Work Text:
Когда он падает, небо становится ближе. Разорванный облаками лоскут атласа. Мысль о красоте мелькает и растворяется.
Вот, что Дазай узнал о падении: оно медленное, а не мгновенное. Ни одна смерть не бывает мгновенной, только растянутой, зацикленной.
Он знает, что с ним случится боль. Он знал это ещё до того, как раскинул руки. Позволил смерти потянуть его назад.
Но ему нравится небо.
Итак, он падает, а потом нет.
И боли нет.
Гравитация проседает под ним и скрипит — новый паркет, гнилые ветви, жор лесного пожара, — и хрипит, раздуваясь. Дазай распахивает глаза. Сердце мяукает испугом.
А потом он падает — но не насмерть.
Деталь истории — размен хода.
///
— О, Одасаку! — Рампо встаёт из-за стола, и Ода — окунуться в настороженность лилового цвета, — замирает посреди офиса. Офис в принципе — замирает.
Рампо редко встаёт из-за стола, приветствует кого-то так радостно и вообще реагирует. Итак, случилось одно из двух: либо ему нужно сладкое, либо конец света грянет, как только он откроет рот.
— Да, Рампо? — медленно произносит Ода. Готовится к любому удару судьбы.
Его вымотал разговор с боссом мафии. Он был тонким и прозрачным — как стекло. А стекло можно окрасить любым цветом. Дазай Осаму выбрал черный.
Ода его за это презирает.
Мы были друзьями, сказал Дазай мягко-мягко. Лелеять странное, чужое воспоминание. Оно — обнажённое и ядовитое — никому из них не принадлежало. Однажды. В другой вселенной.
— Я решил, что нам нужен союз с Портовой Мафией, — объявляет Рампо так, словно его слова имеют смысл.
Ода рад, что здесь нет Акутагавы. Мальчик бы сошел с ума. Куникида — алеющее лицо, желваки выступающие, — открывает рот, чтобы взорваться.
— Как ты пришел к этому выводу? — спрашивает Ода прежде, чем ситуация раскалится сильнее. — Это худшие люди во всей Йокогаме. Твои слова.
— Нам нужна не вся Мафия, — небрежно отмахивается Рампо. Падает обратно на своё место. — Нам нужен их глава. Дазай Осаму. Слышал про него ведь?
Небрежное воспоминание — мальчик, закутанный в чёрное. Залитый невидимой кровью. Его улыбка была маленькой и настоящей.
— Зачем?
— Мне скучно, — Рампо подпирает голову рукой, — а он интересный.
— Ты хочешь заключить союз с Мафией, потому что тебе скучно? — рявкает Куникида, но Ода чувствует, что это не всё.
То, как Рампо смотрит на него — безмятежное понимание, опасное всезнание, — даёт Оде все ответы. В животе становится горячо и пусто. Он ненавидит одну идею говорить с Дазаем Осаму вновь.
— Потому что Дазай Осаму — это как зеркало, — объясняет Рампо, — только заляпанное грязью. Он покрыт грязью и кровью, а ты, может, сможешь счистить с него хотя бы верхний слой.
Ода молчит. Он думает о том, как Дазай улыбнулся ему и сказал: однажды мы были друзьями, в другой вселенной. Взгляд у него был тоскливый до ужаса — алебастровый холод размытый дымкой прошлого, которое не случилось, — и мурашки вцепились в позвоночник.
— Нам нужна мафия, — продолжает Рампо, резко заскучав, — а мы нужны им. Если грянет война, то вот что нам нужно: союз.
— С чего ты взял, — начинает Ода, — что Дазай Осаму будет говорить и слушать меня?
— Потому что я видел его пару раз, — просто заявляет Рампо, — и каждый раз он всегда явно наблюдал за тобой.
— Может, он хочет меня убить.
— Сомнительно.
Куникида бормочет что-то навроде дурдом, а потом всплескивает руками и садится за отчёт.
— Я говорил с ним, Рампо, — тихо произносит Ода. Тот не выглядит удивлённым. Медленно разворачивает леденец. — Не думаю, что после всего, что мы друг другу сказали, есть надежда на союз.
— А ты не думай, думать надо таким как я и Дазай Осаму, — советует Рампо. Потом бросает взгляд на часы. — Хотя, ему иногда тоже вредно. Думаю, сейчас самое время отправиться за ним, кстати. Мы же не хотим потерять такую бесценную загадку.
///
Разговор, который случается о нём, но без него, плывущего в киселе боли и внутренней тишины:
— ...Забери его. Я не знаю, что с ним делать.
— Разве он не твой босс? Отдавать босса Портовой Мафии кому-то со стороны крайне глупо.
— Блять, думаешь, что я не знаю? Я положил жизнь ради его защиты.
Ладонь, скользнувшая в волосы. Тёплое, до грубого нежное прикосновение.
