Work Text:
— Дело в том, — всхлипнул Лионель так натурально, что Марселю пришлось вцепиться зубами в собственные манжеты, чтобы не зафыркать от смеха, — что я в положении.
Рокэ посмотрел на него безумным взглядом и упал на колени. Марселю резко стало не до веселья. Судя по ошарашенному лицу Лионеля, тому тоже поплохело на самом деле.
**
Вся эта идиотская история началась меньше года назад, перед самым наступлением месяца Весенних Молний. Лионель, измаявшись от безделья на своём кансилльерском посту (нет, дел-то было по горло, но Савиньяк исстрадался в этой гражданской пучине, грезя о былых военных подвигах), предпринял дерзкую вылазку — обозвав её командировкой государственной важности — куда-то в самую гущу военной экспедиции Рокэ. Едва приняв на себя регентство, Алва быстро и радостно усвистал «усмирять очаги неповиновения до окончательной победы» и, судя по постоянным военным сводкам с места событий, действительно находил всё новые и новые поводы для настоящих боёв. Лионель сидел в столице и лез на стенки, отсутствие Эмиля, выступавшего в регентской кавалерии, тоже радости не прибавляло. Вдвоём с Марселем, получившим от Алвы странную должность «чиновника по особым поручениям», они разгребали оставшийся в наследство бардак скверных времён. В какой-то момент Марсель вытребовал в столицу на должность тессория так удачно получившего ранение генерала Придда, и теперь, когда становилось совсем тошно, думал, что не только они с Лионелем мучаются — Придд регулярно передавал господину кансилльеру приветы от его самого младшего брата, письма от которого приносили ему с каждой почтой. Кажется, даже Лионель наконец-то начал подозревать, что этих двоих связывает не просто знакомство бывших однокорытников.
Вернувшись от Рокэ навоевавшимся, откровенно залюбленным и готовым к новым свершениям на ниве государственной службы, Лионель бросился в работу со всем пылом и жаром, но через пару месяцев пришёл к Марселю в состоянии глубочайшей апатии и сообщил, что у него опять пропал интерес к жизни.
— Не пущу, — сказал Марсель кратко и понятно, а потом добавил: — В конце концов, сейчас моя очередь ехать!
Савиньяк уставился на него в изумлении.
— Но я, — продолжил Марсель, даже подняв вверх указательный палец, дабы подчеркнуть важность произносимых слов, торжественность момента и степень своей сознательности, — не поеду. Потому что мы с тобой, конечно, сделали немало, но предстоит сделать ещё больше. А потом уже как раз и Рокэ развяжется со всеми этими своими военными историями, и наступит мир и благоденствие.
Лионель скорчил скептическую мину.
— Неча тут, — сказал Марсель, изображая сварливый стариковский тон, — по гарнизонам скакать, дел невпроворот.
Савиньяк молча покрутил в воздухе рукой, то ли показывая, что вертел он всё это, то ли разминая кисть, чтобы взять новую бутылку «Крови».
— Ну сам подумай, — мечтательно протянул Марсель, откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу и поигрывая туфлёй, — приезжает Рокэ, а Оллария тут полностью восстановлена, дома отстроены, столичные гарнизоны целы и обучены, горожане в достатке, торговцы торгуют, купцы купцуют, женщины рожают, розы цветут, лягушки квакают.
— И каштаны падают, — мрачно сказал Савиньяк, а потом медленно перевёл на Марселя загоревшийся взгляд. — Ты гений.
Обычно Марсель любил, когда его называли гением, милостиво соглашался с этим и позволял назвать ещё раз. Но скакавшие в глазах Лионеля ызарги настораживали. Очень захотелось оказаться отсюда подальше — и сделать это побыстрее.
— Где твоё пузо? — спросил Савиньяк, и Марсель уставился на него в полнейшем ступоре.
— Эээ… что?
— Живот твой накладной где? — повторил вопрос Лионель, потом вскочил, покрутился перед зеркалом, прикидывая что-то, задумчиво порассматривал календарь и вынес вердикт:
— Уверяю тебя, по возвращении Рокэ ждут самые изумительные новости, вот уж правда!
