Work Text:
Чарльз вытягивает его на вечернюю пробежку. Воздух пахнет близким дождём, и сумерками, и ранней осенью, и не успевшей остыть землёй; Эрик дышит полной грудью, позволяя себе почти наслаждаться влажным терпким теплом, стекающим вниз по глотке и наполняющим лёгкие до краёв. Пребывание в особняке Ксавьера сказывается на нём не лучшим образом — всё внутри кричит о том, что Эрик слишком расслабился, размяк, однако сегодня ему не хочется ни соглашаться с внутренним голосом, ни спорить.
Влияние, оказываемое на него Чарльзом, двояко; достаточно напомнить себе о том, что тот не только раздражающе наивен и легкомысленен, праздно тратит время на путешествия на машине, шахматы и дурацкие заигрывания со всеми подряд, но и помогает ему развить свои способности так, как не помогал даже Шоу, чтобы голос временно присмирел.
Вынужденное бездействие всегда заставляет Эрика скрипеть зубами, однако он не может не признать, что в методе Чарльза есть толк.
Они бегут неспешно — не соревнуясь, а просто держась рядом. Подобное свойственно друзьям; Чарльз уверяет, что друзьями они и являются. Эрик только хмыкает; у него не было друзей настолько давно, что он почти уже и не помнит, как это должно ощущаться — дружеская привязанность, дружеская заинтересованность, дружеская радость от разговоров и встреч.
Эрик смотрит на Чарльза — тот опережает его на несколько шагов и, кажется, полностью погрузился в себя. Эрик задерживает взгляд на его затылке, волнистых волосах, чуть взмокших от бега, развороте плеч, сглаженном мягкой белой толстовкой, крепких бёдрах, обтянутых такой же светлой тканью. Ниже поясницы и выше бёдер Эрик старается не смотреть; чудится в этом что-то неправильное, выходящее за рамки всего приторно-дружеского.
Впрочем, есть ли в их дружбе хоть что-то правильное?
Эрик опускает взгляд. Чужие округлые ягодицы ритмично двигаются перед глазами, вызывая вполне однозначные мысли.
— О чём задумался, друг мой? — Чарльз вдруг оборачивается, и Эрик едва не сбивается с шага. На губах телепата играет привычная уже улыбочка вида “я знаю о тебе всё и даже больше, но мне интересно, как ты выкрутишься”.
Эрик делает вид, что излишне увлёкся созерцанием живописных придорожных кустов.
— О том, что мы зря теряем время.
Он лжёт; более того, Чарльз прекрасно об этом знает, но лишь усмехается, позволяя оставить свои секреты при себе. Смешок мог бы звучать снисходительно, но Эрик слышит в нём лишь лёгкое, призрачное лукавство, и что-то, подозрительно смахивающее на… уважение? дозволение? привязанность?
По носу словно проходятся страусиным пером, и Эрик чихает от щекотки и неожиданности.
— Чарльз!
Чарльз останавливается, хохочет, утирая выступившие на глазах слёзы:
— Господи боже, друг мой, прости! Но у тебя был такой серьёзный и напряжённый вид…
Замерший в полуметре Эрик нехорошо улыбается и звучно хрустит пальцами. На этот раз Чарльз, кажется, всё же считывает какую-то его мысль, потому что срывается с места на мгновение раньше, чем Эрик бросается вперёд.
Чарльз — когда действительно хочет — бегает довольно быстро, однако ставить против Эрика одну только скорость бессмысленно и бесполезно; спасает его преимущественно лучшее знание сада. Первые полминуты Чарльз ещё смеётся, почти похрюкивая, и Эрик благосклонно позволяет ему двигаться в полсилы. Однако потом Чарльз оборачивается — раскрасневшееся лицо, горящий синий огонь в глазах, яркий широкий рот, — и всё внутри затапливает острый, голодный азарт.
Игра заканчивается.