— Но он говорил о тебе.
— Обо мне?
— Одасаку, — выходит странно, почти неуклюже. — Иногда он звал тебя во сне.
Тишина. Шорох одежды. Запах одеколона.
— Я не знаю, блять, что с ним делать. Мне кажется, что я убью его в следующий раз, когда он откроет рот. Забери его. И если ему станет лучше…
Пауза. Большой палец — эфемерное прикосновение, отчаянная ласка, — по щеке мягким скольжением. Наклон головы к знакомому. Смешная потребность.
— Я не самый большой его фанат, и мы не так близко знакомы, чтобы я мог о нём заботиться.
— Тогда я убью его.
Простая мысль — смерть похожа на прозрачную воду. Она льётся, чистая и почти невидимая, и ты становишься невидим и прост.
— И кто будет управлять Мафией, пока он… в вынужденном отпуске?
— Я. И когда… если ему станет лучше, то он.
Вздох.
Мысль — пульсация в горле — прострелом в виске — о страницах книги, кремовых, почти белых. Чернила. Пятна. Черновики.
— Хорошо.
А потом всё исчезает.
///
Ода приводит Дазая к себе домой. Раньше он жил в общежитии Агентства, но последние пару лет съехал и теперь у него небольшая квартира в тихом районе. Пятнадцать минут до работы пешком. В квартире тишина скапливается по ночам. Оставляет пятна на старых розовых обоях. Их когда-то драл кот — Ода узнал знакомые царапины внизу. Задумался тогда, что стало с той семьёй — с тем котом.
Пол деревянный и скрипит по ночам.
Дазай спит. У него вывихнута рука и разбита голова. Вполне вероятно, что будет сотрясение. Накахара Чуя — загадка и мистика — тряхнул головой и не объяснил ничего о его попытке убить себя.
Почти, сказал он, это было очень, очень близко.
Ода не снимает с него одежду. Бинты. Это территория доверия. Ода не доверяет ни Дазаю, ни себе.
В костях селится призрак дискомфорта. Настороженности. Тот спящий, позабытый инстинкт убийцы — опасность, ликвидация, смерть.
Ода сжимает кулаки. Разжимает.
Дазай спит и выглядит худым и несчастным. Его волосы слиплись на затылке от крови. Бледный — ребенок смерти, её посыльный и ученик.
Но во сне у него трепещут ресницы.
Ода укладывает спать собственную ярость, всю злобу. Его пальцы могут коснуться шеи Дазая и удушить.
Унести его туда, откуда нет пути.
Ода вспоминает его улыбку. И тонкие запястья. И искажённое лицо Акутагавы. В животе становится горячо — неподконтрольное почему и зачем.
Они были детьми.
И Дазай всё испортил.
///
Первое, что делает Дазай, очнувшись, это пытается найти нож. Рука шарит под подушкой. На лице мерцает ничего — потом боль — потом пустота. Ода наблюдает за ним из липкой тьмы — миазмы ночи, гнев дождя барабанной дробью, — и сжимает пальцами ствол пистолета.
Дазай дышит сорвано. Сдавленно. В темноте его лицо кажется пустым — и перекошенным.
— Какого хрена, — шепчет Дазай хрипло. Его колотит, отмечает Ода, и сильно. — Что за хуйня, — повторяет он отчаянно.
Неудачный трип — плохо переваренная реальность в голове, где всё о смерти и убийствах. Ода вздыхает.
— Дазай, — он бросает в темноту кость-слово, и Дазай — якорь в иле, — сначала резко дёргается. И застывает. — Ты жив, Дазай.
Тот молчит, оглушительно и некрасиво. Тишина расползается бензином — неаккуратность слов и подрыв, поджог, пожар, — и Ода давит раздражение и растерянность. Со времён работы убийцей он не встречал такого — такой непредсказуемости.
А потом Дазай — изумительная прыткость — срывается с дивана. Ода ловит его на середине пути — аккурат на пути к ножам и прочим радостям, — и без всякого сожаления вдаряет прикладом пистолета в шею. Дазай хрипит. Его энергичности позавидует даже здоровый человек.
— Прекрати, — рычит Ода.
— Отвали! — Дазай выворачивается — плечо в хруст, в растяжение, — и его лицо дикое. Абсолютно ненормальное для человека. — Какого хрена!
Ему удаётся протиснуться ещё на пару шагов. Ода впервые радуется — искренне и без раскаяния — что у кого-то сотрясение и целый букет проблем, обещающих короткую и недолгую жизнь с такой целеустремленностью.
Дазай налетает животом на угол стола. Издает задушенный, мягкий звук. И Ода придавливает его своим весом сверху. Поймать в уязвимости — это навык, которым он не гордится, но который требуется использовать.
— Отпусти! — рявкает Дазай. Его приличие и сдержанность разлетаются — резкий поворот головы, выкрюк запястий, — и он хуже бешеного животного. — Одасаку! Отпусти меня!
