Work Text:
В рассказах от старших членов Семьи миссии по ликвидации всегда были полны хаоса и невероятных моментов, где вещи сами собой оказывались под рукой, где в итоге нужно было сбегать из горящего небоскреба, и где по дороге ты встречаешь мировых знаменитостей, обращающих на тебя внимание и проявляющих интерес. Первая же миссия Бьянки оборачивается тем, что у нее воруют ее цель.
Она не знала, что такое вообще возможно.
Огнестрелы нее были ее любимым оружием, но в ее плане, который она разрабатывала неделю, чтобы не опозориться на первом же задании, они выглядели лучше всего. Только когда Бьянки затаилась, предварительно надев глушитель и сняв с предохранителя, прозвучал оглушительный звук выстрела. И стреляла точно не она. И оглушительным он был исключительно от того, что это было неожиданно, это было даже страшно, и это было прямо в голову, так, что цель не успела издать и звука, а окружавшие его люди начали паниковать, пока темная кровь разливалась по коридору, разнося в себе осколки белоснежного черепа и кусочки мозгов. Ее родная мама называла розы с таким оттенком лепестков «кровь с молоком».
Бьянки позорно сбежала со своего первого задания, обрадованная, что вообще сбежала, а не оказалась среди тех, кто оказался в ловушке с тем, кто решил украсть ее хит, и когда отец насмешливо спросил, не хочет ли она вернуться домой, раз уж произошло такое дело, его послали в довольно грубой форме, потому что вообще-то надо сильнее радоваться тому, что твоя дочь с первого задания в принципе вернулась. То, как у нее мурашки бежали при воспоминании о том моменте, даже после целого дня на съемной квартире в небольшом доме на далеком юге Италии, противоположном тому югу, где обитала ее Семья, заставляло задумываться, не было ли это ощущением приближения смерти, как писали во многих книжках и фильмах, которые она смотрела в своем подростковом возрасте и вздыхала, мечтая жизнь, хоть сколько-то интересную, как у героинь на экране.
Первый провал Бьянки не расстраивал, она не была воспитана перфекционисткой и была готова пробовать вновь и вновь. Тяжело расстраиваться от неприятностей, когда ничего в жизни тебе не давалось легко: ты просто привыкаешь их постепенно преодолевать. Ее первый хит оказался украден Реборн — лучшей убийцей этого столетия, — слухи о ее деле распространились практически моментально, и униженной себя Бьянки не чувствовала. Проиграть сильнейшей — это не позор. Позор вообще выступить против Бьянки, у которой не было опыта, но Реборн, незнакомую и далекую, обвинять не получалось. Ну, совпали заказы. Такое бывает. Может этот Андреа бесил большее количество людей, чем казалось.
Но когда она выходит на свой второй заказ — и происходит похожая ситуация, у Бьянки, несмотря на мороз по коже, нет сил на страх, потому что это возмутительно!
— Это был мой! — она выходит из-за угла, перешагивая через очевидные трупы, еще теплые, но уже недышащие. Мозг ещё не успел осознать смерть, поэтому продолжает достраивать иллюзию, что их плечи вздымаются в ритм вдохов. Она знает, что перед ней Реборн — кто не знает, как выглядят сильнейшие? Но она не ожидала такой разницы в росте, когда черные глаза без интереса, но определенно недоуменно будут рассматривать ее с ног до головы. — Это... Это был мой заказ, — добавляет Бьянки, запинаясь в тот момент, когда женщина перед ней возводит курок, как оказалось, для того, чтобы спрятать в кобуру под пиджаком.
— Ну, очевидно, это был и мой заказ тоже. Я за бесплатно не работаю. И за новичками не охочусь.
Бьянки не выдерживает такой встречи, проклиная себя за то, что показала свое расстройство и свой испуг, Реборн уходит, не продолжая разговор, а ее отец все еще предлагает вернуться домой, ведь столько людей готовы побороться за ее руку. Бьянки идея не нравится — как и не нравилась прежде, — и вместо того, чтобы прийти домой и стать покорной трофейной женой, она просто надеется на то, что это все совпадения. Два раза — это все еще возможно, так? А не говорят об этом, — что Реборн иногда приходит и отнимает чужие заказы, — просто потому что всем страшно это признать. Или стыдно. Она же могла соврать? Поэтому, дав себе пару дней погрустить, отлеживаясь в кровати и смиряясь с тем, что и здесь ничего просто так она не получит, Бьянки берет новое задание, и строит план, где чертов огнестрел откладывается в сторону. Возможно, ей просто надо использовать свой творческий подход, а не пытаться ускорить процесс, потому что скорости ей все равно так или иначе не хватает.