Они несутся сквозь парк, срезая углы, перепрыгивая низкие кустики, поднимая тучи пыли и вздымая вверх брызги мелких камешков. Сердце шумно колотится в груди, кровь гулко стучит в висках, затянутая в белое фигура Чарльза маячит впереди обещанием мягкости, податливости, жаркого запаха раскалённой кожи, дрожи загнанного оленя. Эрику хочется повалить его на землю, перекатиться с ним на траву, подминая под себя, пачкая в горьком зелёном соке, впиться во влажный загривок, укусить за плечо, горячее, как нагретый полуденным солнцем асфальт, но пахнущее много лучше — свежим потом, бегом, ещё не выветрившимся одекалоном, Чарльзом, Чарльзом, Чарльзом, но Чарльз всё ещё впереди, и его всё ещё не догнать.
Это заставляет рычать и выжимать из себя больше, и больше, и больше.
Чарльз не может не чувствовать сейчас его эмоции, и Эрик воспринимает это безмолвным согласием на что угодно после того, как он его всё-таки нагонит.
Вокруг стремительно темнеет, и спина Чарльза из белой становится сумеречно-голубоватой. В небе глухо рокочет, поднимается лёгкий ветер, нос забивается запахом скорой грозы; стоило бы вернуться в дом. Поймать Чарльза, вернуться в дом и…
Чарльз резко уходит в сторону, сворачивая на луг, ближе к пышным, начинающим желтеть деревьям, и в голову вновь ударяет кровь. Думает, что это ему поможет? Эрик оказывается на лужку в два прыжка, снова бросается вперёд — он устал, но Чарльз устал больше, а значит сдастся скорее. Их разделяет всего метра два или три, когда Чарльз вдруг спотыкается и падает, нелепо взмахнув руками и пропахав землю подбородком — он уже добрался до первых деревьев и, вероятно, не заметил подвернувшийся под ноги корень.
Эрик переходит на шаг. Кожа на спине и в подмышках взмокла, толстовка ощущается удушающе-жаркой, но он знает, что снимать её не стоит: осенняя погода обманчива, и, несмотря на его закалённость, риск простудиться далёк от нулевого.
Раньше он об этом даже бы не задумался; сейчас же… Чарльз-Чарльз.
Чарльз шипит и приподнимается на руках, когда Эрик подходит ближе и опускается рядом на корточки, чувствуя себя до ненормальности чем-то довольным. Возбуждение погони постепенно отступает, пусть растянувшийся на траве задницей кверху Ксавьер и являет собой весьма будоражащую картину.
Чарльз выплёвывает травинку, дёргает левой ногой, поднимает на Эрика большие жалостливые глаза и горестно заявляет:
— А я, кажется, ногу подвернул.
Эрик едва сдерживает смешок и вздёргивает бровь:
— Тебе помочь подняться? Кажется, когда тебе присуждали звание профессора, то сделали несколько ошибок в слове “принцесса”.
Чарльз фыркает и бьёт его локтём в голень:
— Мне, между прочим, больно!
— О, не сомневаюсь. В следующий раз будешь внимательней смотреть под ноги.
— Если у меня будет этот следующий раз… — от драматичности в его голосе зарыдал бы полный зрительный зал.
Эрик опускается на одно колено и наклоняется ближе, спрашивает ласково, глядя глаза в глаза:
— Мне осмотреть твою бедную ножку, принцесса?
Чарльз тяжело вздыхает, перекатывается на бок и машет на него рукой, нарочито морща веснушчатый нос. Ободранная кожа на подбородке натягивается от гримасы, ниточки ссадин наливаются кровью.
— Поди прочь, живодёр!
Эрик поднимается и делает несколько шагов назад, примирительно выставив руки:
— Как скажете, Ваше Высочество.
Чарльз вздыхает и морщится, вновь предпринимая попытку пошевелить пострадавшей конечностью. В сером сумеречном свете он выглядит почти печальным.