Не называй меня так. Только друзья могут звать меня Одасаку.
— Уймись и тогда отпущу, — Ода ровняет свой голос так, как уравнивал жизни людей — с вышколенной безмятежностью. Дазай дёргается ещё раз. — Давай же, Дазай. Ты ослаблен, на чужой территории и в моей власти.
— Мудро, — хрипит Дазай, — а я и не против, чтоб ты мне глотку вскрыл. Паркет пачкать не хочешь? Какая досада.
— Перестань.
— Отпусти меня! — он вновь звереет — топкое отчаяние выворотом голоса, — и Ода давит коленом ему на поясницу сильнее. — Что ты от меня хочешь!
— Чтобы ты успокоился и перестал паясничать.
— Обойдешься!
То, что Дазай по-настоящему готов переломать себе руки, лишь бы выбраться из захвата, Ода осознаёт в моменте. Замедленная съёмка: завиток хладно-синего фонаря на потолке; всхлип пола; хруст кости под пальцами; лихорадка — в раскрытых глазах.
Ода мешкает — Дазай срывается — Ода ловит его, прыткого и абсолютно выедающего мозг.
— Хватит! — рявкает Ода. Ему с таких выкрутасов хочется встряхнуть Дазая — вытряхнуть ересь, мутные идеи, рваную картинку реальности, — и требовать, требовать бесконечности ответов.
Дазай выхрипывает что-то злобное.
— Ты хотел убить меня, — он поворачивает голову, и его глаза блестят. — Ты хотел! Так вот, шанс! Почему я жив?
Ода давит ему коленом на поясницу. Дазай под ним — изломанная злость — дворовый пёс — пытается дёрнуться ещё раз. А потом обмякает. Ода в его выкрутасы верит мало.
— Отпусти, — говорит Дазай монотонно. Устало. Лбом — в деревянный пол. — Я понял, что ты расчувствовался и спасаешь всех подряд.
— Я не спасаю тебя.
Дазай хмыкает.
— Умереть нельзя, спастись нельзя, — говорит он задумчиво. — Ничего нельзя. Хотя бы книжки писать можно, но и то не мне.
— Что?
— Ничего, Ода-сан, — Дазай вяло шевелит запястьями, — так что отпусти меня. Я не убегу.
Вариантов — верёвка и шея — в общем-то только два. Отпустить, поверив. Удерживать до бессознательного — а это, при всём терпении Оды, едва ли вероятно.
— Хорошо, — говорит он медленно, — хорошо.
Дазай поднимается медленно. Утыкается головой в раскрытую ладонь. Потом — миг кромешной темноты — скользит взглядом по Оде. От его взглядов всегда как-то странно неуютно — а виделись они лишь раз. Распарывающе дурно. Дазай походит на ночной кошмар — марево, зиккурат, — и Ода напрягается, стоит ему сдвинуться с места.
Дазай кривится.
— Как я выжил, — коротко спрашивает он.
Ода хмурится. В его голове не сходятся реки — не втекают в моря, а закручиваются в спираль. Он настороженно смотрит на Дазая.
— Накахара поймал тебя, — отвечает Ода, и Дазай жмурится почти по-кошачьи. — Искривление гравитационного поля. Заземления было достаточно, чтобы ты упал не с десятков этажей, а с третьего.
— Дурак, — шепчет Дазай, — кто его просил вообще лезть.
— Ты не знаешь, что такое верность.
— А ты не знаешь, когда дать человеку вскрыть себе глотку, — голос Дазая монотонный и скучающий. Он касается затылка. На лице ничего не проступает — в темноте никогда не разглядеть даже очертаний. — Итак, Чуя спас мою жизнь. Зачем?
— Я не твой подчинённый.
— Я подыхал на твоём диване, Ода-сан, — Дазай стреляет в него неясным, мутным взглядом. — Думаю, мне нужно объяснение.
— А потом?
— А потом я прыгну ещё раз. Боже, — Дазай опирается ладонью о стол, — что тебе от меня надо?
Ода выискивает слова. У него есть — сумбур, сожаление, капля злости, цедра разочарования, килотонны недоверия, мегаватты презрения. Жизнь перебирает струны — натягивает у горла — ласковая леска кожу в кровь, — и Дазай смотрит на него.
— Агентство хочет заключить договор, — говорит Ода. Струна рвётся.
Может, остаётся только одна струна — как у Паганини.
Дазай улыбается. Мажет ласковым сожалением, как будто ему вдомек всё на свете. Пошатываясь, делай шаг вперёд.
Ода обхватывает пистолет.
— Да пристрели ты меня, — говорит Дазай приятным тоном, — раз так хочется. Договор, говоришь? С другим боссом — всегда пожалуйста. Со мной? Нет. Я сравняю твоё агентство с землёй, Ода-сан.