Бьянки смотрит, как цель падает, когда яд начинает действовать, вынимает телефон, чтобы сфотографировать, (а то ведь еще не поверят, что он была первая), и наконец-то радуется. Это просто были совпадения. Она не безнадежна, и никто не...
Ее хватают за шкирку, вжимая за горловину футболки в стену из рыжего кирпича.
— Какого хрена ты творишь?
Бьянки делает вдох, потому что подбираться бесшумно — это нечестно, потом делает ещё один, потому что оказаться целью недовольства Реборн, а это она, это ее раздраженное лицо, это ее рука, которая могла бы сомкнуться на шее, но не сделала этого, — это страшно, и только тогда отвечает:
— Это мой заказ.
— Очевидно, это и мой заказ тоже, — ситуация повторяется, но Бьянки репетировала сценарии этого диалога ночами, и теперь она к нему готова, черт возьми!
— Я успела первой. Ты опоздала. Значит, это только мой заказ. Я за бесплатно не работаю.
Она надеется, что звучит достаточно круто, но не настолько, чтобы выбесить. Реборн цокает языком, и отпускает ее, и Бьянки требуется неожиданно слишком много сил на попытку удержаться стоя на ногах.
— Почему ты вообще появляешься там, где работаю я? — спрашивает она, поворачивая голову в сторону окруживших тело людей. Бьянки, которая сама собиралась задать этот вопрос, смотрит в ступоре. Потом задумывается: ну наверняка же не соврала, почему вообще лучшая убийца должна быть заинтересована в том, чтобы приходить к ней, к новенькой, и портить ей жизнь. С другой стороны, у нее, самой Бьянки, в чужих глазах могла бы быть такая мотивация: воровать чужие хиты и марать идеальную репутацию. Только вот у Бьянки такой мотивации на самом деле не было. Она просто хотела показать себе и своей Семье, что способна на большее, что ей предлагали всю ее жизнь.
— У меня есть хит, вот, — Бьянки показывает экран телефона с заданием и переписку под ним. Реборн сомнительно щурится, но склоняет голову к плечу, вчитываясь, и хмурится под конец:
— Бред какой-то. Кто одобрит двоих киллеров на один заказ? Они пытаются тебя подстраховать, или что?
— Эй! — она возмущается. — Сегодня я была первой. Может быть, это тебя страхуют?
У Бьянки чуть не останавливается сердце, когда она понимает, кому это сказала. Что удивительно, женщина не ударяет в ту же секунду ее по лицу, только приподнимает тонкие брови и спрашивает:
— И что это должно значить?
— Я... — она обреченно опускает голову. — Я хотела намекнуть, что ты стареешь и, может быть, они не уверены, что ты... Боже, забудь, я просто огрызнулась, мне жаль.
— Ты назвала меня старухой? — тон пустой, в нем нет угрозы, но Бьянки на всякий случай прикрывает глаза, чтобы не видеть чужой реакции:
— Да?
Моментальной смерти не случается, так что Бьянки все-таки поднимает голову. В искренней растерянности чужое лицо кажется даже почти очаровательным, а потом Реборн начинает смеяться, и вроде как она избегает наказания за наглость... И потом Реборн ее выталкивает к приближающейся толпе людей, вызванивающих копов, скрываясь за углом.
Сука.
Может быть, она и не ворует заказы у новичков, но ей явно их вообще не жалко!
Если Реборн и поблизости от нее на следующих заданиях, то она все равно не приближается, видимо, исчерпав лимит на разговоры с той, которая каким-то непонятным образом делит с ней хиты. Еще одну цель у Бьянки воруют, точные выстрелы не кажутся теперь такими пугающими, и, возможно, в этом виновата какая-то подсознательная самоуверенность в том, что в нее они точно не попадут. Лучшая убийца не будет мазать, так? (Одной ночью, правда, к Бьянки приходит осознание того, что Реборн может не промазать, а выстрелить с намерением прикончить как раз-таки ее, чтобы не мешалось, и это дарит ей темные круги под глазами на утро. Реборн все ещё не попала в нее. А если решит попасть, то легче смириться. (Видимо, вот так и зарождаются суицидальные мысли! Когда тебя ставят перед безвыходной ситуацией!) Потом одну забирает она, пробуя новый яд, зарождающийся из-под ее Пламени Урагана, и получая оплату крупнее прежней, так, что ей хватает не только на жилье, но и даже на новую одежду.
