? Повесите на доске объявлений как ученика, позорящего честь школы?
— Нет, — шипит Гинпачи, сжимая его запястье крепче — прямо под часами, там, где заканчиваются пластыри. — Обещаю.
Пацан хмыкает, и дым тонкой струйкой льется из уголка его рта.
— Что толку с ваших обещаний, если вы их не сдерживаете?
И Гинпачи застывает. Он-то думал, что кризис миновал и некоего обмена дымом на ультрамалом расстоянии вполне достаточно для того, чтобы засчитать это как выполнение условий — но, как оказалось, нет.
— Обещания нельзя давать просто так, сенсей.
Пацан открыто нарывается. Может, даже берет его на слабо.
— Какой же пример вы подаете детям, если не держите слово?
Говорит он все это вязким, тягучим голосом, льющимся в уши какой-то убийственной патокой и заменяющим собой кровь в жилах, которая клокотала от какой-то неведомой злости. Пацан выглядит наглым и самоуверенным даже весь облепленный пластырями с мишками. Выглядит так, будто он прав. И это неимоверно бесит.
Но, если честно, он и в самом деле прав: давать обещания и не выполнять их — хреновая практика. Суть в том, что само обещание было спорным, необдуманным, и проблем его выполнение принесет явно больше, чем пользы.
Пацан это наверняка понимает. И ему совершенно плевать. Конечно, это у него вся жизнь впереди и для него все выглядит как маленькое приключение, может, какое-нибудь единственное приятное воспоминание о школьных годах.
Это Гинпачи уже есть, что терять. Честь, например. Авторитет. Работу, в конце-то концов!
Пацан, мотая головой, вновь усмехается — и протягивает ему сигарету фильтром вперед, не выпуская из своих пальцев. И что-то в этом жесте было такое — может, пацан так показывал, что он Гинпачи переиграл, может, еще что, но, видимо, они уже дошли до той точки, когда вместо того, чтобы пытаться отвертеться, проще сдаться.
Поэтому Гинпачи дергает его за запястье на себя и целует.
А пацан цепляется за его галстук и тянет его ближе, даже и не думая... пугаться? Вырываться?
Гинпачи упирается ладонью в стену, пытаясь удержать равновесие, и с ужасом отмечает, что пацан отвечает на поцелуй — раскрывает губы, поворачивает голову, пытаясь подстроиться поудобнее, продолжает тянуть за галстук, второй ладонью прижимая его ближе за шею — и, видимо, выбросив сигарету.
Ох уж эта разгоряченная юность — хочется всего, сразу и побыстрее. Пацан целуется жарко, жадно, смешно сопит разбитым носом, зарывается пальцами в волосы на затылке, дергает — и Гинпачи отвечает на это рваным вздохом.
К его удивлению, пацан целуется вполне сносно. Даже хорошо. Да, напористо, но не противно, а как-то все равно аккуратно. Даже, он бы сказал, опытно.
Как быстро растут чужие дети, а.
Стоп.
Осознание накрывает его неожиданно, наваливается леденящей душу лавиной. Ему нельзя таким наслаждаться. Это все-таки ученик.
Это же пиздец.
Гинпачи пытается отстраниться, но пацан, почувствовав, кусает его за губу и тянет, не желая отпускать.
— Хватит, — бормочет он, — стой.
И пацан неожиданно слушается, касается губы языком напоследок и разжимает зубы. Моргает пару раз, будто бы возвращаясь в реальность, и откидывается на стену, продолжая сжимать в руке галстук. Гинпачи дергается следом, но останавливается.
Глаза у пацана веселые, хитрые — чуть прищуренные, будто бы он пытается что-то высмотреть в Гинпачи. Он тяжело дышит, облизывается, и губы у него настолько невероятно яркие, пухлые, что Гинпачи невольно следит за языком, а после, спохватившись, переводит взгляд выше. Пацан усмехается.
— Сами же просили — думай о последствиях, — низким шепотом говорит он, наматывая галстук на кулак. — А вы подумали?
Гинпачи не думал, но признаваться он в этом не будет.
Точнее, он не думал, что до этого дойдет. А как дошло — так думать стало поздно. Невозможно даже.
— Может, для меня это не наказание, — продолжает пацан. Он чуть дергает за галстук, и Гинпачи наклоняется ниже. — Может, я этого и хотел.
Он выдыхает последние слова едва слышно, прямо в губы — но не касается их своими. Гинпачи сглатывает.
— Хиджиката-кун, — хрипло зовет он. Пацан в ответ проводит своим носом по его, зажмуриваясь.
— Сенсей.