— Зачем?
— Захотелось. Скучно жить, когда нельзя умереть.
— У меня возникло впечатление, что Накахара не позволит тебе…
— Чуя, — перебивает его Дазай, — мне и не потребуется. Ода-сан, ты знаешь, как у нас говорят? Главная беда врагов Дазая Осаму в том, что они — враги Дазая Осаму.
— Зачем? — повторяет Ода, и Дазай улыбается, горящий чернотой.
У огня иногда цвет крови.
— Потому что мне так захотелось, — Дазай упрямый — и поехавший, — и Ода успевает вспышкой хвоста мысли понять, что просчитался.
Дазай кидается в сторону кухни. Начинаются кошки-мышки, и Ода на взводе — выстрелить бы хотя бы в плечо, нет, нельзя, — бросается за ним. Когда в него летит тарелка, он почти не удивляется.
Почти.
Тарелка разбивается с оглушительным звоном. Дазай кидается посудой, и Ода осознаёт, что всё вокруг них — цветущее поле осколков. Почти цветы — почти созвездия, почти белые страницы.
— Дазай! — Ода дотягивается до него, и улыбка врезается ему в грудь таким беспорядочным и сумасшедшим, что как-то существовать не хочется.
— Я сказал, — Дазай подседает и в мгновение ока выхватывает пистолет, и холодные пальцы мажут по оголенной коже на боку, — дай мне умереть, Ода-сан.
Когда дуло пистолета оказывается направлено ему в лоб — Ода ждёт. Способность не отзывается. Молчит. Спит многозначительно. Шепчет отсутствием — соображай, что происходит.
Дазай перестает улыбаться.
Его рука дрожит мелко-мелко. Глаза — бег времени — отслеживают что-то на лице Оды.
— Ладно, Ода-сан? — Дазай делает шаг назад. — Если тебя ударят по правой щеке, что ты сделаешь? Как там бог завещал дуракам? Подставить левую? Предпочту пристрелить кого-нибудь.
— Кого? — зачем-то спрашивает Ода. Сердце скачет в горле.
— Себя, — Дазай, приставив пистолет к виску, стреляет.
///
— И если меня не будет рядом, он будет жить?
— Ага! Видишь, какая гадость. Если ты встретишь Одасаку, он обречён.
— Я знаю.
— Нельзя так. В голову мою врываться, потому что тебе что-то натворить кошмаров захотелось.
— Ты начал первым. Не надо писать пьяным в Книге, как будто это твоя домашняя работа от психотерапевта.
— Горе какое. Но Одасаку…
— Я знаю.
///
Я знаю — всё.
///
Кто удивляется отсутствию крови повсюду — загадка. Дазай мешкает — задержка на осознание провала — и Ода выкручивает ему руки вновь.
— Да я по законам всех книг должен умереть! — рявкает невпопад Дазай, взбешённый и взвинченный собственной придурью. — Я должен!
— Дазай.
— Отстань! Отстань, Одасаку, я не…
Когда его начинает колотить дрожь, Ода настораживается. Но Дазай всё ещё пытается вырваться — выдрать себя с холста, испачканного кровью, — а потом и вовсе начинает задыхаться.
— Что с тобой случилось? — бормочет Ода, потерявшись враз. — Дазай.
— Я хочу умереть, — шипит тот, и его шатает. — Жизнь, Ода-сан, жизнь, жизнь!
Он говорит невпопад — паноптикум в бесконечности ума — и трясет головой. Несовпадение частей — не попадание в роль. Ода обводит взглядом разгром — на кухне — в человеке — и медленно выдыхает.
Пистолет валяется на полу.
— Тебе надо прилечь.
— Не вздумай, — Дазай дёргается неожиданно, — не вздумай сейчас быть добрым!
Его голос — свитое над пустошью пламя. Дым — страх, врезающийся в грудную клетку. Звонкий ужас. Сотни ночей без сна. Продуманная картинка мира — Ода внезапно вспоминает, как Дазай улыбнулся и сказал
мы были друзьями в другом мире.
— Пойдем, — говорит Ода, — тебе надо лечь и обработать голову.
Причем не только физически, думает он с тупой беспомощностью. Что-то есть там — в этой глупой голове. Был ли Дазай таким же ребёнком, как Рампо? Или как он сам, Ода? Как все десятки детей?
Никто не рождается жестоким — но все рождаются в крови.
— Нет, — Дазай давится воздухом, — не вздумай будь добрым, Одас… Ода-сан, не смей, я пристрелю тебя.
— Ты мог, — осторожно произносит Ода. — И не стал. Ты даже не думал об этом.
Дазай молчит.
— Моя способность не работала. Ты даже не думал стрелять в меня.
Дазай молчит.
— Почему я не могу умереть, — шепчет он мягко, как будто признаваясь и расписываясь.
Поражение.