Поэтому когда ещё одну цель у нее крадут прямо из под нос, выстреливая сперва в бокал с ядом, а потом в голову, Бьянки бесится в новом розовом кокетливом платье, а не в комплекте из кофты и шорт с времен, когда ее чуть не выгнали из мафиозной школы за абсолютное неуважение древнего преподавателя по стрельбе.
— Ты решила портить мои заказы намеренно? — она находит Реборн в этот раз сама, останавливаясь перед внешними стенами забора, дожидаясь того, как женщина спрыгнет с него и отряхнется. Ловко. Не выходит не признать. Бьянки не уверена, что смогла бы вообще на такой залезть.— Это попадание в бокал было специальным, — это не вопрос, она видела этот момент, это не могло случится по ошибке.
— Ну, раз ты намеренно приходишь туда, где работаю я, мне приходится тратить больше пуль. Увы и ах, — Реборн разводит руками, собираясь уйти, но Бьянки преграждает ей путь:
— Я не ворую твои хиты! Я.. я попадаю на те же, что и ты, случайно.
— Это не мешает тому факту, что я не могу из-за тебя спокойно выполнить дело, не так ли?
Бьянки стискивает зубы, потому что, да, не мешает, но это ведь ее труд пошел насмарку, как она может не злиться! Реборн не кажется впечатленной ее яростью, словно бы не воспринимает ее за соперницу или хотя бы за достойную внимания начинающую, но, может быть, у Бьянки слишком обиженное лицо, слишком грустное лицо сегодня, потому что она добавляет:
— Я бы заинтересовалась тем, что кто-то постоянно пихает тебя туда, где я работаю. Может быть, порассматриваешь повнимательнее свой круг общения, есть ли там кто-то, кто мечтает, чтоб ты случайно попалась мне под руку? Проверь сразу друзей и семью, они часто увлекаются таким.
— Ты лезешь не в свое дело, — выдавливает Бьянки, и выражение чужого лица тут же становится прохладным:
— Как хочешь.
Реборн уходит в сторону деревьев, расслабленная — и с заказом, за который получит, в отличие от некоторых, оплату, Бьянки смотрит ей в спину, не зная, какие слова подобрать. Ты не права? Ты ничего не знаешь о моей семье? Сама Бьянки зато знает: мудаков в ней полно, и будет чудом, если ее единокровный брат не окажется, когда немного подрастет, таким же. Отец, вон, снова насмехается на неудачей, говоря, что, ну, с такими соперниками состязаться всегда выматывающе и не у всех достаточно на такой подвиг сил, витиеватые слова о ее слабости. Бьянки не думает, что ей кто-то из них желает смерти, они все еще хотят ее возвращения. Какой был бы прок, если бы старший ребенок погиб и не получилось бы его удачно дипломатически выдать замуж? Никакого. Другое дело, если бы она потерпела неудачу...
Бьянки замирает, передвигаясь по темной квартире, замирает, не доходя до кровати. В голову закрадывается мысль: могут ли они... Нет, невозможно.
И все-таки, — она падает на матрас, бессмысленно пялясь в потолок, — насколько сильно их желание вернуть ее обратно под контроль? Достаточно ли сильно, чтобы подкупить информаторов и раз и раз направлять на задания, которые она точно провалит, потому что изначально не для нее. Изначально чужие. Да и она сама думала в начале, что, если что, проигрыш Реборн — это про спокойное принятие судьбы.
Даже если так, она пару раз ее переиграла, так что пошли все к черту.
Бьянки выставляет средний палец в воздух, желая, чтобы ее посыл дошел до всех, кто отказывался в нее верить и отказывается до сих пор, и ложится спать. Правда или неправда, она обратно не вернется, не тогда, когда успела понять, что для нее все еще есть возможность убить первой, отравить первой, быстрее, чем чужие пули, а Реборн, даже если бесится, не угрожает ей физической расправой (пока что) и даже не выражает словесной агрессии (почти). Все еще раздражающе снисходительное отношение, но оно безопасное. Этим надо пользоваться.
Это надо превратить в соревнование.