— Мне и правда больно.
— А я и правда могу помочь.
Они пялятся друг на друга несколько долгих секунд: Чарльз задумчиво, Эрик — выжидающе-заинтересованно, а потом небеса вдруг прорывает ливнем. Эрик отступает под крону дерева и щурится, смахивая заливающую глаза воду.
Особняк находится дальше, чем ему хотелось бы — они успели отбежать на значительное расстояние, почти к краю прилегающих территорий.
— Здесь неподалёку есть беседка! — сообщает прислонившийся к стволу Чарльз, перекрикивая шум. — Можем переждать там!
Эрик бросает на него косой взгляд: он предложил бы плюнуть на усталость и непогоду, добежать-таки до поместья, отогреться в душе, выпить виски, сыграть партию в шахматы, но если с ногой Чарльза действительно что-то не так… Мысль о том, что он может просто оставить его здесь, расплачиваться в одиночестве за собственную неаккуратность, почему-то даже не приходит в голову.
Эрик снова присаживается перед ним и решительно перехватывает под коленями и поперёк спины. Чарльз изумлённо охает и машинально обхватывает его руками за плечи. Краснеет? Трудно сказать — в этих сумерках и под этим дождём, от которого не слишком-то спасает дырявая крона.
— Куда идти? — интересуется он, не давая паузе затянуться. Чарльз вздрагивает, неловко разжимает вцепившиеся в капюшон Эрика пальцы и тыкает куда-то в сторону.
— Туда.
Эрику могло показаться, но голос его звучит непривычно хрипло.
До беседки добираются перебежками — дождь лишь усиливается, льёт сплошной стеной, и в какой-то момент Эрик осознаёт, что план с беседкой был изначально провальным. Они так и так промокли бы насквозь, так смысл пережидать непогоду хрен знает где в непонятно каких условиях?
Однако поворачивать поздно. Несмотря на кажущееся хрупким телосложение, весит Чарльз значительно больше юных трепетных барышень, которых по всем законам жанра и логики таскать на руках и полагается; к тому моменту, когда они наконец добираются до злосчастной беседки, уставшие после внеплановой пробежки мышцы ноют так, что их почти сводит.
Эрик поднимается по ступенькам и сгружает Чарльза на скамью, сам падает напротив, переводя дух. Оба они мокрые точно крысы, вознамерившиеся переплыть океан.
Чарльз отводит прилипшую ко лбу чёлку дрожащей рукой, бросает на него долгий извиняющийся взгляд.
— Прости. И спасибо. Ты мог бы бросить меня там, под деревом, знаешь? Я ценю то, что ты проявил заботу и…
— Scheisse1, Чарльз! Будь добр, оставь свои лекции при себе. Хотя бы сейчас, — Эрик устало закрывает глаза и откидывается на скамью, чувствуя, как стекает по телу вода вперемешку с потом и как липнет к телу влажная одежда. Кажется, хлюпает даже в ботинках.
Чарльз послушно замолкает, и какое-то время они сидят в тишине. Шум дождя доносится со всех сторон, всепоглощающий, многоголосый, и Эрик растворяется в нём, тянется сознанием к единственному металлу на десятки метров вокруг — держащим потолочные балки гвоздям, пропускает сквозь себя их мерное, прохладное гудение. Это успокаивает. Они тоже чувствуют сырость и дождь.
Эрик привычно думает о том, как быстро сможет выдернуть гвозди и выкинуть Чарльза из-под обрушающейся крыши, если им вдруг придётся обороняться.
Мысль о том, что он почему-то учитывает во всех своих планах Чарльза, наконец цепляется за что-то в голове, выходит на свет; Эрик отмахивается от неё. Чарльз полезен. Ему не с руки подвергать его опасности — по крайней мере, пока.
А ещё Чарльз всё ещё его друг.