— Потому что так, значит, надо, — Ода на всякий случай держит его крепко, не позволяя дёргаться, выворачиваться, крутиться.
Осторожно проводит сквозь осколки. Дазай кривит губы. Слова формируются — слова умирают. Омытые тишиной, они добредают до дивана, и Ода — прыжок веры — отпускает плечо Дазая. Тот не двигается. Просто сидит, мягкий и потерянный, и смотрит в никуда — в точку за заокеанской пустотой, известную лишь ему.
— Я принесу бинты и посмотрю, что с твоей головой, — роняет Ода.
— Много чего не так, — без улыбки отзывается Дазай. — Иди. Я понял, что вселенная сошла с ума. Куда мне бежать?
У Дазая манера такая — тревожно-смешная, сквозняком по ребрам, — говорить странными полузагадками. Вскрой слой смысла — и посыпятся конфетти, кости и ужасы жизни. Ода качает головой.
Когда он возвращается из ванной с аптечкой, тазом тёплой воды и полотенцем, Дазай всё ещё впаян в пространство. Притихший, он смотрит в потолок.
Череда простых действий: повернись; чуть нагнись; не больно? за шиворот натечет; левее; правее; откинь голову назад.
Дазай покладистый. Тёплый пластилин. Воск — вылепленная кукла, как в музее мадам Тюссо. У него густые ресницы и мелкие шрамы на висках. Как будто пуля рикошетом — как будто пуля случилась, ахнула и растворилась. Как будто время — в карты партию — всё ставило на кон, и всем была жизнь Дазая — и её раздавали по частям.
— Я постелю тебе в главной спальне, — сообщает Ода. Дазай дёргает правым плечом. Теперь его несчастная разбитая голова замотана, замазана и залита всем, что только можно. — Дазай.
— Я думаю, — сообщает он так, словно это новость, скандал, загадочная перестрелка с самим собой.
— О чем?
— О том, как бы перерезать себе горло в ванной. У тебя белая кафельная плитка? Некрасиво будет.
— И дорого вызывать уборщиков и полицию, — вежливо подыгрывает Ода. Он устал смертельно — как собака, которой сказали охраняй или пиздец, и он сидит, бесцельно, у ядерной бомбы и не может ничего с ней сделать.
Дазай закрывает глаза.
— Говорят же, — бормочет он, — что сестра и смерть — это близнецы. Знаешь эту греческую легенду? О том, как они придуриваются и к людям приходят? Мол, вот ты хороший человек, поэтому ты умрёшь, уснув.
Ода думает о всей побитой посуде. О желании выстрелить — и насмерть. Об умирающем хвосте кометы — стылая улыбка, — и словах ну, пристрели мне где-то, кроме этого бара, ладно?
То, что Дазай уснул, Ода понимает не сразу. Удивляется жутко, потому что Дазай соскользнул в сон резко и без предупреждения — и на диване. Диван старый, неудобный и скрипучий.
Дазай тоже такой — неудобный, не к месту, случайная часть декора. Случайный попутчик — долгий путь на поезде куда-то, где даже нет станций высадки.
Ода со вздохом уходит к себе и ищет плед. Будить Дазая не хочется — кто знает, не взовьется ли он вновь, не попытается ли натворить больше.
Вблизи Дазай оглушает безмятежной уязвимостью. Бинты растрепались. Открыли кусочки кожи на шее. Там выглядывает кривоватая линия шрама — пояс смерти, заглянувшей и вышедшей прочь.
Ода осторожно накрывает Дазая пледом, и тот что-то ворчит во сне.
Что ж, думает Ода, значит, работаем с этим.
///
Утром Дазая нет на диване — но есть в квартире.
На мгновение Ода приходит в ужас — вот и всё, лёг поспать, проснулся, а босс Портовой Мафии точно выстрелил себе в голову в ванной.
Но Дазай стоит на балконе и лениво курит.
Его волосы влажные. Вьются смешно на кончиках. Ода прикрывает за собой дверь, и они оказываются на тридцать шестом этаже, смотрящими на Йокогаму. Туман расхаживает по улочкам с такой высоты. Мир — на ладони, и мир — далеко-далеко. Окна — блестящие рты в неизвестность. Вдалеке гудят мигалки скорой помощи.
— Однажды мальчик проглотил вселенную, Ода-сан, — говорит Дазай. У него до странного хрупкие запястья. Ода — край случайного осознания, — понимает, что на нём нет бинтов.
Дым уползает в небо.
— Теперь в мальчике живёт целая вселенная, а что делать с ними обоими — неясно, — Дазай прикусывает фильтр сигареты. Кусачий дым — в глаза. — Вот такие дела.
Небо ворочается оттенками серого. Гонит один слой облаков — к другим. Дазай затягивается и выдыхает дым медленно. Он выглядит задумчивым и уставшим.