Это может быть... Даже будет моментом, когда Реборн уступит ей свое место, признав ее мастерство. Бьянки коварно улыбается над этой пока что несбыточной мечтой и тут же торопливо думает о том, как у нее наоборот ничего не выйдет и ее прикончит собственный клиент: на всякий случай, а то обычно если много мечтаешь о хорошем, никакого хорошего не получаешь вообще, только щелбан от судьбы разной степени болезненности.
— Что, опять воруешь мои заказы? — Реборн спрашивает таким тоном, словно успела устать, ничего толком не сделав. Бьянки гордо упирает руки в бока, стоя посреди свалившейся от яда семьи:
— Это твоя проблема, что я была быстрее.
— Ты же назвала меня старухой, так сделай скидку на мою медлительность, — закатывает глаза женщина, переступая через раскинутые ноги в темных брюках и подходя к обеденному столу. — Что за яд?
— Моя собственная разработка, ты не повторишь.
— Я и не собиралась, не мой тип работы.
Звучит как ложь. Не может быть, чтобы ей никогда не приходилось убивать ядами или хотя бы оружием с ядом, она выглядит как человек, который сделал бы это из интереса.
Реборн поднимает бокал с прозрачным белым вином, рассматривая его на вид и на запах, и Бьянки хмыкает еще более гордо: она ничего там не найдет. Пламя Бьянки превращает обычные вещи в исключительные токсины, о ней даже начал бежать слух, что она сама по себе ядовита, как героиня каких-то американских комиксов, и это льстило. Возможно, она недостаточно успешна, но она недостаточно успешна только потому, что ее с порога кинули сразу к главному боссу, не дав набрать даже первые десять уровней, и, несмотря на то, что она недостаточно успешна, она привлекла внимание. Это самое важное! Работать теневым убийцей и скрывать лицо ей не нравилось, хотелось насладиться результатами своей работы, и вообще, вы видите Реборн? Если она способна так долго занимать самое яркое место под солнцем, то и Бьянки сможет! Может быть, ей пора сделать татуировку или что-то типа того, чтобы быть более узнаваемой...
Реборн, проверив бокал и точно зная, что там есть яд, берет и опрокидывает это вино залпом в себя.
Бьянки вырывается из мыслей, смотря в священном ужасе.
— Что ты делаешь?! — шепотом кричит она, подходя ближе и почти хватаясь за голову.
— Проверяю, насколько хорош яд, — звучит ужасно, звучит отвратительно, что за суицидальные наклонности?.. Это тот итог, в который они развиваются после смирения и всех остальных стадий? Бьянки это тоже ждёт? — Да не переживай ты так, на меня яды не действуют. Я слишком хорошее Солнце.
— А? — вопросительно замирает Бьянки. Реборн не выглядит умирающей прямо сейчас, и парой секунд тоже после, и, учитывая, как свалились после пары глотков заказанные люди, успев только захрипеть, это... Странно. — Ты Солнце? — спрашивает она, первое что приходит ей в голову, и тут же прикладывает ладонь к лицу, чувствуя себя идиоткой.
— Нет, блин. Гроза. Помесь с Ураганом. Что-то такого мерзкого коричневого оттенка, — закатывает глаза женщина, все еще не падая замертво, но Бьянки смотрит подозрительно, вдруг вот сейчас это сделает. А сможет ли она тогда приписать себе ее смерть... Это был бы такой быстрый карьерный скачок, прям как в книжках, из грязи — в убийцу лучшей убийцы этого столетия. — Неплохо. Значит в следующий раз я просто подорву кухню, чтобы они не успели прикоснуться к еде.
— Но взрывы не твоя специализация!
— Ради тебя ее сменю, гордись.
Бьянки гордится — но не очень. На вырученные с убийства семьи деньги она набивает себе татуировку: скорпиона на изгибе плеча, Реборн заинтересованно цепляется за нее, еще заживающую под пленкой, взглядом, ничего не говорит, и ворует четыре следующих заказа. Четыре! На вторую неделю Бьянки ее искренне ненавидит, и Реборн это очевидно веселит, потому что злобные взгляды и пыхтения она не игнорирует, а подначивает, даже один раз показывает язык, прежде чем сбежать по крышам домов, и Бьянки бессильно пинает полупустую мусорку, морщась от грохота.