Эрик вспоминает упругие полукруглые ягодицы под мягкой даже на вид тканью и тихо фыркает. Чарльз конечно же слышит и издаёт неопределённое:
— Хмм?
— Задумался.
— О чём?
Эрик лениво приоткрывает глаз. Чарльз разводит руками:
— Да, мне скучно! А ещё я пострадал от предательского корня, замёрз, устал и хочу есть. Могу же я попытаться исправить хоть одно из этих недоразумений?
Эрик смотрит на него испытующе. Сам он едва ли чувствует холод — ранняя осень в Уэсчестере не выдерживает конкуренции ни с чем из того, что ему пришлось пережить, — но вот Чарльз, эта библиотечная мышь… В пасмурном полумраке беседке он окончательно теряет свой лоск, выглядит грустным и одиноким, несмотря на широкую ироничную улыбку и смешливо сведённые брови. Эрик уже с трудом может разглядеть отдельные черты его лица; голубые глаза кажутся тёмными, прилипшие к голове волосы — чёрными, как сырая земля. Только мокрая толстовка, облепившая нерастратившее непринуждённого изящества тело, продолжает призывно белеть через маленький круглый стол.
Как согреть человека, если рядом нет ни вина, ни огня?
— Дашь мне осмотреть свою ногу? — спрашивает Эрик, сглатывая вставший вдруг в горле ком.
Чарльз смотрит на него с нечитаемым выражением на лице — проклятая темнота! — и нерешительно придвигается ближе, проезжает по полукруглой скамье, оставляя за собой влажно блестящий след.
— Оу. Конечно. Если хочешь. А ты умеешь?
— Я многому научился, пока искал Шоу.
Чужое имя срывается с губ легко, но остаётся на языке свинцовой тяжестью. Вечер вдруг окончательно теряет своё очарование, становясь обычным — мокрым, пустым и промозглым, как многие вечера в жизни Эрика до встречи с Чарльзом.
Чарльз шлёпает мокрую голень ему на бедро и нерешительно улыбается, когда Эрик бросает на него непонимающий взгляд.
— Ты хотел ногу посмотреть.
— А. Да.
Эрик осторожно закатывает штанину, липкую и испачканную землёй. На коленке ткань порвалась, и почему-то очень хочется залезть в эту дырку пальцем, царапнуть ногтём, вызвав смешок. Эрик сдерживается, и аккуратно ощупывает холодную кожу, удивительно тонкую лодыжку — не у всех его женщин были такие. Это — не толщина, а то, что она притягивает его внимание — почему-то тревожит. Будто граница допустимого проходит где-то на уровне оценивая дружеской задницы, а красота лодыжек — уже совсем другое, за какой-то невидимой гранью.
Эрик не знает; и, возможно, не хочет знать.
Он отрывается от созерцания трогательно выпирающей косточки и начинает развязывать чужие шнурки.
— Эм? — неопределённо интересуется Чарльз.
— Во-первых, стоит осмотреть и ступню тоже. Во-вторых, если ты неудачно шевельнёшь ногой, то заляпаешь мне все штаны.
— Ты поставил заботу о моей ноге выше сохранности собственных штанов? Я польщён!
— Это не забота! — упрямо огрызается Эрик и дёргает за шнурок слишком сильно. Чарльз шипит, но он не извиняется. Вместо этого спрашивает:
— Эта беседка. Кто построил её и зачем? Почему именно здесь?
Чарльз чешет разбитый подбородок. Завтра на нём расцветёт внушительных размеров синяк.
— Построил я. Вернее, по моей просьбе, когда я был ещё маленьким. Тогда телепатия только начала просыпаться, и мне сложно было долго находиться среди людей… Ну, знаешь, — он неловко смеётся, и Эрику вдруг безумно хочется погладить его по голове, — людям не нравится, когда ты неконтролируемо читаешь их мысли. А тебе — когда всё читаешь, читаешь, не можешь остановиться и ни на секунду не остаёшься в тишине. Потом я привык.
