Work Text:
— Буш баш, — Вахит выплёвывает окурок под ноги, раздражённо кривит губы. Щёки и уши алеют на ветру, шапка ничего не прикрывает, а месяц май уже давно прошёл.
Валера втыкает в землю. Ещё вчерашнюю черноту тротуара замело снегом всего за ночь, под ногами стоптанное детьми и взрослыми скользкое полотно. В кедах уже особо не походишь, развалятся за секунду — только это не главная проблема. Даже то, что на кедах всё ещё остались пятна крови не проблема, как синяки по телу и заплывающий глаз. Он не знает, что ответить и надо ли вообще отвечать. С татарским у него неважно, никак, если быть точным, но даже так он знает, что хорошим мальчиком его вряд ли назвали.
— Сам ты, Ваха… буш баш.
Да и с чего его таким называть? Снова встрял в разборки с низовскими из-за дурного языка. Получил дай боже, на него сразу двое накинулись когда он мимо ларька проходил. Сам тоже в долгу не остался, но легче от этого не становилось. Они с Вахитом про это уже говорили, нужно нарываться меньше. В холода Кащей собирается как следует Низов проучить, а до того не стоит нарываться.
Вдалеке разрывается школьный звонок: скорлупа скоро полетит с уроков на сборы, чтобы успеть к шестичасовому диснею в ящике. Они не двигаются. Для них момент останавливается за минуту до школьного звонка. Валера чувствует как печёт шею и как лицо пульсирует от боли. На Вахита не смотрит, но тоже чувствует как его взгляд сверлит лицо. Брови почти наверняка сведены к переносится, рот недовольно скривлён, как проволока в лампочке.
В пору пожалеть о своём длинном языке и коротком уме, но о глупостях не жалеют. Пацаны вообще не жалеют, не боятся: ни тумаков, ни мусоров, ни нагоняя от авторов. Но ощущать на себе этот взгляд Вахита, знать, что он недоволен и разочарован… Валера не жалеет и не боится, но чувствует, будто его засунули в щель между гаражами. Неудобно, неуютно и кажется, что с каждой секундой эта щель сужается всё сильнее.
— Ты хоть значение знаешь, дура?
Вахит звучит устало, но беззлобно. Валера ему друг и нерадивый ребёнок, ещё воспитывать и воспитывать. Будто он ему ещё скорлупа, только пришился и ничего толком не знает и не соображает.
— Твоё второе имя, — Валера морщит нос, резко поднимает взгляд к чужому лицу и проваливается в черноту.
Про это говорил Пальто, когда переводил им голос из британского космоса с той дурацкой пластинки? Главное управление Валере Турбо.
Ты нас слышишь, Валера Турбо?
Ты нас слышишь?
Валера не слышит главное управление и ничего не отвечает, только смотрит, как Вахит дёргает плечом в сторону остановки.
— Дурак ты, Турбо, — бросает он. — Погнали, пожрём чего перед сборами. А с ними потом решим. И с тобой тоже.
Валера слушает и повинуется. Крысолов поймал его и ведёт есть эчпочмаки. Картавые согласные застревают в голове сильнее пластинок Дэвида Боуи.
Валера чувствует едкий табачный запах только подходя к двери. Понятия, конечно, важны, но пропустить по сигарете на дискотеке — святое. Это даже Владимир Ильич одобрил бы, так ему говорил Кащей ещё пару лет назад.
Он толкает дверь во внутрь. Скорлупа испуганно бросает сигареты в раковины и унитазы, стряхивает невидимую пыль с одежды. Валера кривит лицо в улыбке. Скорлупа понимает, что это не менты и расслабляется. А потом Валера роняет в воздух резкое «кыш» и через секунду в туалете остаются только он и табачный запах.
С первого этажа доносится вой Пугачёвой с той самой песней из «Ну, погоди!» про розы. Он чиркает спичкой по коробку, тащит из мятой пачки предпоследнюю Яву, фыркает под нос. Пугачёва ему никогда особо не нравилась. Так, проходняк, который все вокруг не могут снять с повтора. Наша Алла почти как заморский Боуи, тот поди тоже из телевизора не вылезает и так же достал какого-нибудь Вернона из Дублина. Не могут же они все там любить что-то такое же бездарное?
Валера выдыхает горький дым в сторону распахнутого окна, стряхивает пепел прямо на подоконник. Вовремя он сбежал курить — Ритка точно потащила бы его танцевать, под Пугачёву хуже смерти. Оглядывает дымный туалет: зеркала заляпаны мыльными разводами, отпечатками пальцев и высохшими водными каплями. Из кабинок тянет слабым запахом хлорки. Кафель рядом с дверью пошёл трещинами, месяц назад тут столкнулись домбытовские с универсамом. Валеры в тот день не было: свалился с температурой, после того как они с Вахитом полночи гоняли низовских по холоду. Мелкий Марат ему потом все уши прожужжал: он такое пропустил! А Валера подумал, главное не пропустил сборы с Кащеем, остальное пережить можно.
Под конец песни входная дверь скрипит. Сигарета не успевает полностью истлеть, а Валера — испугаться и спрятаться. Чёрная шапка быстро показывается из-за двери, а меньше чем через секунду появляется весь Вахит.
— Чё, курить — здоровью вредить, да? — с улыбкой говорит он и прикрывает за собой дверь.
Валера возвращает ему улыбку, протягивает последнюю Яву в пачке. Вахит качает головой.