Бьянки вырывает себе заказ, буквально выплескивая кислоту в чужое ошеломленное лицо, пока Реборн в паре шагов от нее изумленно приподнимает брови, и, возможно, Бьянки мерещится, но на нее смотрят с восторгом.
— Изобретательно, — ей отвешивают драматичный поклон, и Бьянки вздергивает нос. Артистка, блин.
— Ты лишила меня заработка на неделю!
— Один заказ не может стоить настолько дешево, так что у тебя определенно есть средства существованию, — отмахивается от нее Реборн, собираясь уходить, и приподнимает брови, когда видит, что Бьянки ее нагоняет и идет поблизости. — Что тебе надо?
— Я украду твой следующий заказ, — говорит Бьянки.
— Нет, — качает головой Реборн. — Смирись с тем, что у тебя слишком серьезный противник для твоего уровня.
— Нет. Я украду твой следующий заказ. Мы можем поспорить, — Бьянки снова встает перед ней, как в их первую встречу. — На что-то несерьезное. Я выиграю и... И ты дашь мне совет!
— Да? — чужой голос внезапно кажется... Слишком низким. Бьянки не понимает, что меняется в этом лице, но она чувствует, как у нее нагреваются щеки от такого пристального взгляда на нее. — И что получу я, если выиграю?
— Э... Что я могу дать взамен?
Реборн смотрит на нее какое-то время, заставляя непонятные мурашки бежать по коже, а затем жмет плечами, огибая ее и уходя дальше к выходу:
— Всю свою оплату за следующий заказ, в котором ты вдруг сможешь заработать.
Она решила ее на этот раз действительно оставить безо всяких средств к существованию?!
Эта мысль тревожная, не менее тревожная, чем: почему у нее была такая реакция на чужое внимание, она все еще думает, что, может быть, так ощущается приближение смерти, но, если честно, она не чувствовала страха. Поэтому она в смятении.
А когда она урывает заказ все-таки из-под носа Реборн, которая высокомерно хмыкает, когда видит, как кислота, разъев часть тела, продолжает разъедать еще и покрытие плитки на полу, то тревожные мысли отступают и остается только торжество. Она вышагивает, приближаясь к женщине, покачивая бедрами и очаровательно улыбаясь — так улыбаются победительницы, Бьянки знает это, ведь сейчас победительница она и посмотрите на ее лицо: оно очевидно говорит обо всех эмоциях, которые она испытывает. Радость. Гордость. Злорадство.
— Попробуй создать яд, который не расплавит оружие. Это позволит тебе драться не только через ловушки, но и в ближнем бою. Я знаю, что ты можешь просто плеснуть что-то в лицо, но есть и пустые пространства. А разнообразие атак всегда смущает врага, особенно, когда у тебя есть что-то, выбивающееся из обычного стиля боя, — Реборн складывает руки на груди и говорит, прежде чем Бьянки даже успевает заикнуться о споре. — Это достаточный совет?
— Да, — говорит Бьянки, не задумываясь, просто ошеломленная, что Реборн так просто признала поражение. Уже потом, монотонно пересчитывая наличку, она принимает этот совет и думает, что, да, он хорош. Она об этом не задумывалась. Еще бы найти кого-то, кто согласился бы обучить ее, она даже думает о том, чтобы снова поспорить с Реборн, но... Но, черт возьми, она такая обиженная! Оказывается, если она проигрывает спор и спокойно соблюдает условия, это не означает, что потом твоя жизнь не будет испорчена, потому что Реборн не то, что ворует ее заказы следующие недели, а даже не дает к ним приблизиться. Тычет носом в каждую ошибку, из-за которой Бьянки не успевает за ней и продолжает издеваться, пока, наконец-таки не успокоится, и если кто-то назовет это «обучением», Бьянки ударит этого человека. Это не обучение! Ей мстят! Это унизительно, и это нечестно, и это... И советы Реборн действительно работают, черт бы их побрал.
Советы Реборн работают, — и Бьянки торжествует, успевая закончить с целью и не видя, не ощущая чужого присутствия. Это должно показаться ей подозрительным — но не тогда, когда радость захватывает ее изнутри, не тогда, когда она пританцовывает на месте, ожидая, когда Реборн тоже явится сюда, чтобы на этот раз позлорадствовать над ней. Сомнения начинают зарождаться, когда эйфория отпускает, рядом хладный отравленный труп, тишина — и больше ничего и никого.
В следующий момент Бьянки бежит.