— Я не понимаю твоих загадок, — говорит Ода. Дазай хмыкает.
— Ты бы умер, если бы понял, — шутит он, но Ода думает о вселенных, и о баре. О разбитой голове, о прыжке вниз и о смерти, не желающей случаться. Он думает о книгах, где если злодей выживает — значит, это неспроста.
— Почему ты прыгнул? — спрашивает Ода.
— Потому что, — Дазай стряхивает пепел. Одна его рука лежит поверх другой, на запястье. — Я сделал всё, что должен был сделать. Это не моя история.
— У каждого человека есть своя история.
— Поэтично, — ветер дует Дазаю в лоб, и он морщится от прохлады. Переступает босыми ногами по полу. — Моя закончилась.
— И всё же ты жив, — осторожно замечает Ода.
— И всё же я жив, — соглашается Дазай спокойно. Встряхивает головой. — Ты мне все карты спутал, Одасаку. Ода-сан.
Ода облокачивается спиной об окно, кладёт локти на балку — Дазай скашивает на него на мгновение взгляд. Не задерживает его. В нём есть эта неприкаянность — стылая, печальная, — и Ода хмурится.
— Как ты узнал, что мои друзья называют меня Одасаку?
Взгляд Дазая — дуга неровная по облакам, по небу, — устремляется прочь. Он медленно моргает. Вздыхает.
— Я дал тебе все ответы.
— Ты сказал, что мы были друзьями.
— Ага. Головная боль, не так ли?
— Возможно, — уголки губ Дазая дёргаются в слабой улыбке, — но, значит, я знал тебя достаточно хорошо, чтобы увидеть что-то. Даже если ты головная боль.
— Возможно, — эхом повторяет Дазай. — Вот так и умирает главный герой. Никто не выигрывает.
Они молчат какое-то время. Дазай докуривает и — нахальность, нарушение закона, — отправляет бычок из окна лететь кому-то на голову.
— Ты любил меня, — сосредоточившись, произносит Ода, и Дазай хмыкает. — Что с тобой случилось?
— Мальчик проглотил вселенную, — повторяет Дазай, не отрицая ничего о любви.
Они возвращаются в квартиру. Дазай проводит кончиками пальцев по столу. Он кажется мягким. Изношенным, как что-то позабытое под кроватью — маленькая вещица, ныне бесполезная.
— Извини за посуду. Возмещу, как только вернусь на работу.
Изумление подтапливает грудную клетку мгновенно. Ода — одеревенеть, поняв всё и ничего, — замечает Дазая впервые. Облаченный в человечность, он хочет сбежать. Он хочет уйти — илистое дно мыслей, мрак головы-души — дуга истории, становящаяся кругом за линией горизонта, — и Ода перегораживает ему дорогу.
— Ты никуда не пойдешь.
— Пойду, — улыбка у Дазая сложена из пазлов и оттенков. Этим она и проста. Он чувствует так много, что всё оборачивается ничем — сплошной статичностью. — Мне пора на работу, а потом решать вопросы.
— Ты поправишься, а потом пойдешь на работу, — Ода склоняет голову набок. — Накахара доверил мне тебя.
Что-то смещается в Дазае при его упоминании. Он упирается костяшками пальцев в поверхность стола. Его плечи — провода, потерявшие напряжение, — опускаются. Как и взгляд.
— Чуя никогда не умел выбирать, за кем следовать, — говорит он невыносимо мягко, и Оду пробирает что-то сродне ужасу. — Преданный до смерти.
— Мальчик, — меняет тему Ода, потому что Дазай, кажется, и сплошная боль, и мягкость, и это неправильно — толкать кости к обрыву. — О котором ты сказал.
— Ой.
— Вселенная, которую он проглотил.
— Одасаку, — с едва слышным смехом отзывается Дазай, — я дал тебе все ответы. Ты понял, о чем я.
— О любви.
— И о ней, — соглашается Дазай с лёгкостью мертвеца, — потому что всякая Книга пишется с любовью. Иногда я думаю, что лучше было бы и без неё. Нет?
Они смотрят друг на друга в тишине. Она — крылья орла или дракона, или любого другого существа, — прячет их слова так, словно они произнесены.
Ода думает о светлом дне, когда его жизнь изменилась. Момент. Вспышка ясности: он поменяет карты и найдет другого себя. Озарение — вот для чего он был рождён.
Кафе. Ясное небо — и пара перьев в нём. Почти прозрачная белизна. Тепло так, что он снимает куртку. Оставляет её на спинке стула и ждёт свой заказ. Книга. Вырванные страницы. Он помнит сюжет, сжатый в эмоцию где-то в грудной клетке.
Автор всего сходит к нему.
Так меняется жизнь.
Ему почти двадцать. Может, двадцать и есть.
— Дазай, — говорит Ода, — в какой момент ты понял, что ты должен стать… этим?