— Привык? — Эрик осторожно снимает кроссовок, нагибается, ставит на пол. Ощупывает мокрую ледяную стопу — почему-то это совсем не противно. Хочется согреть её, помассировать, продавить пальцами, избавить от болезненного напряжения.
Чарльз пожимает плечами.
— Ага. Ты же не думал, друг мой, что мне всё всегда даётся легко?
Эрик молчит, и улыбка Чарльза медленно затухает, вновь становясь на самую каплю грустной и призрачно виноватой. Ступня под пальцами судорожно дёргается, и Эрик ласкает её медленными круговыми движениями, едва нажимая большим пальцем.
— Не думал. Ты можешь обмануть кого угодно, но ты не идеален, Чарльз. Пусть и сказочная принцесса.
Чарльз смеётся и шутливо толкает его в бок.
— Хэй! Если я принцесса, то ты кто? Мой верный рыцарь, спасающий от грозного дракона по прозвищу Вывихнутая Стопа?
Эрик хмыкает:
— Все рыцари благородно тупы. И у тебя нет никакого вывиха, максимум лёгкое растяжение. Меньше сомнительных пробежек, больше покоя, надзор Хэнка и скоро снова сможешь плясать на балах.
— Можно подумать, я инициировал эту сомнительную пробежку.
— Ты применил ко мне телепатию. Я тебя предупреждал.
— Ты был слишком серьёзен.
— И повод тоже сомнительный.
— Эрик! — Чарльз закатывает глаза и вдруг до боли естественным жестом приваливается лбом к его плечу. Ногу он так и не убирает, и Эрик почти завидует его растяжке, машинально продолжая касаться согревшейся наконец кожи.
— Что?
— О чём ты всё-таки тогда думал?
Эрик мог бы соврать, что не помнит, но зачем-то всё-таки формулирует, изгоняя из головы лишние образы — глаза, губы, обтягивающие штаны, зелёные следы от травы.
— О сущности дружбы. В частности, нашей.
— И как, пришёл к каким-то выводам?
Эрик поводит плечами, и Чарльз отстраняется, опирается на руки.
— К одному. Наша дружба обречена; возможно, была обречена с самого начала.
Он смотрит на Чарльза, но тот не выглядит удивлённым: глядит в ответ, склонив голову на плечо, готовый парировать, аргументировать, переубеждать. Его волосы вьются крупными кольцами, на лбу темнеет след от Эрикова плеча; хочется прикоснуться к нему до покалывания под ногтями, разгладить, стереть вместе с этими умными, тревожными, напряжёнными морщинками.
Если Чарльз продолжит так часто морщиться и поднимать брови, то через десять лет будет выглядеть на все пятьдесят.
— Из-за твоего стремления отомстить?
Обычно Эрика злит обходительность, но сейчас он благодарен Чарльзу за то, что тот не упоминает ни имени Шоу, ни различия их позиций касательно судьбы мутантов, низводя всё до простого и обтекаемого “отомстить”. Он качает головой.
— Нет, проблема в другом.
Когда Эрик не продолжает и через минуту, Чарльз заглядывает в его глаза почти обеспокоено. В них — вечернее синее небо — легко, как в открытой книге, читается волнение, нерешительность, участливое тепло и лёгкий, пробуждённый непониманием страх. Он боится за Эрика или того, что теряет контроль?
Есть отличный способ проверить, но Эрик не уверен ни в его правильности, ни в надёжности.
В общем-то, это даже не способ — это желание, которое хочется оправдать хоть чем-то, сделать приемлемым, облечь в возвышенные мотивы — всё, как завещал этот человек напротив, воплощение и правильности, и возвышенности, и желаний — почти всех, что остались сейчас в воспалённом, не умеющем забывать мозгу.
Эрик хочет убить Шоу. Ещё Эрик хочет Чарльза. Сегодня второе перевешивает.