Когда потом Марсель спрашивал себя, что на него нашло, что он согласился на этот идиотский розыгрыш, у него не было ответа. Что нашло на Савиньяка, он и подавно не понимал. Хотя это-то как раз было понятно: Лионелю остро хотелось позволить себе обычного семейного счастья с Алвой. Просто этот олень как всегда не мог сказать об этом прямо и без затей.
**
Надо отдать Придду должное, у него только рука, в которой он держал перо, дрогнула. В остальном он остался таким же непроницаемым, как всегда, вообще не изменившись в лице. «Интересно, он хотя бы с Арно оживает?» — некстати подумал Марсель и попытался тщетно загнать эту мысль куда-нибудь подальше, понимая, что теперь она регулярно будет его мучить, а в голове будет крутиться картинка полностью бесстрастного генерала Придда рядом с вечно сияющим и живым Арно, и то, как этот самый генерал, расстегивая собственный мундир, понемногу отмирает, а потом стонет, разметав по подушке волосы, а потом…
— Вы что, действительно собираетесь изображать этот балаган? — выдернул его из задумчивости голос, интонации которого показывали, что генерал действительно умеет испытывать эмоции не только в одной плоскости с Арно.
Марсель перевёл взгляд на Лионеля, который, рассматривая какой-то документ со стола Придда, рассеянно кивнул. Потом посмотрел поверх бумаги и сказал:
— Ну я же сказал, что да.
— Иногда мне кажется, — произнёс Марсель беззлобно и доверительно, — что он действительно беременный, и это гормоны ему на мозг так влияют.
Придд вежливо кивнул, явно разделяя озвученное мнение.
— А что, — сказал Савиньяк. — Буду ходить в шелковом халате, швыряться обувью в неугодных слуг и даже посетителей. А на работу ходить не буду.
— Швыряться обувью в слуг и не ходить на работу можно с помощью других способов, — вежливо сказал Придд, кашлянув. — Для этого совсем необязательно цеплять на себя живот и объявлять беременным от любимого человека, который, вообще-то, занят обороной рубежей страны.
Лионель, так и не убирая документа, посмотрел на него с тяжёлым прищуром, а потом перевёл взгляд на Марселя.
— Напомни мне, — сказал он вкрадчиво, — почему Придд вообще в курсе перипетий моей личной жизни? Мы, кажется, сюда пришли просто сообщить одному из первых лиц государства, что я намерен устроить в ближайшие полгода. Чтобы он был готов.
— Нашей личной жизни, — мягко поправил Марсель. — Нашей. Потому что Рокэ не только твой любовник, но и мой.
Лионель закатил глаза.
— Ещё лучше, — прошипел он сквозь зубы, а потом снова наткнулся на этот странный взгляд Придда: словно удивлённый, будто бы это он, Лионель, упускает из виду какую-то совершенно очевидную вещь.
Марсель решил, что с него хватит, опустился в ближайшее кресло и устало сказал:
— Нель, вы почти родственники. Хватит изображать идиота. Естественно, он в курсе с кем всю жизнь крутит роман старший брат его избранника.
Судя по быстрому взгляду, который метнул Придд на Марселя, слово «избранник» вместо «любовника» только что принесло ему в глазах генерала дополнительных очков.
— В смысле? — спросил Лионель, так и глядя на них поверх бумаги.
— Точно беременный, — простонал Марсель. — Герцог, у вас выпить есть?
Выпить у Придда было. И, судя по всему, ему самому выпивка требовалась не меньше, чем Марселю.
— И вообще, — сказал Лионель запальчиво, — с беременным животом шелковый халат смотрится лучше.
Придд и Марсель синхронно выпили.
В последующие несколько дней генерал Придд не написал Арно Савиньяку ни строчки: даже ему нужно было время, чтобы переварить свалившееся известие — и никоим образом никому о нём не сообщить.
**
Постепенно Лионель стал всё реже и реже появляться на публике, сменил мундир на штатское платье — ко всеобщему удивлению предпочитая не приталенные фасоны камзолов, а нечто более бесформенное. Марсель, в глубине души надеявшийся, что Савиньяк возьмётся за ум и оставит эту идиотскую идею, мрачнел день ото дня, но, исполняя данное обещание, ни с кем ничего не обсуждал, от ответов на прямые вопросы уходил, Алве никаких известий не посылал. Время от времени он приходил к Придду, и они молча, понимающе напивались.
