Work Text:
Перед отбытием Астрального Экспресса Цзин Юань присылает Дань Хэну коробку с настоятельным советом открывать ее в спокойной обстановке. В коробке несколько личных вещей прошлого Верховного Старейшины видьядхар, которые генерал сохранил для себя, чтобы иногда предаваться воспоминаниям, надеясь однажды вернуть владельцу. Среди вещей красная сережка-кисточка, маленькая чаша, обрывки записок, нефритовая брошь, а еще тонкий нож для вскрытия писем. Дань Хэн осматривает предметы по одному. Сережка выглядит так, будто должна иметь пару, чаша определенно из дорогого сяньчжоуского чайного набора, на нефритовой броши остались кусочки ткани, будто когда-то ее сорвали с одежды владельца. Случайным неосторожным движением он ранит палец о лезвие ножа и алые капельки падают на записки. Это ощущение кажется ему излишне знакомым, будто такое уже случалось, этот самый ножик, этот неловкий поворот в руке, и будто бы сейчас чьи-то заботливые руки должны стереть проступившую кровь и нежно забинтовать. Он приглядывается внимательнее, и кончиками пальцев чувствует тонкую гравировку.
"Мое сердце - твое сердце"
Ему кажется, будто он уже видел эту фразу. Ему кажется, будто он сам ее говорил. Ему кажется... Сквозь нарастающий звон в ушах он не слышит, как его зовут члены экспресса. Он видит кровь на своих руках, видит как падает на колени, как белоснежные волосы становятся черными. Осознание прошибает его электрическим разрядом, и перед глазами мелькают образы. Вот его учителя первый раз облачают его в церемониальные одежды, вот он призывает облачные гимны, пробуя свою силу, вот он молчаливо поднимает чашу, приветствуя четверых, вот он первый раз видит сон, в котором сотня его зеркальных отражений передает ему опыт поколений. В ушах звучат голоса миллионов, его немигающие глаза пусты, он смотрит на протягивающую ему руку Химеко, но видит лишь свое прошлое. Это его прошлое, запертое доселе в недостижимых глубинах разума. Он не чувствует ничего, ни то, как его укладывают в кровать, ни обеспокоенных взглядов, он не слышит даже свой собственный крик.
Когда он приходит в себя, он чувствует ненависть. Недостающие части пазла встали на свое место, мир сошелся в логическую картинку, но теперь, зная о том, что было на самом деле, он ненавидит. Ненавидит мудрейших, Дань Фэна и саму несправедливую жизнь. Но... Дань Фэн - он сам. Выходит, он ненавидит себя? Ответа у него нет, и ему не слишком хочется рассуждать об этом. Ему хочется отправиться в Чешуйчатое ущелье вновь, посмотреть на то самое место. И он отправляется.
В этом месте нет ничего необычного, простая каменная дорога, разбитая и заросшая кораллами. Но он помнит. Его рога удлиняются, кости перестраиваются, сквозь кожу пробиваются лазоревые чешуйки. Мир кажется маленьким, когда он возвышается над ним на своих четырех лапах. Он окунается в исполинскую волну и вдыхает. Мощный звериный рык рвется изнутри, и он отрешенно думает о том, что его наверняка услышат даже в комиссии по алхимии. Он не сдерживается. Скорбный плач дракона прорезает воду, воздух, само пространство, простирается на многие километры. Вода древнего моря дарит желанное утешение, и он погружается в глубину, позволяя ей поглотить себя.
Он был прав, думая, что его обязательно услышат. Когда он возвращается на берег, его уже ожидают. Блэйд улыбается, его клинок отставлен в сторону.
— Иньюэ-цзюнь.
Возвышаясь над ним, Дань Хэн чувствует себя неуместно большим. Он превращается обратно и молчаливо склоняет голову, когда Блэйд направляет на него меч.
— Сражайся! — рявкает тот, но Дань Хэн не двигается.
— Я не буду сражаться с тобой, — он делает мелкий вдох, — Инсин.
Рука с мечом вздрагивает и опускается.
— Ты вспомнил, — Блэйд растерянно моргает.
— Прости, что заставил так долго ждать, — Дань Фэн обнимает его и прячет лицо в изгибе шеи.
Блэйд может проткнуть его мечом хоть тысячу раз, ему все равно. Они стоят так вечность, смятенный, не решающийся ни поднять оружие, ни обнять в ответ, и скорбящий, пытающийся успокоить заходящееся в бешеном ритме сердце.
Пальто промокает от слез, когда Дань Фэн еле слышно шепчет:
— Мое сердце - твое сердце. Если ты хочешь убить меня в отместку, то сделай это.
Блэйд глухо смеется и проводит ладонью по его волосам.
— Моя месть уже совершилась, а-Фэн. Теперь ты будешь делить со мной эти воспоминания всю отмеренную нам вечность.
У Дань Хэна кружится голова и перед глазами пляшут разноцветные пятна. Он успевает лишь коснуться его губами в легком целомудренном поцелуе, прежде чем провалиться в долгожданное забытье.
Он просыпается в теплоте, укутанный в мягкое одеяло, и ему почти кажется, будто он вернулся в яйцо ожидать свое новое перерождение. Однако жесткая мозолистая рука на плече резко контрастирует с нежными ощущениями.
— Инсин, — он тянется навстречу прикосновениям, не открывая глаза.
Он боится, что если откроет, то все исчезнет.
— А-Фэн, — в голосе слышится улыбка, и Дань Хэн дрожит.