Он не может упаковать — безразмерность — всеобъемность — все смыслы в одно слово. Дазай каким-то образом понимает, о чем Ода говорит.
— Ночью, — он медленно моргает. — Мне было… не знаю, может, шестнадцать. Чуе точно было шестнадцать, его друзья погибли, а я тебя ещё не встретил.
Ты никогда не встречал меня, хочет указать Ода, но Дазай прав: он знает. У него есть ответы.
— Вот и всё, — Дазай вздыхает. — Ты должен понимать, Одасаку. Мир, черновой и неполный, стоит до тех пор, пока лишь ограниченное количество людей… знает о том, что он такое. И я уже раскрыл карты троим людям.
— Думаю, Накахара и без тебя догадался.
Редкая улыбка — шире, проще, — освещает его лицо. Как будто он доволен и гордится, не зная даже об этом. Ода осторожно складывает этот факт о нём в новую стопку светлых листов.
— Невыносимый дурак. В другой жизни, может, я бы разрушил всё ради него, — Дазай смотрит на Оду так, что он слышит тонны и тонны слов, прожитых лишь одним из них — и не здесь, но где-то там, куда лучше не ходить. О чём лучше не грезить.
— Оно того стоило? — спрашивает Ода.
Дазай удивляется. Он выглядит по-настоящему, без подтекстов удивлённым.
— Любовь никогда не бывает напрасной, — говорит он медленно, недоверчиво. Покачивает головой на каждом слове. — Ты научил меня этому.
Ода не знает, как объяснить ему, что всё… не так просто. Ему тошно думать обо всех костях, с которыми Дазай спит по ночам. Обо всех призраках, которые живут в его голове. Злость тушится в нём медленно, выкипая.
— Я не учил тебя такому. Ты разрушил жизни людей.
— Я знаю, — Дазай моргает, — ты же не думаешь, что я не понимаю? Я в курсе, Ода-сан. И я бы пошел и разрушил больше, если бы это держало тебя в безопасности.
— Я вряд ли хотел, любая версия меня, чтобы люди страдали из-за меня. Даже косвенно, — осознание преследует его ударами в спину. В живот. Болит и жалит.
Дазай — вопиющая наглость, флёр раздражения, — закатывает глаза. Сдувает прядь волос.
— Одна вселенная, — говорит он, и гнев — вопящий и брошенный ребенок, — гудит в нём. Вибрирует в каждом вдохе. — Одна вселенная. Я эгоист, Ода-сан, если ты не заметил, и я далеко не хороший человек. Да, я захотел один мир, в котором ты жив и счастлив, и на своем месте. Плохо ли это? — Дазай повышает голос. — Ну, угадай что! Мне на этот раз нет дела. Ты ничего не поделаешь с этим, никогда, потому что я замарал руки ради тебя, и я не жалею, и…
Когда Ода притягивает его к себе, расстояние — складка на ткани — разбивается. Дазай — разбивается. Он дрожит — дежавю ночи, но светло от серости, — и Ода чувствует каждый вдох кожей. Дазай задыхается, давясь словами.
— Я знаю.
— Ты не знаешь, — выдавливает Дазай, — на что я бы пошел ради тебя. Я был создан, чтобы спасти тебя. Я люблю тебя, и это хуже всего.
Он утыкается лбом в сгиб плеча Оды, и тот — милосердие из понимания, — гладит его по спине.
— Я просто хотел, — шепчет Дазай разбито, — чтобы ты был счастлив.
Ода закрывает глаза, и его сердце болит — за Акутагаву, за того мальчика из Мафии, за Накахару, за Гин. За Дазая.
В конце концов, некому было научить его любви из первых рук — а не вот так, глядя из-за стекла. Прозрачного и чистого — но всё ещё из-за стекла.
— Я знаю, — бормочет Ода, — я знаю.
///
Остаток дня они проводят в тишине.
Дазай бродит по квартире. Лежит, завернувшись в плед. Наблюдает туманным взглядом за Одой — непрерывная линия, красная нить, — а потом закрывает глаза. Открывает. Обескровленный эмоциями, он молчит.
— Ты пьёшь ромашковый чай? — спрашивает Ода ближе к вечеру, и Дазай — вспышка разочарования — закрывает глаза.
— Нет, — говорит он. Мучительная пауза. — Аллергия.
— О, — он не знал, — я не знал.
— Ты не знал, — несчастно повторяет Дазай, как будто осознавая всё разом. Сходя с рельс — суматоха мыслей в вагонах-эмоциях, — и спотыкаясь о себя же.
— Дазай, — повторяет Ода. Он думает о вселенных, о жизни и неверном рыжеватом свете в баре. Он думает о смерти, о прощении и о рождении. — Тогда чёрный чай?
Дазай кивает.
Он всё ещё без бинтов.
