Work Text:
Однажды, очень давно, когда все еще было хорошо, Фулгрим беззлобно пошутил, мол, ты, Вулкан, вечно рассказываешь, как любишь хорошую, веселую компанию, поболтать, посмеяться - и по твоим лучшим друзьям это сразу заметно. После чего красноречиво оглянулся на Ферруса и Корвуса, которые оба при желании могли бы устроить ожесточенное состязание за звание обладателя самого каменного лица. Вулкану шутка тогда показалась крайне удачной, и он над ней от души похохотал.
Конечно, у него были среди братьев и очень близкие друзья, и те, к кому Вулкан просто относился хорошо… или ровно… или хотя бы старался как можно дольше их терпеть. Видит Отец, очень старался!
Любить одних было совсем просто - в конце концов, ну кому вообще мог не понравиться Сангвиний? С другими дела обстояли труднее лишь на самый первый, поверхностный взгляд. Но стоило копнуть самую чуточку глубже, как трудности эти рассеивались. Дорн сколько угодно мог стращать собственных астартес суровым ликом, это не всегда пугало даже их, чего уж говорить о Вулкане. На деле же брат Рогал всегда был чуть ли не единственным среди примархов, который абсолютно искренне считал их семьей, до последнего. А семью на его родной планете, Инвите, всегда ценили выше чего угодно. Забавно. Ледяной Инвит и раскаленный Ноктюрн во всем были противоположностями, а в этом вот совсем не различались. И потому Рогалу вечно было не скрыться от неумолимых приветственных объятий Вулкана и последующих сманиваний в термы.
Под влияние харизмы Вулкана было трудно не попасть, примерно так же трудно, как увернуться от падения десантной капсулы, поскольку масштабами она соответствовала его монументальной фигуре, но и сам Повелитель Драконов легко и охотно становился пленником чужого яркого обаяния. И никто бы в те, давние, хорошие дни не поспорил, что нет среди сыновей Императора личности более располагающей, вызывающей больше желания нравиться и дружить, чем Хорус Луперкаль. Как же Вулкан впоследствии жалел об этом. Как все они жалели…
Если Вулкан и жалел о чем сильнее - так это о том, как, год за годом ведясь на манипуляции Хоруса, все они воспринимали, как должное, того единственного, кто мог бы все спасти. Или еще сможет. Кто теперь скажет наверняка…
Вулкан четко помнил, что перед самой первой своей встречей с Робаутом Жиллиманом он почему-то сильно волновался. Волнение это состояло из огромного количества очень разных причин. Во-первых, судя по описаниям, Макрагг, планета, на которой примарх ультрамаринов рос, изрядно отличалась от миров тех примархов, которых уже успел отыскать Император - миров суровых, по той или иной причине жестоких, истерзанных. Ультрамар - притча во языцех, сектор, процветающий во всех доступных областях. Высочайшие технологии, колосящиеся нивы, гордые, улыбчивые, умные и щедрые люди… Кто-то считал подобные картинки слащавыми до отвращения. Вулкан и рад был поверить, что столь чудесное место существует - но, признаться честно, это ему плохо удавалось.
О самом Робауте и его привычках слухов тоже ходило не меньше. О его занудстве, о его нездоровой любви сочинять огромные своды правил, о его непомерной сухости, строгости, о странной привычке любую мысль разбивать на части, перемежая предложения бесконечными “Во-первых”, “Во-вторых” и так далее. О да, эта манера особенно раздражала многих из братьев. Они видели Робаута упрямым и высокомерным, превозносящим только собственную правду, собственную мудрость, и отказывающим в оных всем остальным.
Ну а Вулкан даже после всех этих веков страшного, черного, кровавого, мучительного страдания и безумия не мог забыть, как Робаут шел к нему во время той, самой первой встречи, постепенно избавляясь от силовой брони. перчатки он снял сам, почти со всем остальным ему помогли верные ультрамарины. И когда Жиллиман выбрался из огромных кованых сапог, встав напротив Вулкана - оказалось, что брат ниже его на пару голов.
