Work Text:
От Азазеля пахнет силой и — почему-то — океаном. Это путает; не то чтобы Рейвен ожидала услышать запах серы или горелого мяса (или чем там ещё должны пахнуть демоны?), но морская солёная свежесть интригует и лезет в ноздри с завидным упорством. Завидным… Да. Рейвен завидно. С тех пор, как они покинули Кубу — не думать, не думать, не думать — им постоянно приходится скрываться.
Да, временно; но Рейвен видит в этом злую иронию.
Как и в том, что так и не может перестать мысленно использовать это имя, дурацкое, человеческое, так любимое её братом. Она Мистик снаружи, но внутри — всегда Рейвен. Всё ещё Рейвен.
Рейвен не хочется думать о том, что она ошиблась. Рейвен не хочется просыпаться с криком, раз за разом видя во сне как Чарльз падает, падает, падает, бесконечно падает на песок, бесконечно кричит — без звука, как в старом немом кино, — и в глазах его волнами плещется боль, боль, боль и страх, и отчаянье, и умирающая, искорёженная любовь.
Рейвен не знает, любовь к кому из них билась в этой агонии. Рейвен не хочет знать. Глупо злиться на Эрика, глупо злиться на Чарльза, глупо злиться на себя… Она всё равно злится. Злится, шипит и ревнует, не зная, кого и к кому.
От Азазеля пахнет океаном. Он в выгодном положении — может телепортироваться куда захочет за долю секунды, так, чтобы никто не заметил. Эрик мог бы тоже почувствовать запах, припереть его к стенке, рявкнуть, чтоб не высовывался, но Эрику плевать, Эрик медленно сходит с ума, и Рейвен не знает — опять не знает, да что она вообще теперь знает? — злорадствует она или переживает.
Влюблённость вспыхнула и сгорела, похороненная волнами бьющего о песчаный берег океана; влюблённость затопило приливом боли в родных помутившихся глазах.
От Азазеля пахнет океаном. Запах воды и соли вгрызается в кожу, выжигает лёгкие, крушит кости, вызывает нервную дрожь, но Рейвен упорно подходит ближе, заставляет себя не отшатываться, заставляет себя смотреть, и дышать, и прикасаться, если ей позволяют.
Это Чарльза можно было трогать просто так, без повода и предупреждения. Приваливаться к плечу, подкрадываться со спины, тереться носом о затылок.
Азазель — другой. Он опасен.
Рейвен надеется, что однажды станет как он — та она, что Мистик. Та, что однажды сможет — должна, обязана — вытеснить из неё Рейвен, глупую маленькую Рейвен, тихо плачущую по ночам, потерянную и беспомощную, идущую вперёд из последних сил, больше всего на свете желающую вернуться домой.
Дома у неё больше нет. Рейвен хочет верить, что оно того стоило.
Азазель пахнет океаном. Азазель — океан.
В одну из ночей он будит её — заходит в комнату, встаёт над постелью и просто смотрит, пока Рейвен не подскакивает от этого пристального взгляда. Он ничего не говорит, не поясняет; просто протягивает руку, и Рейвен хватается за неё, как за спасательный трос, словно она — сейчас, всегда, всю жизнь — тонет.
Вспышка — и они на берегу.
Вокруг тьма, соль и ветер. Бриз лижет лицо, касается голой кожи, но не Рейвен — не Мистик — стесняться наготы. Она всегда Рейвен рядом с Чарльзом, всегда Рейвен рядом с Эриком, но она может быть Мистик рядом с Азазелем. С Азазелем можно не вымучивать гордость за то, что она — мутант; с Азазелем можно не притворяться послушной девочкой; Азазель смотрит на неё так, словно быть синей, или белой, или красной, толстой или худой, высокой или низкой, мужчиной или женщиной — в порядке вещей, словно это просто факт, просто данность.
Сначала это злит, потом трогает, потом — вызывает трепет и дрожь по позвоночнику.
Рейвен кажется, что он понимает. Возможно, ему просто плевать, как было плевать всем и всегда, но здесь, в темноте, под шелест волн, под тихими касаниями ветра, под холодными мокрыми брызгами это становится вдруг неважным.
Рейвен хочет, чтобы её принимали. Рейвен знает, что это глупо, но Рейвен хочет — и хочет хоть раз что-то получить. Себе. Целиком. Не деля, не вымаливая, не выгрызая — как будто умеет не вымаливать и не грызть, как будто может — иначе.
Губы у Азазеля горячие и сухие, руки — почти обжигают. Рейвен не знает кто он и откуда, сколько ему лет, как он встретился с Шоу, почему остался с ними, почему сейчас здесь, но некому её остановить, некому ей запретить. Чарльз бы понял, наверное; такой же глупый, адреналиновый наркоман, носящийся с Эриком как со Святым Граалем.
Она ничуть не лучше.
Она хочет слишком многого и слишком противоречивого, она не знает — знает, знает, — кто мог бы ей это дать. Ни брат — слишком правильный, — ни Хэнк — слишком мягкий, — ни Эрик — слишком зацикленный на высшей цели, — не справились бы. Азазель? Может быть.
Когда Рейвен смотрит в его глаза — светло-светло серые даже во тьме, — ей кажется, что она видит вечность. Ноги подкашиваются от внезапного приступа страха, но страх же бьёт в голову и низ живота чудовищной, тяжёлой волной. Не океана — лавы.
Рейвен — песчинка. Крохотная капля. Иссохший осенний лист, так легко срывающий с ветки под порывом штормового ветра. Рейвен в сущности не знает и не умеет ни-че-го, но в эту секунду впервые думает о том, что действительно могла бы научиться.
Потому что она смотрит в вечность и вечность смотрит на неё в ответ. У вечности красная кожа и бьющий по песку хвост.
Они — похожи.