— У меня к тебе есть деловое предложение, — бормочет он.
— Я вас внимательно слушаю.
Пацан продолжает перебирать пальцами его волосы на затылке, отвлекая. Гинпачи думает, что стоит побыть мудаком. Он переводит взгляд на все еще упирающуюся в стену ладонь.
— В твоем возрасте, думаю, оставшихся от перерыва десяти минут хватит на то, чтобы сбегать подрочить в туалете. Советую поспешить, а то на уроках больше ни о чем думать не сможешь.
— Я и так не могу, — хмыкает пацан, дергая его еще ближе и касаясь губами уха. — О вас думаю. Поможете?
Гинпачи не знает, уважать его за такую наглость или злиться. Его голос льется в уши преступно приятным низким рокотом, дыхание обжигает, и сам пацан прижимается к нему, весь теплый, открытый. Просящий. И на секунду Гинпачи задумывается, что, возможно, проще будет согласиться.
В конце концов, он тоже человек, причем в самом расцвете сил, и когда перед тобой открываются такие перспективы, отказаться от них можно только за счет строгих моральных принципов и железной силы воли. У Гинпачи воля не железная. Но принципы все-таки есть.
«Не дрочить ученикам в школе» в список, конечно, не входит — как-то не было на повестке дня такого вопроса, но сейчас Гинпачи споро вписывает этот пункт в свой кодекс ответственного взрослого. Пункт «не целовать учеников» тоже следует добавить, но до такого раньше тоже не доходило — до нынешнего момента его отказы были вполне эффективными и никаких морально-этических дилемм в себе не несли.
Но все бывает в первый раз, к сожалению.
Он сглатывает.
— Ты не в моем вкусе, — начинает он.
— Врать вы не умеете.
Ладно, тут он Гинпачи поймал. Будь он лет на десять постарше — Гинпачи бы уже запускал руки в его штаны без раздумий. Да даже не на десять — на пару. Да черт с ним, просто бы не был школьником!
— Ты совершенно точно можешь найти кого-нибудь более подходящего среди сверстников.
— Могу, — кивает пацан. — Но не хочу.
— Хиджиката-кун, это в обе стороны работает. Я не хочу.
— Вас останавливает только то, что мне восемнадцать?
Это, на самом деле, Гинпачи не останавливает. Его останавливает то, что пацан перед ним стоит в школьной форме, и он теоретически несет за него в стенах школы ответственность.
— Меня уволят, посадят и выберут самую отвратительную фотку для статей в интернете, — наконец шепчет он с самой печальной интонацией, на которую способен.
— Ужасно, — соглашается пацан, царапая его скальп так правильно, что Гинпачи едва сдерживает рваный выдох.
— Поэтому у меня к тебе есть второе деловое предложение, — продолжает он так же тихо.
Если пиздеца не миновать, то можно попробовать его отложить. В лучшем случае — до того момента, когда он перестанет быть актуальным и о нем все забудут. Или когда он перестанет быть пиздецом. В худшем — просто до того момента, когда его голова будет достаточно светлой, чтобы придумать какое-нибудь более эффективное решение.
— Давай в другой раз? — предлагает он
— Хорошо, — как-то неожиданно быстро соглашается пацан. — Когда?
«Никогда», — думает ответственный взрослый внутри Гинпачи, а сам он перебирает в голове наиболее щадящие для психики, репутации и закона варианты.
— После выпуска, да? — спрашивает пацан, и Гинпачи, как ни странно, не слышит в его голосе недовольства — только ехидство. Все он понимает, черт его подери. Мелкий интриган.
Гинпачи кивает в ответ, и пацан кладет ладонь на его щеку.
— Сенсей, — выдыхает он, проводя большим пальцем по его губе. — Вы же понимаете, что я в ваш кабинет ворвусь, как только документы получу?
— Лучше все-таки не в школе, — уклончиво отвечает Гинпачи. Пацан давит на губу сильнее, и он поддается — кусает его за палец, вызывая смешок.
— Значит, дождусь вас и вместе оттуда уйдем.
— Договорились, — сразу соглашается Гинпачи.
— Но я от вас не отстану, — добавляет пацан. — Я упрямый.
— Я заметил.
Кажется, он это уже говорил.
— И курить не перестану. — Пацан переводит ладонь на его шею, тянет ближе к себе и зарывается носом в его волосы. — Вы пахнете моим дымом.
Он оставляет совершенно невинный поцелуй на его скуле и, улыбаясь, уходит с крыши. Кажется, даже вприпрыжку.
У Гинпачи же теперь есть почти полгода на то, чтобы придумать план .