Он ведёт ладонью по вздрогнувшей, закаменевшей ноге, сжимает влажное, горячее будто печка бедро. Чарльз едва слышно выдыхает, и Эрик ловит этот выдох губами.
Губы холодные, бёдра горячие, и то, и другое — дрожит и замирает. На вкус Чарльз как… Чарльз. И дождевая вода. И ранняя осень. И тёпло-прохладные сумерки. И осторожность, и вседозволенность, и то, чего Эрику, возможно, не хватало всю жизнь.
Чарльз запускает пальцы — ледяные — в его волосы, робко гладит затылок, потом вдруг вцепляется крепко — не оторвать. Эрик смещает ладонь выше, ласкает изгиб талии, тянет на себя, и Чарльз послушно устраивается на его коленях: тяжёлый, раскалённо-холодный, нерешительно-цепкий, наивно-мудрый, человек-контраст, человек-безумие, человек-самоконтроль.
Эрик разрывает поцелуй, смотрит на лицо — слишком знакомое, чтобы называться чужим, — такое близкое, что румянец на нём можно увидеть даже в темноте, цепляется взглядом за две веснушки на переносице, за дрожащие острые ресницы, за удивлённые, начинающие туманиться глаза, за стекающие по виску прозрачные капли, и внутри что-то щемит-щемит-щемит, раскручивается и сжимается, не даёт дышать.
Он гладит его влажную, жаркую спину, другой рукой осторожно касается щеки, чувствуя, как колет подушечки пальцев пробившаяся к вечеру щетина.
— Такая дружба — неправильная, — наконец сообщает Эрик, чувствуя себя ужасно глупо, но будучи не в состоянии иначе выразить мысль. Он мог бы облечь то, что внутри, в иное слово, но это слишком опасно. Несвоевременно.
Это пугает так, как никогда не пугал Шоу.
— Так, может, это и не дружба? — тихо отзывается Чарльз, мягко касаясь его носа своим.
Когда дождь кончается, Эрик несёт Чарльза в особняк на руках, даже не думая о том, что может поставить его на землю и предоставить хромать самому. Он всё ещё весит не как сказочная принцесса, а как вполне себе реальный профессор, но ощущать его тяжесть — приятно. Эрик почти не слышит зудящий на краю сознания писк серебряной рейхсмарки, когда Чарльз в его руках и смотрит так — снизу вверх, с неясным трепетным ожиданием.
Потом случается многое. Слишком многое. Писк монетки сменяется визгом расплющенной пули, тепло в чужом взгляде — болью, горечью, разочарованием и снова теплом. Плечом плечу к Шоу в его тени встаёт Эн Сабах Нур, и светловолосая инопланетянка, и не-Джин с заполненной тьмой глазами, рядом с ними, на расстоянии шага, все те, кого Эрик не смог спасти — Дарвин, Ангел, Эмма, Азазель, Рейвен. Магда и Нина.
Чарльза среди них нет.
Чарльз не тень.
В день их свадьбы Эрик вновь несёт его на руках. Чарльз отчитывает его нарочито строго, но в его голосе, почти не изменившемся за эти десятки лет, слышится разделённый на двоих Уэсчестерский дождь, и солнечный свет, и уверенность, и надёжное, стойкое тепло. Чарльз — синоним неизменности. Чарльз константа. Единственная в его жизни.
И пусть они оба давно уже не те, и старые износившиеся кости скрипят от напряжения, Эрик знает, что будет поднимать его на руки снова — и четвёртый раз, и пятый, и шестой, и много раз после, пока не согнётся окончательно спина и не придётся ему вслед за Чарльзом сменить ненадёжные ноги на практичные металлические колёса.
Чарльз читает его мысли и смеётся. Морщинки расходятся от его глаз сияющими лучами.
Эрик целует его в испещрённый морщинами лоб и знает, что это — правильно.
1. Дерьмо (нем.) return to text