Ода не знает, что и думать об этом. Пытается ли Дазай вывернуться всеми уязвимостями во имя искренности? Неумелой, ненужной, смешной — но искренности?
Или он просто добрел до той грани равнодушия, когда нет дела — какой ты и что с тобой?
— Я подумал, — голос у Дазая — блеклость и потёртость. Крылья бабочки, что лишились цветов. Кто-то стёр всю краску. — Об Агентстве.
Ода моргает.
— Портовая Мафия заключит с вами договор, — Дазай вертит кружку с чаем в руках. — У меня одно условие.
— Ты не умираешь.
За окном звёзды просыпаются и дарят умерший свет тем, кто не знает, что многие из них — мертвецы.
— Так работает мир, — Дазай делает глоток. Ода сжимает кружку в ладонях. — Когда всё закончится… по-настоящему закончится, ты дашь мне умереть.
— А если я не хочу?
Вместо улыбки Дазай лишь устало смотрит на него. Вблизи Ода — осознание взрывом, ослепительным и смертоносным, — замечает, что у Дазая глаза не чёрные. Они просто карие — с зелёной крапинкой, едва различимой, исчезающей.
— Спасай людей, — говорит вдруг Дазай, не к месту и не вовремя, — потому что свет гораздо красивее. Я спас тебя. Мне достаточно, Ода-сан.
— Я не хочу, чтобы ты умирал, — повторяет Ода. Он всё ещё ненавидит то, что Дазай сотворил. Презирает все его методы, всю его жестокость — и он никогда не сможет простить его за причиненное зло.
Как никто из родственников его жертв не сможет простить его, Оду Сакуноске, за причиненное им зло.
Всё циклично.
— Ода-сан, я не думаю…
— Одасаку, — говорит он, не позволяя мыслям обработать чувства. Они сложные — они на потом, на долгие и бессонные ночи. Весь клубок — все переплетения.
Дазай, кажется, перестает на секунду дышать.
— Нет, — его голос деревянный и далёкий, — не будь со мной добрым. Не вздумай даже. Я тебя разочаровал.
— Да, — соглашается Ода, — но я люблю давать людям вторые шансы.
— Я свой потратил и…
— Не здесь, — он осаживает его одним взглядом. Цепляет невидимыми крючками к земле. — Не со мной.
Дазай качает головой.
— Я плохой человек.
— Не сомневаюсь. У меня на руках множество доказательств, не беспокойся.
Он тихо и несчастно фыркает. Его пальцы поглаживают ободок кружки.
— Мальчик глотает вселенную, — говорит Дазай, и Ода знает.
Он удерживает кружку в одной руке и наклоняется к Дазаю — медленное, осторожное движение.
Что-то тот он — незнакомство с изнанкой — увидел в Дазае. Увидел, заприметил и захотел сохранить. Спасти.
Этот Дазай — другой, уже выросший и едва ли сознающий свою человечность.
Но и Ода — другой.
Они настолько другие, что это всё упрощает.
Он прижимает мягкий поцелуй ко лбу Дазая, и тот — действительно — не дышит. Его глаза широко распахнуты. Они карие, без всяких загадочных кровавых отливов, без топкой черноты.
Просто карие.
Ода не любит его — ещё нет. Может, их любовь никогда не будет равноценной. Никогда целостной.
Он не знает.
Но он хочет узнать.
— И мальчик выживает, — говорит Ода.
Дазай смотрит на него в тишине.
Хрупкость — бриллиантовая.
Всему ещё лишь предстоить быть сказанным — и рассказанным.
///
Последняя страница пуста.
— Рад, что мы пришли к соглашению, — произносит Фукузава на первой официальной встрече Агентства и Портовой Мафии.
Дазай мычит. Шесть часов, куча бумаг, три разгоряченных спора — небо уже алеет гранатовым, и все устали. Дазай выглядит до странного довольным.
Две недели он спал на диване Оды, покупал тарелки — ужасные и вычурные, — и говорил о том, как у драконов нет лопаток. Странный, странный юноша — Ода им неохотно очарован.
Дазай что-то придумал за те две недели своего падения — с верхушки власти в человечность, — и теперь готов действовать. Он ничего не сказал, но Ода учится его читать — он знает.
— Надеюсь, что сотрудничество будет плодотворным, — вежливо отзывается Дазай, — и обе наших организации справятся с любым хаосом.
Скользит взглядом по Оде.
Я занимал твое место там, сказал Дазай, не уточняя, и Ода понял. Он пожалел, что понял.
Было ли это мучительно — помнить то, чего никогда не случалось?
— До свидания, господин Фукузава, Куникида-сан. Ода-сан, — говорит Дазай, поднявшись. Накахара чуть-чуть закатывает глаза. — Пошли, Чуя, у нас куча дел!
Вот, что слышит Ода: до встречи.
Вот, что слышит Ода: и мальчик пытается.
Последняя страница пуста.
Но и это не навсегда.