Work Text:
Дверь учительской распахнулась настежь от сильного рывка.
— Эти мерзкие неугомонные отвратительно орущие твари!!!
— Я бы на твоём месте так резко не отзывался об унарах, — хмыкнул Герман, зная, что произойдёт дальше.
Ступор на пару секунд, момент осознания и…
Арамона грохнул смехом на весь кабинет, слегка похрюкивая от резких вдохов, и Герман лишний раз порадовался, что в это достаточно позднее время в Лаик уже никого не было, в том числе из преподавателей.
Зрелище это, как и звучание, было крайне редким и очень своеобразным, но Герман успел к нему привыкнуть.
— Я, конечно, их терпеть не могу, — утирая выступившие в уголках глаз слезинки, прохрипел Арамона, — Но не настолько. Хотя они тоже отвратительно орут…
И, как будто бы ровно в подтверждение слов Арамоны, из-за приоткрытого на проветривание окна сперва послышался отчаянный одиночный вопль, а затем к нему присоединились ещё несколько таких же.
В гомоне нестройных ломающихся мальчишечьих голосов легко узнавалось заветное "Халява, приди".
Выпускной в Лаик проводился раньше, чем в иных других подобных заведениях — особенности обучения в интернате, — и потому его студенты начинали свои лебединые песни по халяве ещё в начале лета.
Хотя Арамона упорно обзывал эту студенческую традицию лягушачьими криками. Мол, потому что унары были мелкими, неопытными, глупыми и их хотелось взять за шкирки и выкинуть взашей, как лягушат за лапки.
Но он в принципе не особо любил студентов. Стоило бы задаться вопросом, что вообще в учебном заведении делает человек, который стоит ровно в противоположной стороне от преподавательской этики и педагогического таланта, но Герман знал ответ.
Быть комендантом при Лаик было для Арамоны куда лучше, чем просто спиваться на всю свою военную пенсию, куда он был досрочно отправлен за какие-то достаточно тяжёлые проступки.
Герману доводилось не раз и не два помогать тому справляться с похмельем и иногда даже контролировал количество выпитого — и за то Арамона в моменте его ненавидел, но потом обычно был благодарен.
А сам Герман был к ученикам куда более снисходителен. Несмотря на то, что сам он ни на какую халяву никогда не уповал, но находил в этом что-то отчаянно-милое и отчасти даже романтичное: всё же надежда умирала у унаров последней, особенно перед экзаменами.
Однако такая благосклонность к ритуалам не спасала их от пересдачи, если унары не потрудились хотя бы немного вникнуть в предмет, который Герман действительно старался донести до их ветренных голов.
Он ведь даже не требовал так много! И всё же находились редкие засранцы, которые видели в доброжелательном отношении Германа слабость и считали, что смогут скатать либо задурить ему голову водой.
Видеть шок в глазах таких унаров было… приятно. Ибо поделом.
— Тогда о ком же ты? — решил уточнить Герман. Зная характер Арамоны, тот мог найти себе приключений где угодно и за пределами Лаик, и Герману очень не хотелось с ними разбираться именно сейчас — менее чем за день до выпускного на день Святого Фабиана.
— Да о лягушках твоих ебаных, — посерьёзнел Арамона, и Герман наконец-таки оторвался от заполнения документов, чтобы посмотреть тому в глаза, — Из твоего блядского живого уголка. Они орут как не в себя на пару с этими малолетними дебилами. Хором. Я с ума схожу, как они меня бесят!
Судя по взгляду, Арамона был трезв, но действительно очень не в духе, и Герман, вздохнув, встал из-за стола.
Не так давно некоторые из унаров презентовали ему — хотя это сложно назвать хорошим подарком, — несколько красноглазых квакш. Без какого-либо предупреждения или объявления войны, просто так. Как будто бы у Германа без лягушат проблем не было.
(Как он выяснил чуть позже, сперва этих земноводных думали использовать для пранка над Арамоной, но в последний момент животинок стало жаль. А выкидывать их куда-то было слишком негуманно — и поэтому унары решили доверить их тому, кому сами доверяли практически безоговорочно).