Когда Лионель впервые пристегнул живот и приехал в присутствие, постаравшись попасться на глаза как можно меньшему количеству человек – но всё равно не миновав нескольких секретарей, один из которых от неожиданности уронил папку с бумагами, бывшую у него в руках, и листы разлетелись по коридору огромным веером – Марсель напился совсем безобразно. Он пьяно требовал от Савиньяка чего-то, но никак не мог чётко сформулировать чего — а Лионель молча сидел в кресле, оглаживал живот каким-то <i>естественным</i> движением руки и смотрел будто внутрь себя. Марселя от этой картины захватил настолько нутряной ужас, что он даже протрезвел.
— Ничего, — сказал Лионель задумчиво. — Завтра ещё раз покажусь. Чтобы уж наверняка.
Через месяц пришли новости, что Рокэ передумал располагаться на зимние квартиры, нанёс врагу молниеносное и окончательное поражение, и армия Талига во главе с регентом возвращается домой. Марсель сделал единственное, что счёл возможным — запил.
**
Возвращение Рокэ было таким же, как его сокрушительная победа: быстрым и неотвратимым.
Накануне его появления Марсель вышел из крутого запойного пике, напомнил себе, что вообще-то весь происходящий балаган и задумывался просто как идиотская шутка, которую Лионель Савиньяк, заскучавший в отсутствие Рокэ до зубовного скрежета, решил провернуть просто из бредовой склонности ставить самые бесчеловечные психологические эксперименты не только на своих близких, но и на себе самом. Ткнулся было к Придду, чтобы напомнить ему о том же, но, заглянув в кабинет и увидев там совершенно несвойственную этим стенам картину, а именно Валентина, сидевшего за столом с мечтательно-отсутствующим выражением лица и крутившего в руках неизвестно откуда взявшуюся гроздь рябины, понял, что Придду в кои веки точно не до Алвы и не до Савиньяка. Ни до какого, кроме младшего. Марсель вздохнул и отправился придирчиво гонять все службы, начиная от протокола и заканчивая всеми остальными, раз уж ни тессорию, ни кансилльеру нет до них никакого дела. К утра его ненавидели примерно все, но зато сам Марсель успокоился и был готов встретить Рокэ во всеоружии.
Однако к такому его жизнь точно не готовила.
Во-первых, выяснилось, что Алве сообщили не о том, что кансильер Талига Лионель Савиньяк окончательно продался Леворукому, изменил суть мужской природы и щеголяет пузом последних сроков беременности, а что граф вдруг как-то весь осунулся («Осунешься тут, — прошипел Марсель себе под нос, — когда полная столица идиотов, и всё это втроем разгребать»), но при этом у него странным образом растёт опухоль в районе живота. Налицо была страшная и непонятная болезнь, и неизвестно, сколько кансилльеру осталось. Алва быстро и победоносно закончил войну и помчался в Олларию. Он налетел на Лионеля с миллионом вопросов о его самочувствии, и, судя по тому, как у него при этом дрожали руки, Рокэ был всерьёз и не на шутку обеспокоен.
Во-вторых, и это было куда хуже, услышав этот идиотский ответ про беременность, Алва отреагировал так, как никто не предполагал: упал на колени и уставился на Лионеля с таким неподдельным обожанием, что тому стало сразу и сладко, и стыдно, и томно. Марселю ко всем прочим чувствам было ещё и завидно — в конце концов, если уж на то пошло, это было его пузо!
Пауза затягивалась: Рокэ стоял на коленях, Лионель смотрел на него со смесью странного выражения во взгляде, Марсель завидовал. Все трое молчали. «Хоть бы Эмиль пришёл», — тоскливо подумал Марсель, но его желанию не суждено было сбыться, мизансцена не менялась и не дополнялась новыми действующими лицами.
— Ну… — Лионель подумал, что именно ему, как заварившему эту кашу, и следует делать первый ход, — вот так.