Слышит приближающиеся шаги, и она знает, что это не Реборн — он слишком грузные, слишком тяжелые для этой женщины, слишком большие, потому что нагоняют ее еще до того, как она выберется из этого подвала, грубо хватая за волосы, так, что в глазах слепит от болит:
— Вот ты где, маленькая дрянь. А я все думал, притащишься или нет, — Бьянки прогибается в спине от резкого рывка за волосы вниз и шипит от боли. — Видимо, ты действительно везде таскаешься за Реборн, ребята были правы, — она смотрит в лицо — лицо жертвы, лицо заказа, которого она вроде как отравила, — и плюет, попадая куда-то на щеку, так, что тот просто взвывает. Ходили же слухи, что она ядовита насквозь? Стоило им поверить.
— Мразь! — он не отпускает ее волос, но Бьянки сама пытается вырваться, она даже слышит, как что-то трещит, скорее всего, пряди, вырванные с корнем, но это маленькая плата за свободу. — Я покажу тебе, как!..
Звучит выстрел.
Он оглушающий на этот раз потому, что гремит слишком близко к ней.
Бьянки не привыкать к крови и к ее запаху, не тогда, когда ты с детства растешь в мире, где ценность человеческой жизни оценивается как прожиточный минимум на неделю. Но даже так, она не была готова оказаться в крови, пытающейся затечь ей в нос и уши. Она отталкивает обмякающее тело прочь от себя, вытирая лицо и делая словно бы хуже, потому что кожу начинает щипать, а крови на руках меньше не становится. Рядом звучат шаги — и эти она знает: легкие, намеренно звучащие, чтобы сообщить о приближении, но способные исчезнуть в любой момент. Реборн останавливается рядом и внезапно нервно спрашивает:
— В порядке?
Бьянки разлепляет ресницы, надеясь, что ничего не затечет в глаза, и удивленно на нее смотрит:
— Да... — потом оборачивается на тело рядом. — Спасибо?..
— Пожалуйста, — задорный хмык. — Это была засада на тебя, — Реборн становится серьезнее, мрачно разглядывая ее и ее попытки, уже более успешные, оттереть лицо тканью футболки. — Не знаю, пыталась ли ты найти тех, кто постоянно подпихивает тебя мне, но стоит поторопиться и разобраться с этим. Будет неприятно, если на тебя начнут охоту.
— За что? — недоуменно спрашивает Бьянки. — За то, что я пытаюсь работать, но выходит вот так?
— За то, что ты постоянно рядом со мной, очевидно, — переводит плечами Реборн. Ей в ответ насмешливо фыркают:
— У тебя большое эго.
— У меня есть на это причины. Ты должна радоваться, что оно таких размеров, а не еще хуже.
Действительно. Бьянки цокает языком, оборачиваясь на тело: спокойно лежащее на земле, но в прошлый раз это не оказалось гарантией, действительно? Так что она делает пару шагов от него прочь, просто на всякий случай, и вздрагивает от неожиданности, когда ей на плечи опускается тяжелый теплый пиджак с вкусным запахом духов, который обычно шлейфом следовал за Реборн. Женщина приподнимает бровь на ее реакцию и закатывает глаза:
— Кровь нужно скрыть. Ты не хочешь объяснять случайно запаниковавшему гражданскому, который тебя увидит, что это всего лишь принт.
Бьянки задумчиво следит за ней, когда Реборн проверяет, не поджидает ли их кто-то на выходе, становится еще более задумчивой, когда ее провожают до дома, и совсем теряется, когда под конец пиджак остается на ее плечах, а Реборн показывает знак мира на прощание и уходит мимо одинаковых желтоватых домиков в ее районе, совершенно не вписываясь в эту улочку. Бьянки чувствует, как ее взгляд сам по себе прикипает к плечам и скользит до талии, прежде, чем она пристыженно отвернется, не желая быть невоспитанной даже тогда, когда на нее не смотрят (это глупость, думать, что Реборн не заметит такого пристального внимания), пиджак на плечах ощущается хорошо, и, что самое странное, даже оставленная здесь сейчас, Бьянки чувствует себя в безопасности. Словно такая прогулка могла бы отпугнуть потенциальных охотников за ее головой, хах.
Пиджак безнадежно испорчен, а Бьянки все равно не собирается его выкидывать.