И с Германовой лёгкой руки и непростого решения, в Лаик появился живой уголок — в его собственном же кабинете. А поскольку его кабинет был крайне близко к преподавательским комнатам, то неудивительно, что, когда лягушата решили начать размножаться, их квакание стало достаточно громким.
Герману это вообще никогда не мешало, он и не под такое засыпал.
Было странно, и отчасти забавно, что это так раздражало Арамону. Который вроде бы бывший, но всё же военный…
— Беруши в уши и проблем не будет, — отрезал Герман достаточно резко, чтобы Арамона понял, что у него уже нет никакого настроения шутить или быть добродушным, — Они — животные, и у них инстинкты. Я не стану издеваться над ними ради твоего спокойствия.
— Да нет же! — Арамона поспешил за ним, едва ли не врезаясь в косяк двери. Герман обернулся уже за порогом, в коридоре, и сложил руки на груди, ожидая нормального объяснения, — Я не о том. Я…
Арамона замялся, и Герман не стал ему помогать подбирать слова для объяснений. В конце концов, он не унар, знал и видел в жизни достаточно, чтобы выражать свои чувства и претензии словами через рот.
— Ты сам сказал, они орут из-за инстинктов, да? — Герман кивнул, подтверждая только что собой же сказанное, — Потому что хотят трахаться?
— Размножаться. И нет. Самцы квакают, чтобы отогнать других самцов и чтобы привлечь самок. Чуть сложнее, чем просто "хотят трахаться".
Арамона в присутствии унаров старался сдерживать грубости, но с Германом не видел в этом смысла — а Герман привык. Не худшая из сторон Арамоны, впрочем.
— Я… в общем… Блядь, — Арамона выругался, понизил голос, сжал ладони в кулаках — Герман видел в этом признаки максимального недовольства с его стороны, — Короче… Ква.
Герман опешил.
Он дал себе пару секунд на подумать, в голову ничего не пришло, и потому он всё-таки спросил:
— Что?..
— Ква, – Арамона нахохлился, спрятал руки в карманы и продолжал впиваться взглядом Герману куда-то в район солнечного сплетения, — Или нужно ещё это правильно сделать?
— Правильно сделать что? Арнольд, ты же вроде трезв, — и Герман, сделав шаг ближе, отточенным, привычным жестом приложил обратную сторону ладони к его лбу, ожидая почувствовать температуру или какой-либо иной признак болезни, — Ты от чего меня пытаешься… отогнать? Или кого пытаешься призвать? Я же не лягушка, со мной можно по-человечески.
— Нельзя, — практически выдохнул Арамона ему в руку, — Нельзя с тобой по-человечески. Ты же не понимаешь. Тупо не замечаешь! А я… хочу… с тобой ква.
Герман замер, так и не убрав ладони.
Кожа под ней была мокрая от испарины, и волосы его, и без того беспорядочно-кучерявые, тоже потяжелели от влаги.
Только причина была вовсе не в гневе, как Герман решил изначально.
А в… робости?..
Ситуация пахла абсурдом от и до.
И ещё, как на зло, даже из-за закрытой двери его кабинета раздалось всё то же пресловутое лягушачье квакание.
Арамона резко дёрнулся вперёд — и уткнулся лицом Герману в плечо, сцепив руки у него на поясе. Герману ничего не осталось, как осторожно положить ладони тому на спину, не говоря ничего.
Это было крайне странно и непонятно.
Герман знал, что не очень хорош в отношениях, и в том числе потому у него никого и не было достаточно давно, но он не считал себя неспособным к распознаваниям намёков. Особенно намёков такого толка.
Если только у Арамоны они не было достаточно своеобразные.
Ведь к его своеобразию Герман привык.
— Давай поговорим об этом завтра. — Герман и сам понизил голос, будто бы эти слова были чем-то слишком личным, — Ты мне всё расскажешь. По-человечески. Я пойму. Или постараюсь понять.
Он замолчал, на пробу проведя по спине Арамоны одним длинным слитным движением вниз, к поясу. Он дёрнулся, как будто от удара током, но не сдвинулся, лишь выдохнул очень громко и горячо.
— А сегодня пусть кричат только мои лягушки. И твои унары.
— До рассвета это твои унары.