Рокэ отмер. Подполз на коленях к дивану, провёл пальцами по длинной голой ноге Лионеля, выглядывающей из-под шёлкового халата, тщательно запахнутого на животе. Оставил влажный поцелуй на лодыжке, а потом уткнулся головой куда-то Лионелю в бедро. Марсель, вцепившись в косяк побелевшими пальцами, смотрел на разворачивающуюся перед его глазами картину и не мог насмотреться: так странно, так завораживающе и так красиво это было. То, что Лионель в своём непонятном полубезумии-полукапризе называл «так шелковый халат смотрится лучшее» было лишь слабым отражением действительности. В этой неправильной, неестественной, невозможной фигуре сейчас была сосредоточена вся красота мира: изгибы крепкого тренированного тела очерчивал мягкий шёлк, как-то по-особенному, отдельно подчёркивая живот, вдруг делая его существование несказанно гармоничным. При всём том, что мозг воспринимал как неестественное, глаз и сердце видели именно как воплощение гармонии.
Алва выпрямился и пожирал Лионеля взглядом. Тот несмело стрельнул глазами из-под ресниц и отодвинулся по кушетке дальше, тщательно запахивая и без того хорошо драпирующий его халат. Алва неумолимо не желал отступать, стянул, наконец, перчатки, перехватил Лионеля за лодыжку и снова поцеловал, уже под коленку.
…а потом откинулся головой на кушетку, оперся затылком на накладной живот и захохотал.
**
Из всех, присутствовавших на спонтанном званом ужине, не в курсе происходящего был только Арно, поэтому Марсель открыл было рот, чтобы объяснить ситуацию, но тут ввалился Эмиль. «Где ты был три часа назад!» — посетовал Марсель про себя, но порадовался, что не придётся повторять рассказ дважды.
Младшие Савиньяки были ошарашены совершенно одинаково, просто реагировали по-разному: Арно, не скрываясь, вцепился в руку своего Придда, верно видя в том последний оплот здравого смысла, а Эмиль встал, подошёл к старшему брату и долго молча смотрел ему в глаза, а потом сел на место какой-то непривычно серьёзный и даже встревоженный.
— Я только одного не понимаю, — сказал Лионель, который весь вечер просидел молча и на достаточном расстоянии от Алвы, словно боясь оказаться с ним рядом. — В какой момент ты догадался?
Рокэ смерил его долгим тёмным взглядом.
— Признаться, — произнёс он после долгой паузы, которую Марсель уже совсем было вознамерился заполнить хоть каким-нибудь щебетом, — на одно сумасшедшее мгновение я даже поверил. В конце концов, ты приезжал ко мне в ставку весной, в самый разгар зарождения новой жизни. Природа уже проснулась и щедро одаривает своими жизненными силами всё, до чего дотягивается. Цветы цветут. Птицы щебечут. Лягушки твои любимые поют. Что? — Рокэ обернулся в сторону сдавленно хрюкнувшего Марселя, но тот только замотал руками, показывая, что больше не нарушает этот пламенный монолог. — Так вот. Всё тянется вверх и к жизни, у нас тоже очень даже тянулось, очень даже вверх. К тому же, чем Леворукий не шутит, а чувство юмора у него такое себе… Так что ровно два вздоха я даже верил в это безумие.
— А потом? — спросил Придд ровным голосом. Он так и не отнял у Арно своей руки и сидел, глядя прямо перед собой, сосредоточенно и отрешённо, как всегда.
— А потом, — сказал Рокэ, откинувшись на стуле и опасно покачав его на двух ножках, — я вспомнил, что эти клоуны остались тут вдвоём. И что именно у тебя, Марсель, есть накладной живот. И как вам, двум дуракам, должно быть тут невыносимо скучно.
— Ну конечно, — весело подытожил Эмиль, подымая тост, — так я и думал: ты, Марсель, во всём виноват!
Марсель развёл руками с покаянной улыбкой, а Рокэ снова вернул себе инициативу:
— Я только одного не могу понять. Как вы Придда-то умудрились в это затащить?!
Герцог Придд улыбнулся тонкими, почти бескровными губами.
— Весна, — сказал он веско, — на всех оказывает довольно оригинальное влияние. А я, каким бы странным это вам ни показалось, всё-таки тоже человек.