-О, Повелитель Драконов. - Голос у Робаута был и правда строгим, излишне сдержанным. Таким голосом можно обращаться к толпе с преисполненными пафоса речами, или отдавать деловитые, приводящие в чувства приказы солдатам. На худой конец, склонившись над счетоводными таблицами, сухо уточнять, когда прекратится это безобразие со снабжением. - У тебя сейчас такое лицо, словно ты ожидаешь, как я продолжу отстегивать от себя все лишнее, и в конце концов из меня вылезет Робаут Жиллиман поменьше. И еще меньше. И еще.
Робаут говорил это, не меняя тона, и не улыбаясь, солидно оправляя складки на своих богатых драпированных одеждах. Возможно, именно поэтому Вулкан расхохотался особенно грохочуще. Подойдя к брату, он почему-то не пожал ему руку чуть выше запястья, как планировал изначально, а положил свою гигантскую ладонь Жиллиману на затылок. Так треплют по волосам детей, когда хотят сказать что-то вроде “вы только посмотрите, какой вымахал!”.
Вулкан еще тогда заметил, и потом еще не раз удивлялся: а почему у Робаута всегда было такое юное лицо? Даже когда он хмурился, даже когда сердился, гневался или скорбел - все равно на нем лежал отпечаток чего-то мальчишеского. Чего-то нового, свежего, смотрящего вперед и вдохновенного. Никто больше этого, вроде как, не замечал, а Вулкану всегда казалось, что когда Робаут хмурится, он выглядит еще моложе.
Просто с годами это все чаще и чаще был скорее мальчик древней терранской легенды. Тот самый, который затыкал собственным телом плотину, пока ему в живот вгрызался лис.
Жиллимана тогда этот внезапный жест Вулкана не смутил, и не рассердил. Он похлопал брата ладонью по предплечью и улыбнулся в ответ. В этот самый момент Вулкан и увидел не то чтобы настоящего… скорее, изначального Робаута Жиллимана. Такого, каким он был до Империума и Великого Крестового Похода. Может, и не таким, каким его изначально задумывал Отец - но таким, каким он вылепил себя сам. В конце концов, даже без брони и без непременных цветов легиона в глазах и волосах Робаута навсегда остались небо и пшеничные поля Макрагга.
Многие из братьев Вулкана были красивы. Сам он, как мастер, как творец, как до какой-то степени художник, если угодно, мог увидеть нечто впечатляющее в каждом. И все же не имело смысла спорить, что в отношении некоторых примархов это было особенно верно.
Правда, в красоте этой присутствовало нечто нездешнее. Сангвиний казался гостем из далекого прошлого, из отброшенных Императором легенд о спасителях, жертвующих собой ради многих, и о могучих крылатых существах, одновременно испытывающих и опекающих человечество. Красота Фулгрима всегда была настолько выверенной, что Вулкану иногда представлялось, как однажды из глыбы идеально ровного мрамора вдруг появилась рука, и Фениксиец вытесал сам себя, как одну из своих пугающе жизнеподобных статуй. Было в нем что-то от сложнейшим образом собранной и заведенной фарфоровой куклы с загадочным механизмом внутри. Неудивительно, что Ферруса потянуло к нему с первых же минут.
А Робаут… Робаут был человеком. Он не уступал ни одному из братьев в силе, многих превосходил в уме, решимости - и все же он вел себя… по-людски. Он смеялся редко - но как человек. Он с человеческими теплом и тоской рассказывал о своем погибшем отце, не с большой буквы, а о настоящем, о том, кто нашел и вырастил. И Вулкан тоже грустил, что ему никогда уже не доведется познакомиться с этим замечательным человеком по имени Конор, который просто хотел сделать мир вокруг немного лучше, для себя и для других.
Иные братья, даже самые благородные и верные, сочли бы сравнение с простыми смертными унизительным.
Но Вулкан всегда слишком любил людей.