Бьянки думает о том, что, наверное, она назвала Реборн старухой просто чтоб задеть ее посильнее. Безуспешно, конечно, но она не имела это в виду. Потому что сейчас, вспоминая чужое лицо и высокую сильную фигуру, она не ощущает ничего, кроме внезапного смущения и жара, поднимающегося к щекам. О, черт. Так вот, как это происходит. А она еще удивлялась, что это глупость какая-то: кому могла бы понравиться такая противная и самодовольная женщина. Ну, видимо, ей. Отец после того, как она говорит, что ее чуть не прибил собственный же заказ и что сегодня у нее первый день, когда она буквально искупалась в крови, бледнеет и молчит до тех пор, пока Бьянки пересказывает слова Реборн о том, что, видимо, кто-то из ближайшего круга людей желает ей быстрой смерти, постоянно подставляя ее так, что она находится поблизости от Реборн, становясь живой мишенью. А потом сбрасывает трубку. Бьянки знает уже в этот момент, что ее предположения были верны. Только вот с следующим заказом ничего не меняется.
Реборн не просит вернуть пиджак, хоть и не собирается отдавать хит Бьянки, стреляя быстрее, чем успевает сработать яд. Внезапно от этого ощущается не бессильная ярость, как прежде, а... абсолютный восторг, искреннее восхищение чужой смертоностностью. Реборн, не слыша привычных возмущений, смотрит на нее с сомнением, но не пытается копнуть глубже. Зато Бьянки — да:
— Ты была права, — говорит она.
— Насчет чего? — веселится Реборн. — Я всегда права, но хочется конкретики.
Бьянки понимает, что это — конечная, когда такое откровенное поддразнивание не вызывает у нее желания огрызнуться за то, что ее принимают за бесплатный аттракцион, а наоборот, появляется мысль поддразнить в ответ. Улыбнуться на это и закрутить прядь на пальце. Бьянки последний раз влюблялась еще тогда, когда была ребенком и после множества чужих рассказов думала, что такого, как тогда, в свои двадцать два она не испытает. Ошибалась, получается? Потому что это точно такое же чувство, которое было при виде Ромео, даром, что тот олухом инфантильным оказался и сейчас она радовалась тому, что он отправился на свет иной.
— Ты... Очень странно реагируешь, — после затяжного молчания говорит Реборн, и если бы Бьянки могла, она бы прямо сейчас забилась куда-нибудь в угол, потому что все это время она просто пялилась? Пока погрузилась в свои мысли? Это позор.
У Реборн противный характер, она припоминает Бьянки этот момент из раза в раз, отклоняя любую попытку флирта или подначивания, и Бьянки чрезвычайно соревновательна, это зажигает в ней больше желания как-то докопаться, чтобы все-таки смутить, все-таки чтобы все эти шутки и разговоры перешли... В хотя бы обычный разговор, потому что рассказывать о себе Реборн тоже не собирается. Даже насчет любимого цвета. Бьянки угадывает его только потому, что та всегда носит рубашки разных оттенков желтого. Нет причин быть такой таинственной насчет любимого времени года и еды! Реборн смеется — у нее словно бы слишком понимающий взгляд, но Бьянки уверена, что ей кажется. Ее просто не воспринимают серьезно. Ей нужно больше стараться.
— Серьезно, никакой информации даже о дне рождения? — Бьянки разочаровано дует губы, подсаживаясь поблизости, уже зная, что на этом заказе Реборн проиграла, потому что после одного глотка человек убежал в сторону туалетов и не возвращается уже час. Поэтому Реборн недовольно постукивает ногтями по столу и высокомерно фыркает:
— Тринадцатое число, я же сказала.
— В году целых двенадцать раз встречается тринадцатое число!
— Повод подарить мне тринадцать подарков, не думаешь?
Бьянки отворачивает голову, обиженная, но почти сразу же придумывает новый вопрос, чтобы пристать. Реборн укладывает голову на ладонь, явно смирившаяся за последнее время, что о ней пытаются самым бесстыжим и прямым образом разузнать больше, и строит усталое лицо. Вообще-то его должна строить не она! Это Бьянки тут пытается узнать хоть что-то, а по ощущениям, словно ударяется каждый раз об стенку.
— Если бы ты была фруктом, то каким?
— О, боже, — женщина посмеивается, а потом ее губ срывается страдальческий стон. Как драматично. — До такого уровня допроса меня ещё никто не доходил.