— Бросай свою херню, — говорит он. — У меня Монте-Кристо есть.
С этими словами он достаёт из кармана новенькую белую пачку с красным треугольником. Валера восхищённо присвистывает.
— Откуда?
— У чушпанов отмутил, — отмахивается он, вытаскивая сигарету из пачки.
Ява летит вниз без сожалений. Валера бы с удовольствием выбросил всю оставшуюся пачку, но едва ли ему перепадёт больше одной, да и та — потому что они хорошие друзья.
Курят молча. Снизу доносится новая песня Мираж и обрывки разговоров из-за двери: техничка и проверяющие. Как будто от них когда-то бывали проблемы!
— Ты, кстати, слышал чего Жилка учудили? — внезапно спрашивает Вахит. Валера качает головой, за новостями в последнее время он следит плохо. — Они глухонемого отпиздили, а тот с уличными был. Он типа просто дорогу спрашивал, а они его…
Валера непонимающе хмурится:
— Это как?
— Ну типа, — Вахит зажимает сигарету между зубами, начинает махать руками рядом с головой и перед носом, выпучивает глаза прямо на Валеру. Дым выдыхает через нос. — На своём, руками. И вот. Его хайдеровские избили, подумали нашли лоха. Деньги вытащили у него, рублей десять что ли. А потом оказалось, что это не чушпан, а чей-то брат. То ли такташеских, то ли домбытовских. Мало того, что менты подключились, ещё и улица начала.
— Да… дела, — задумчиво тянет Валера, в очередной раз затягиваясь сигаретой, но затягивается слишком сильно. Давится дымом и громко кашляет, воробьи с дерева напротив начинают возмущённо чирикать.
— Ты чего, у скорлупы нахватался? — Вахит от души хлопает его по спине.
Валера начинает кашлять ещё сильнее и в оконцовке роняет сигарету в окно. Глаза раскраснелись, в уголках собрались мелкие слезинки. Валера думает, хорошо, что синяки от низовских уже прошли. Было бы больнее.
— Возвращаемся. Домой скоро, — говорит он, кивая на дверь.
Прежде чем уйти назад, Вахит отдаёт ему половину из пачки.
— На чёрный день. Только осторожнее будь, — говорит он и, немного подумав, добавляет, — туган.
Прежде чем Валера успевает спросить, что это значит, Вахит скрывается за дверью.
Они окапываются у Вахита в самые страшные морозы этой зимы. Отца командировали в Набережные Челны на две недели, а мать поехала за ним, даром что не работает. Оставила для сына кастрюлю баурсака и такую же со щами.
— Не помрёшь, — сказала она на прощание и закрыла дверь.
Валера стремительно уничтожает первую кастрюлю уже третий день. Вахит пялится как тот ест, изредка подливает остывший кофе в кружку.
— Кащей говорил, что никаких сборов не будет в холода, — задумчиво тянет он. Валера облизывает сладкие пальцы, разглядывает кофейные разводы у края кружки.
— Ну ещё бы. Дураков нет.
— Нет ли?
Валера пожимает плечами.
— Не наше дело.
Вахит смотрит в свою опустевшую кружку, смотрит в такую же у Валеры. Подхватывает обе со стола и ставит в раковину, к таким же грязным тарелкам и ложкам. С посудой потом разберётся. Не волк, в лес не убежит.
— Пошли телек посмотрим, — говорит он, выходя из кухни в сторону зала.
— Да там ничего хорошего, одни новости или другая херня, — лениво тянет Валера, выползая из-за стола следом. В коридоре они пихаются локтями перед дверьми в зал: то ли чтобы не замёрзнуть, то ли потому что в узком пространстве не понимают куда деть руки-ноги-плечи. Валера разворачивается лицом к зеркалу рядом с ванной. Вахит поворачивается к нему следом. Щёки от недавней потасовки краснеют. Валера быстро облизывает губы.
— И чтобы твоя мама про нас сказала? — весело спрашивает он.
На несколько секунд Вахит задумывается. Первое, что приходит в голову — что они два балбеса и давно пора взяться за ум. За учёбу или нормальную работу. А они всё: улица, улица.
Что им даст улица через несколько лет? Вахит не знает. Но вряд ли учёба или нормальная работа дали бы ему то, что он хотел.
А улица дала. Валера стоит совсем рядом, касается плечом его плеча. Он чувствует тепло чужого тела, запах Явы и сладости.
— Таш теш, — говорит Вахит, показывая пальцем на него. Валера следит за кончиком указательного пальца, когда тот тыкает в его отражение в зеркале. — Таш йодрык, — продолжает он, показывая на себя.
— И чё это значит?
Они поворачиваются друг к другу почти синхронно, задержка — доля секунды. Валера смотрит в его чёрные глаза, цвет как у того котёнка из соседнего подъезда. Только вряд ли котёнок так держит удар и так тепло смотрит. Разве что глаза выцарапает и лицо съест, если при нём помереть. Вахит осторожно проводит по месту, где раньше был синяк от низовских, самыми кончиками пальцев. Вдоль спины ползут мурашки, а в горле пересыхает.
Холодный зимний ветер раздувает шторы рядом с балконной дверью, когда они с Валерой сталкиваются губами.
Вода с кухонного крана капает в пустую кружку из-под кофе. Валера думает: планета Земля голубая, а он ничего не может с этим сделать — и кладёт ладони Вахиту на плечи.