Словно бы этого ничего не было, словно если сейчас он посмотрит, то обнаружит их обоих на втором этаже кузницы, куда Верховный Старейшина сбежал вчера ночью от надоедливых мудрецов.
Он открывает глаза, но встречает лишь алый взгляд, в обрамлении иссиня-черных волос. Горестный вздох вырывается из его груди. Дань Фэн ловит его руку и мажет поцелуем по пальцам.
— Значит, теперь твоя цель исполнена? Тебе больше не нужно выполнять приказы Охотников?
— Исполнена лишь моя месть, моя цель - смерть, ради которой я следую за Элио, — он говорит это так буднично, будто бы речь не идет об уничтожении своего собственного бытия. — К тому же, только Кафка может сдержать мою мару.
— Ты привык полагаться на нее, не так ли? — Дань Фэн отводит взгляд. — Я бы перевернул всю вселенную и убил Эона, если бы это помогло мне исправить ошибки, — неслышно бормочет он под нос.
“Когда-нибудь ты умрешь, а я все так же буду помнить об этом, даже в следующих жизнях, до тех пор, пока мир не перестанет существовать", — думает он.
— А ты все такой же эгоистичный, Иньюэ-цзюнь, — Дань Хэн дергается, ему кажется будто Блэйд выдернул его мысли из самого его сердца. — Ну хорошо же, опробуй на мне свои целительные силы, может быть это поможет.
Дань Хэн всматривается ему в глаза, и замечает опасный блеск. Времени у них слишком мало.
— Невозможно. Я больше не могу лечить, Инсин — он печально качает головой.
— Но ведь воды до сих пор тебе подчиняются? — губы трогает хитрая ухмылка, и Дань Фэн чувствует, как в животе скручивается тревога. — У меня есть идея.
Пустая комната на экспрессе содрогается от ударов, водяное копье встречается с клинком и разлетается на мелкие смертоносные капли. Разбившиеся лампочки гаснут, и пространство погружается в полумрак, разгоняемый лишь светом далёких звёзд за окном, лазурным сиянием рогов видьядхары и алым маревом чужих глаз. Он не похож на человека, скорее на монстра. В его атаках нет никакой системы, это беспорядочное, хаотичное движение, будто он сам ещё не решил, хочет ли он убить противника, или же подставиться самому. Дань Хэн уворачивается от его клинка легко, будто танцуя, кажется, что ему ничего не стоит пронзить его сердце снова . Но плещущееся на дне глаз напряжение и дрожь рук выдают его с головой. Животный рык вырывается из глубины горла Блэйда, и он бросается вперед с мечом наперевес. В его глазах нет ничего, кроме огня и крови, все его существо сосредоточено на кончике этого лезвия, и он намерен нанести свой последний удар.
Волна ледяной воды сбивает его с ног. Меч летит куда-то в сторону, а образовавшаяся лужа мгновенно окрашивается в красный.
— Блэйд? — Дань Хэн неподвижно стоит, вглядываясь в полумрак.
Он не говорит.
— Блэйд? — голос дрожит, и Дань Хэн до крови впивается ногтями в ладони.
Он не двигается.
— Инсин? — Дань Фэн срывается с места и падает рядом с ним на колени.
Он боится. Боится, даже не понимая чего — того, что тот очнется, или не очнется. Страх снова увидеть застланные кровью глаза сковывает его, но паника перед возможностью снова его потерять заставляет прислонить руку к сердцу. Бьётся. Как и всегда.
Дань Фэн почти вздыхает с облегчением, когда Инсин открывает глаза. Все такие же красные, но без безбрежного моря ярости. Что-то клокочет в его глотке, и он улыбается во все тридцать два окровавленных зуба. Это жуткое зрелище, но Дань Хэн чувствует как струна напряжения внутри него рвётся. Он утыкается ему в грудь и захлебывается рыданиями. Этого слишком много, это невыносимо. Знание того, что Блэйд бессмертен, не помогает ему не бояться его убить. Напротив, это вселяет в него безграничный ужас. Малодушная мысль о том, что ему не следовало соглашаться на этот эксперимент, успевает промелькнуть в его голове, когда он слышит тихое:
— Не плачь, а-Фэн. Разве это не значит, что у нас есть шанс?
Дань Хэн приподнимается и смотрит ему в глаза. Этот живой, почти дерзкий прищур слишком хорошо ему знаком.
Блэйд утирает покатившиеся слезы.
— Ну же, а-Фэн. Что-то я не припомню, чтобы сам Верховный Старейшина Лофу плакал как девчонка, - он улыбается нежно-нежно, и у Дань Хэна ещё сильнее щемит сердце.
Губы трогает легкая нервная улыбка.
— Что-то я не припомню, чтобы знаменитый Мастер Печи Инсин нападал на Старейшину с мечом.
Слезы скатываются с подбородка и капают Блэйду на щеки.
Обессиленный, он падает ему на грудь, и крепко зажмуривается, в попытке сдержать бушующие эмоции. Блэйд нежно гладит его по голове, запутываясь пальцами в волосах. Нет, не Блэйд. Инсин .
Дань Фэну кажется, будто его выворачивает наизнанку от воспоминаний, чувства вины и ощущения, что он этого не заслуживает. Не заслуживает снова любить его, касаться, даже просто находиться рядом. Его раздирает изнутри желание положить себя к его ногам и позволить убить себя, и понимание того, что даже этого он не заслуживает. Бремя и муки ответственности за свои действия — вот, что он будет нести вечно, пока кто-то из них не найдёт способ повернуть время вспять.