— Но это безобидный вопрос. Ты ответишь на него? — Бьянки отражает ее позу и наигранно наивно хлопает ресницами. И раздраженно цокает языком, потеряв лицо, когда видит, что даже на это отрицательно качают головой. — Да почему?!
— Потому что я не обязана отвечать на странные вопросы с странным мотивом.
Логично, но все еще неприятно. Бьянки откидывается на стуле, агрессивно закидывает ногу на ногу и молчит пару секунд, прежде, чем новая идея придет ей в голову:
— Я вот ассоциирую себя с вишней.
Реборн смотрит на нее, не поддевая и не смеясь, поэтому она рискует продолжать.
— Вот, смотри, у меня волосы похожего цвета, — она приподнимает гладкие пряди на ладони, они скользят между пальцев и падают обратно на грудь. — Мне идет вишневый принт, — оттягивает белую футболку с рисунком вишни. _ И вишневый цвет, — указывает на узкие джинсы. — Я стопроцентная вишня.
— И это все? — Реборн прищуривается, смотря на нее, и Бьянки чувствует подвох, но не может осознать, в чем он заключается. Тем не менее, это явно не то, что может ее убить, поэтому нестрашно. — Я думала, у тебя будет больше вещей.
— У меня вишневые ноты в духах! Я уверена, ты их чувствуешь, — и когда Реборн кивает, она довольно прихорашивается. — Я люблю есть вишню в тортиках и в мороженом, а ещё у меня ного бижутерии с ними. Но у меня и с клубникой их много, так что, наверное, это не счет?
— Надо сравнить в количестве, что победит, — Бьянки млеет под легкой улыбкой, чувствуя, как розовый румянец согревает лицо. Она не причисляет его к вишнёвым вещам, чтобы не звучать нелепо, хотя все ее существо кричит, что Реборн оценила бы такую шутку. Она не хочет просто подружиться! Она... Она хочет, чтобы ей заинтересовались иначе. Посмотрели иначе. Нашутиться она уже успела, вот, сидит поблизости, и Реборн даже не возражает против ее присутствия. А всего-то надо было потерпеть ее характер немного, чтобы иметь такую возможность. Остальные, видимо, были слабы, потому что до этого Бьянки рядом с ней видела только других из сильнейшей Семерки (восьмерки, по факту, она никогда не понимала, почему их называют так, если их не семь) и некоторых боссов, типа Тимотео ди Вонголы. Так что она считала то, что может находиться в чужой компании и не бояться за свою жизнь, поводом для гордости.
— А, ну, я купила бальзам для губ с вишней недавно, — она достает розовую помаду из набедренной беленькой сумки. — Тоже вишневая, смотри как пахнет.
Бьянки подносит ее ближе, недостаточно, чтобы ткнуть в чужое лицо, но достаточно, чтобы ощутить приторную сладость. Реборн на это морщится, отклоняясь от нее:
— Просто ароматизированный воск.
— Нет, это вишня! — упрямо возражает Бьянки, обновляя ее на губах.
— Действительно?
— Да!
Бьянки шумно вдыхает, когда к ее лицу протягивают руку, неожиданно нежно поворачивая к себе за подбородок, и перестает дышать в ответ, когда Реборн целует ее. Пара долгих секунд, за которые она успевает увидеть, как трепещут темные ресницы, скрыв пронзительный взгляд черных глаз, за которые она успевает пристыженно пискнуть от неожиданности, когда по ее губам скользит язык, не пытаясь углубить поцелуй, и за которые ее сердце разгоняется до ритма, при котором люди не должны оставаться в живых. Реборн отстраняется так же быстро, как приблизилась к ней (и абсолютно необязательно было проводить напоследок пальцами по линии челюсти, Бьянки и так при смерти!), и поднимается с места, закатив глаза:
— На вкус обычный воск.
Бьянки немо открывает рот и захлопывает его, как пестрая рыбка в аквариуме, а когда до нее наконец-то доходит осознание, Реборн уже машет ей на прощание, выходя из зала и наверняка растворяясь в воздухе, потому что нигде, кроме заказов либо в местах, где берут заказы, Бьянки ее не видела. Она остается одна в окружении продолжающих снувать туда-сюда людей, не знающих, что в туалете сейчас труп, у которого внутри неаппетитный суп из органов, и краснеет так ярко, что почти сливается цветом со своими джинсами.
Реборн бы не стала целоваться только потому, что ей захотелось проверить, какая помада на вкус? Не так ли?